Things aren't always what they seem to be

Шумный, немного прохладный воздух Чикаго приятно обдувал короткие волосы Уиллера, облегчая жар от очень яркого апрельского солнца. Майк уже и не помнил, когда он гулял в такую погоду на улице, да ещё и с кем-то. За последние пару лет он стал чем-то похож на вампира; не выходил особо из дома, избегал солнца, толком не ел и мало спал. Оживление давалось с лёгкой тревогой в груди, и, видимо, она не отстанет от него ещё некоторое время. Майкл чувствовал, что может справляться с ней, по крайней мере, когда Уилл рядом. А по мере его работы над собой, сможет справляться и сам, если и вовсе не избавится от неё. Байерс вёл его по улочкам между высоток к одной из своих любимых кофейнь. Честно говоря, Уиллер переступил через себя, согласившись на это, надеясь, что они там будут только пить кофе. В купе с его сложностью в нахождении среди кучи людей, дополнительной сложностью было есть на глазах у других людей. Майк никогда в своей жизни не ел особо хорошо; по разным причинам. Если в детстве/юношестве это было чем-то несерьёзным, типо погружения в ДнД компанию, плохого настроения или ещё чего-то такое, то в период взрослой жизни все немного переменилось. Живя один, Майк, к собственному стыду, так и не научился нормальной, "взрослой" самостоятельности в плане быта. И так как за его питанием никто не следил, чаще всего это было либо что-то на скорую руку, либо покупное, а позже голод стал периодически затыкаться сигаретами. Это, конечно, вообще не шло на пользу ни его физическим, ни психологическим ощущениям. Когда на него стало накатывать депрессивное состояние он решил, что не заслуживает еды. Что он и так недалёк от скелета, тогда, почему бы ему и не стать им, в какой-то момент? И хоть собственная худощавость всегда заставляла его комплексовать, а в депрессивный эпизод он совсем ненавидел её, но специально усугублял ситуацию, закручиваясь в самоненависти. Уилл, возможно, заметил, что тот не очень хорошо ест. Возможно, поэтому и решил повести его в свою любимую кофейню. Может, он думает, что другую еду Уиллер будет есть более охотно. Но правда в том, что Уилл, готовит великолепно – просто Майку правда тяжело есть, обычно. До сих пор. Может, эта проблема серьёзнее, чем ему кажется. Солнечные лучи делали кожаную куртку на Уилле ещё ярче. Сам же Уилл вдохновлённо рассказывал об улицах Чикаго; ведь он тут не только живёт, он и учился здесь. Было видно, как Байерсу нравится город – как он здесь раскрылся, расцвёл, точно одуванчик под лучами соднца. Он сам в некотором роде был солнцем – тёплый, светлый, яркий. Майку всегда было интересно... – Почему именно жёлтый цвет? – М? – Уилл немного не услышал друга, будучи увлечённым своим рассказом. Глаза его светились янтарём в лучах солнца. – Ты спросил, почему жёлтый цвет? – Да. Это же твой любимый цвет, не так ли? – Ну, да. Трудно не заметить. – как бы в знак подтверждения, Уилл пожал плечами, облачёнными в жёлтую куртку. – Если вспомнить, ты и в детстве любил этот цвет. – Да-а, есть такое. Вообще, я думал об этом, и как человек, знающий о теории цвета... – ещё интереснее, чем просто слушать Уильяма, было интересно слушать его речь о том, в чём он разбирается. – Жёлтый – это цвет, конечно же, солнца, тепла и богатства. Так же цвет разума, мудрости и правды. – Хм, Уилл Премудрый. – улыбаясь, озвучил Майк. – Да-да, это забавно. – задумчиво смотря куда-то в небо, щурясь на один глаз, шатен добавил. – Даже Божеством у моего клирика был Латандер. Ну а, вообще, мне просто приятно смотреть на жёлтый цвет. К тому же, он мне идёт. – Не могу не согласиться. – чуть щурясь от солнца, Майк с улыбкой смотрел на друга. Тот сам жеманно улыбнулся, увидев его улыбку. – Хочешь, расскажу про твой любимый цвет? – Мой любимый цвет? – Ну да. Синий же, не так ли? – ...Наверное, да. Хотя я не думаю о нём, как о любимом. Просто чаще всего на него глаз падает. – Это говорит само за себя. Синий – цвет воды, веры и духовности. Цвет тихой силы. – Ну, тут со мной не вяжется. – хмыкнув, ответил Майк. Уилл посмотрел на него, сведя брови к переносице. – В более тёмных оттенках, синий внушает нам печаль, страх и потерянность... – Майкл встретился взглядом с другом, внимательно слушая того. – Так и жёлтый, если его затемнить, станет отождествлять собой обман, недоверие и безумие. – кажется, Уилл и сам в это верил, иначе его взгляд не был бы таким серьёзным. Но он быстро улыбнулся, похлопав брюнета по плечу. – Просто сейчас ты в тёмной эре своего цвета. Кстати, мы пришли! Кафе "Douceur" слегка посмешило Майка своим изощрённым названием, потому что вид у неё был вполне обычный. Приятный, светлый интерьер, отдающий рококо и прочей сельской французской романтикой, но больше в духе жилища чьей-то бабушки. Это создавало какую-то домашнюю атмосферу, как будто они снова в Хоукинсе, а не в Чикаго. Из-за своей винтажности оно, кажется, было не самым популярным; кроме них с Уиллом здесь только два одиночки, да старушка, мирно сидящая за стойкой. Завидев Байерса, она, однако, оживилась, отложив газету, да и парень со светящейся улыбкой пошёл навстречу к ней. – Уильям, милок, рада тебя видеть! – она раскрыла руки для объятий, для которых Уильям нагнулся, дабы через стойку дотянуться до пожилой женщины. Майк такой картины совсем не ожидал, поэтому неловко стоял на месте, пока они обнимались. – И я рад вас видеть, мисс Дороти. – выйдя из объятий, Уилл опёрся рукой о стойку. – Как вы, как ваши дела? – Да всё так же, милок. Солнышко, вот, приходит, моим коленям полегче. – деловито поправляя свой фартук и волосы, дама поинтересовалась. – Тебе как обычно же, да? – Да, и ещё. – он протянул руку в сторону Уиллера, который и не думал, что про него вспомнят. – Для этого молодого человека; то же самое, но сахара в два раза меньше. Пожилая женщина прошлась заинтересованным взглядом по объекту внимания, от чего Майклу стало неловко. – А тебя как звать, милок? – как будто имело значение, как его зовут, но уж такие они – энергичные старушки. – М-Майк. – неловко выдал он, смущённый тем, что всё внимание на него. Он кинул взгляд на лицо Уилла, который по-доброму усмехнулся, видя его ступор. – Мой старый друг. Приехал ко мне в гости. – продолжил за него Байерс, чем снял немного напряжения. – О-о, тот самый? Хорошо, что встретились. – улыбнувшись Уиллеру, женщина отвернулась от них, видимо, принявшись за приготовление неизвестно чего. Уилл, кажется, и не собирался идти к столику, продолжая стоять там же. Майк решил подойти к нему, наконец. – Уилл про тебя говорил, Майк, он очень ценит своих друзей. Как тебе Чикаго? – Интересно. Я нечасто бываю в таких больших городах. – довольно тихо и сжато отвечал брюнет, всё ещё смущаясь. Особенно, понимания, что Уилл достаточно рассказывал про него кому-то, чтобы его имя запомнили. Конечно, это всего лишь доброжелательная старушка, но он правда был не готов вот так сразу контактировать с незнакомыми людьми и испытывать столько внимания. – Чикаго замечательный город. Хотя в начале, когда я сюда переехала, ещё в 40-ых, он мне совсем не нравился; казался таким жёстким и грубым. Но вот, мы с мужем смогли открыть тут кофейню; сделали всё по своему, и с ней город стал мне роднее. – Для меня он тоже роднее с вашей кофейней, мисс Дороти. – добавил Уилл, посмотрев на друга. Старушка весело хихикнула, продолжая шуршать, теперь у витрины. – Мы всегда тебе рады здесь, Уилл. Как у тебя самого дела? – выкладывая два куска чизкейка на тарелку, поинтересовалась она. – Ты давно к нам не заглядывал, хотя говорил, что у тебя отпуск. – ...К сожалению, и в следующий раз нескоро загляну. – Почему же? – Я временно поживу в Индианаполисе. Захотелось немного обстановку сменить. – Охох, молодёжь... Ну хорошо, всё равно возвращайся, будем ждать. – поставивив на стойку две чашки кофе с сердечками, старушка поставила ещё и тарелку с чизкейками и двумя приборами. – Десерты за счёт заведения, угощайтесь. – Ой, ладно вам, что вы. – взяв кружки, Уиллер стал отходить к столику у окна. – Когда я вам ещё выручку принесу? – Не говори ерунды и угощайся. В следующий раз заплатить успеешь. – взглянув на Уиллера, женщина с ожидающим взглядом кивнула ему в сторону тарелки. Сообразив, что от него хотят, Майкл взял её, бегая глазами по пожилому лицу. – С-спасибо, большое. – получив в ответ одобрительный кивок, он пошёл в сторону Уилла. Они устроились за столиком друг напротив друга, параллельно окну. – Извини, что не спросил, что ты хочешь, но ты просто обязан попробовать именно этот рецепт. – взяв чашку в руки, шатен с наслаждением отпил из неё, после чего довольно промычал с закрытыми глазами. – Просто невероятно. Я не знаю, как у неё это получается, но это невероятно. Майк последовал примеру друга, отпив из своей чашечки. Вкус напитка и вправду поражал; очень выраженный кофейный, и, в то же время, сливочный вкус. – И вправду вкусно. – улыбнувшись, Майк осторожно поставил чашку обратно. – Очень вкусный кофе. – Самый вкусный американо со сливками. И это при том, что кофейня далеко не дорогая. – взяв вилку, парень отломил кусочек от чизкейка и понёс его к своему рту, съедая. – М-м, Боже. Я думал взять десерт, но не решился: сама судьба решила дать. – Сладкое любишь? – глупый вопрос, но уж больно довольное и кайфующее лицо сейчас было у Байерса. Уиллеру было приятно видеть его таким. – Да-а... Но оно вредное, так что, много не поешь. – отпив ещё кофе, парень зачерпнул себе ещё один кусочек. – Хотя сейчас подходящее время, чтобы побаловать себя, потом нормально пообедаем ещё. Ты тоже попробуй. – указывая на второй кусок, Уилл с ожиданием посмотрел на друга. Майкл не очень этого хотел, но отцепил себе кусочек, положив его в рот. Нежная солёная карамель и корж. Очень сладко, он давно такого не ел. – Вкусный. Но сладковат для меня. – Не хочешь дальше есть его? – Нет, то есть... Не хочу, да, но не потому, что он очень сладкий, а потому что я не очень хочу есть. Уилл анализирующе посмотрел на него. Пожимая губами, он вздохнул, видимо, собираясь сказать что-то, что не сказал раньше. – Ты очень мало ешь, Майк. – негромко начал он, сложив руки. – Сначала я решил, что у тебя так лишь порой, но у тебя так каждый раз. Почему, Майк? Не зная, что ответить Байерсу, Уиллер отвечал как есть, потому что оно было правдой. – Я просто не голоден. – Я не верю, что ты не чувствуешь голода, когда ешь так мало. – взгляд Уилла настороженный, в самой глубине – взволнованный. Майк сглатывает, по привычке начав теребить свои пальцы. – Но, это правда. В какой-то степени... – он правда хочет объяснить ему, но Майклу уже стыдно за то, что он сам ещё не попытался что-то сделать со своей странностью. – Я всегда ел не особо много, если помнишь. И мне совсем не сложно пропустить 1-2 приёма пищи, или даже весь день. – всё это казалось ему такой глупостью прямо сейчас, что продолжать не хотелось, но он уже смирился, что Уильям будет знать о всём, за что ему стыдно. – И, знаешь, когда я стал жить один, как раз так постоянно и происходило. А когда у меня... Всё пошло по наклонной, я хотел хоть как-то контролировать свою жизнь, и самое простое что я мог контролировать – это еда. Точнее её отсутствие. В какой-то момент я решил, что и вовсе пищи не заслуживаю. А когда у меня сводило желудок от боли, я думал, что так мне и надо. – Майк осторожно поднял глаза на друга. Взгляд у того был не то что обеспокоенный; Уилл был в тихом ужасе, и, каким бы спокойным не пытался оставаться, руки у него тоже подрагивали. Пока он ещё ничего не ответил, Уиллер решил договорить. – Из-за всего этого, я, в каком-то смысле, всегда голоден, и в то же время нет. Мне просто мало надо, чтобы почувствовать сытость. – видя, что Байерс был всё ещё в ужасе, парень и сам стал переживать. – Уилл? Тишина. Тяжёлый вздох. Руки шатена ложатся, на, что удивительно, неподвижные руки Майка. – У тебя не будет сил на контроль своей жизни, если ты не будешь есть. – тихо и удивительно спокойно заговорил Уилл, хотя подрагивание в голосе ощущалось. – И у тебя в принципе не будет возможности жить, если ты не будешь есть. Поэтому, пожалуйста, поешь. Майк сжимал и разжимал губы, не имея сил ни отказаться, ни сделать то, о чём его попросили. Уилл, кажется, понял это, поэтому смягчился, взяв чужие руки в свои и начав их поглаживать большими пальцами. – Тебе неприятно есть в общественном месте? – брюнет кивнул, но всё равно дополнил. – Это глупо, я знаю... – Нет, нет, вовсе нет. – задумавшись о чём-то, Уильям молча продолжал водить пальцами по чужим ладоням, кажется, даже не замечая этого. – Я попрошу Дороти завернуть нам с собой. А пообедаем у меня дома. Что тебе было бы максимально комфортно есть? Даже такой вопрос казался сложным Уиллеру, но он, на удивление, быстро ответил. – Думаю, пасту? Болоньезе? – Уилл на это слабо улыбнулся. – Хорошо, я приготовлю. И, Майк... Не хочу, чтобы тебе казалось, что я давлю на тебя или заставляю, но это правда серьёзная тема. Поэтому, чем раньше ты даже сам начнёшь для себя осознавать её важность и нормально питаться, тем меньше мне придётся следить за тобой в этом плане. Хорошо? – Да, хорошо, я пониманию. – утвердительно кивая, Майк тихо добавил. – Спасибо, что заботишься обо мне. В ответ он получил добрую, благодарную улыбку. Оставшееся кофепитие они провели в тишине, и Уиллеру, на самом деле, было в этом комфортно. Тем более, что оно продлилось недолго; уже довольно скоро они закончили со своим кофе, и Уильям понёс всё старушке Дороти, заодно попросив упаковать второй чизкейк с собой. Майкл был немного поражён самим собой; он был уверен, что расклеится от того, что они подняли ещё одну его странную проблему. Однако сейчас он ощущал себя довольно спокойно, будто стыд в нём наконец-то начали затмевать чувства признательности и благодарности. Может, он, как бы странно ни звучало, начинает привыкать к Уиллу. Да и к себе тоже. *** После кофейни они вернулись к Ульяму, где тот приготовил очередной самый простой шедевр кулинарии. Майк поел, и даже с удовольствием. Ему было явно легче, хотя бы потому, что он обозначил свою проблему и услышал нужные ему слова. После обеда они сразу поехали к Чикагскому институту искусств, на который имели очень большие планы. Кроме собственной выставки, Уилл крайне настаивал на посещении постоянной коллекции музея. Майк был совсем не против, ведь знал, что идёт с отличным гидом, который объяснит ему даже самое непонятное или самое простое в искусстве. Кажется, находиться среди людей не так тревожно, как ему казалось. Чем дольше он пребывал с Уиллом в этом городе, тем легче ему дышалось. Даже легче, чем одному, но в куда более маленьком Индианаполисе. Возможно, так на него действовали постоянные разговоры Уилла. Его друг очень приятный рассказчик, и очень забавно теперь думать о том, что в детстве и отрочестве они были на ровно противоположных позициях. И Майк ещё ни разу не пожалел о своей позиции слушателя. Коллекция музея действительно поражала всякое воображение. Уиллер не сильно разбирался в искусстве, и знал, наверное, только самые известные из экспонатов, но выставка всё равно по-хорошему поразила его – прежде всего, своим разнообразием. Различная скульптура, живопись самых разных жанров и стилей, своих художников и из-за границы, ещё и очень разных исторических периодов. Не смотря на то, что он правда мало что понимал и чувствовал от этого, он старался всматриваться и рассуждать, дискутировать с Уиллом о том или ином произведении. Ему хотелось понять своего друга, который с неподдельной страстью глядел на всё это богатство культуры. Что-то, конечно, впечатляло и не просвещённого Уиллера: скульптуры древнегреческой эпохи и схожие с ними, масштабные картины, написанные в академическом стиле. Но всё то впечатляло даже больше из-за уровня мастерства, из-за которого обычному человеку было очевидно, как сложно было создать что-то такое. Остальное мало резонировало с душой Майкла; хотя импрессионисты порой напоминали то, что он видел в квартире у Уилла, или некоторые произведения современного искусства и поп-арта. И всё равно, интереснее, чем смотреть на сами картины и другие объекты, было интересно слушать, что Байерс рассказывает о них, как он рассказывает, и видеть, как вдохновлённо у него горят глаза. Единственным, что действительно зацепило брюнета, стали работы Эдварда Хоппера. С точки зрения исполнения, они были явно не самыми сложными в этом музее, и сюжеты их были не самые замысловатые. Но композиции, цвет и свет на картинах... Считывались как что-то притягательное и ранее невиденное. Полотна выглядели как кадры из неизвестного Уиллеру кино. И изображались на них либо одинокие люди в довольно открытом и пустом помещении, либо одинокие дома на пустынных пейзажах. Видимо, темой и зацепили Майка работы творца – темой одиночества и пустоты. Так ясно он чувствовал происходящее на них; какие-то сюжеты он проживал сам, какие-то доводилось придумывать самому, или видеть в странных снах. Изображения вообще поразительно балансировали на ощущении реальности и сновидения. – Нравится? – поинтересовался у него Уилл, когда Майк уже некоторое время всматривался в "Комнату в Нью-Йорке". – М-м, да, думаю. – переместив свой взгляд на Байерса, он спросил. – А что? – Просто обычно, когда я начинаю тебе подробный рассказ о произведении, ты смотришь то на меня, то на него, а здесь ты вообще взгляда от картин не отрывал. – улыбнувшись, шатен перевёл взгляд на полотно. – Мне тоже Эдвард Хоппер нравится, но я больше по чему-то, м-м... Более светлому, что-ли. Тёплому. – Ну, тут же как раз светло, и цвета тёплые: жёлтый, коричневый, красный. Очень контрастируют с чёрным. – Я имею в виду тёплые сюжеты. Ну или, если мрачно, то с какой-то эпической или исторической точки зрения. А здесь абсолютное одиночество и отстранённость двух людей в одном помещении. Они и несвободны и одиноки. Мне кажется, это самое страшное, что может быть в отношениях. Точнее, я даже не понимаю, какие могут быть отношения в подобной ситуации. Задумавшись над словами Уильяма, как будто это было чем-то личным конкретно для него, брюнет перевёл взгляд обратно на картину. – Я дома постоянно такое наблюдал. Никогда не понимал, почему мои родители вместе, зачем. Неужели это нормально для семьи? С течением жизни я не раз видел, что нет, что такое не у всех. Не то чтобы это ощущалось прям ужасно, просто... – невольно приобняв самого себя, Майкл задумчиво добавил. – Глядя на них, сложно было поверить, что однажды их что-то связало. И что когда-то они даже могли действительно любить друг друга. Знаешь, меня всегда пугало, что я могу стать таким же. А порой мне казалось, что уже становлюсь, от чего было только страшнее. По итогу, я, наверное, пришёл к чему-то похожему. – Что ты имеешь в виду? – Я стал одиноким, но, хотя бы, не обрёк на одиночество человека рядом со мной. Потому что не оставил никого рядом с собой. Майк и сам не понял, как он довёл себя до таких умозаключений, но это подействовало негативно на его общее эмоциональное состояние. Почувствовав руку на своём плече, он поднял взгляд на Уилла, который проникновенно смотрел на него. – Это не так, Майк. Ты не такой же, как они... Как твой отец. Я уверен, нет, я знаю, что ты ты не такой. Ты умеешь любить. Что-то в Уиллере сжалось после этих слов. А ещё он понял, что они слишком долго стоят на одном месте, чем могут помешать другим, поэтому, сняв руку со своего плеча, он направился в сторону маленького диванчика. Байерс последовал за ним. Когда они сели, Майк заговорил, переплетая пальцы рук. – Я в этом не уверен. – Умеешь ли ты любить? – Да. Молчание Уилла очень красноречиво выразило его удивление. Он даже не сразу нашёл ответ, сложив ладони вместе. – ...Но ведь ты любил Эл, не так ли? – тихо сказал он. – Это, конечно, было давно, но это было. Ком застыл в горле у Майка. Он пытался его сглотнуть, но абсолютно тщетно. Нужно было его вытащить из себя, поделиться неприятной правдой. Поведать то, что он не рассказывал ещё никому. – Я... Я не любил Эл. – самое страшное было произнесено; лезвие эшафота полетело вниз. Брюнет почувствовал на себе недоумевающий взгляд друга, и, пока у него не сбилось дыхание, принялся продолжать. – В смысле, я любил её, но не так, как должен был. Я не любил её в должном понимании... И я не успел дать ей ту любовь, которую она заслуживала. А может, так и не дал бы ей её, чем сделал бы ещё хуже. – глубоко вдохнув, Майк заговорил ещё тише, чем до этого: почти шёпотом. – Я... Я до сих пор думаю, что она ушла, потому что я не справился. Хотя понимаю, что это не так, что на то у неё было много причин. Но чувство вины, вины за собственную слабость, недостаточность, не отпускает до сих пор и только подпитывается моими неудачами. – Уиллер дышал часто и поверхностно, воздуха критически не хватало. Он почувствовал руку на своём плече. – ...Пока что всё, что ты рассказываешь, говорит мне ровно об обратном. Ты любил её, Майк, ты же и сам это признаёшь. Да и любовь... – Я не любил её, как девушку. – отрезал Майкл, вдохнув. – А должен был. Я и сам хотел этого, я был уверен, что люблю её и всячески это демонстрировал, потому что, ну... Я чувствовал, что так нужно было. Но демонстрация не равно реальность, и было видно, что всё у нас не так, как должно быть. Что я не такой, каким должен был быть. И проблема в том, что я так и не понял, как мне быть "хорошим парнем". Хотя и пытался до последнего. Но не смог. И уже никогда не смогу. Скованное тело Майка внезапно обратили к себе, обнимая. Он еле дышал – будто лёгкие проткнула тысяча мечей. Тёплая рука Байерса легла на его спину, пока другая легла на голову, в короткие кудри. – Майк, ты любил её, и это самое главное. Не важно, что не как девушку – это совсем не обязательно. Ты не обязан был любить её так. Вы были совсем детьми, когда сошлись, это нормально, что у вас не сложилось. Ей нужны были друзья и семья, и ты стал первым её другом. Это самое важное, и ты ей дал. Майка стало потряхивать, и он вцепился в чужую куртку. Не хотелось плакать ещё и в музее; он держался, но голос всё равно дрожал. – Я был плохим другом для неё, Уилл. Потому что пытался быть её парнем, которым не смог быть. А потом она ушла... – Ты ведь был не единственным человеком в её жизни, Майк. – было слышно, что Уиллу так же тяжело об этом разговаривать, но он держался сдержанно. – У неё были Джим, мама, Макс, я, другие. Если рассуждать негативно, но реалистично, то мы все её подвели, не только ты один. А если виноваты все, то не виноват никто. – рука на спине у Уиллера сжала куртку, Байерс глубоко выдохнул. – Я понимаю твою боль, Майк. Я чувствовал то же самое, когда она ушла. Но я простил себя, потому что понял, что сделал всё, что было в моих силах. И ты прими это. Сколько бы ошибок ты не сделал в прошлом, ты старался для неё. Я это видел, и я не стану тебе лгать. Ты сделал всё, что мог. Майкл верил его словам. Верил, но эмоционально принять их было сложно; столько лет жить в чувстве вины, чтобы потом снова услышать, что ты не виноват. Да, ему так говорили и раньше, и даже очень похоже, но почему-то те слова звучали неубедительно. Или он не хотел в них убеждаться тогда. Что же изменилось сейчас? Заслуживает ли он того, чтобы убедиться в подобном? Ведь даже если так... – И ведь я так и не смог никого полюбить. Ни в колледже, ни на подработке, нигде... И тем более, когда я абсолютно изолировался от людей. Я просто принял как правду, что не заслуживаю быть любимым, если не могу любить. – Ты путаешь причино-следственную связь. Не думал, что не смог никого полюбить из-за чувства вины? И из-за него же решил, что не достоин быть любимым. – Уилл отстранился от него, заглянув в глаза. Их лица были близко друг к другу, будто они здесь совсем одни. Глаза у шатена совсем зелёные в этой небольшой тени от наклона головы. Смотрят прямо в душу, но не пронзительно, а мягко и обвалакивающе. Нежно. – Майк, ты заслуживаешь любви. Заслуживаешь любить и быть любимым. Просто позволь себе это. Позволь любить, без чувства старой вины. – взяв холодные руки брюнета в свои, Уилл поглаживает большими пальцами тыльную сторону ладоней. – И пока ты не встретил того, кого полюбишь... Особенно... И кто так же полюбит тебя, помни – что ты любим всеми нами. Твоей семьёй, твоими друзьями... Мной лично. И это не менее важно, чем любить кого-то, как девушку. Романтическая любовь не самая важная вещь в этом мире, она не умоляет родственную или дружескую любовь. Ты ведь любишь свою семью, друзей? Неглубоко вдохнув, Майк осторожно ответил, пусть и подвергал сомнению то, что он произносил. – Люблю... – И это главное. Ты любишь. Ты ничем не похож на героев картин Хоппера, Майк. Ты любишь. – сложив кисти Майкла вместе, Уилл улыбнулся. – И ты заслуживаешь всего. Однажды, ты встретишь того, кого полюбишь особенно. Но ты полноценен и без этого – сейчас. И сомнения по поводу его "люблю" рассеились сами собой. Смотря в зелёные глаза напротив, глаза его старого, лучшего друга, с которым они знакомы большую часть своей жизни, который сейчас здесь, с ним, успокаивает его, говорит такие важные слова... Который просто удивительный человек, вдохновляющий его, с которым ему просто хорошо... Он бы не нашёл слова более подходящего под описание чувств, что он испытывает к нему, чем "люблю". Пусть и как друга, но "люблю". – Ты прав. – сказал Майкл, трогательно улыбнувшись. – Спасибо тебе, Уилл. На самом деле, ты... Первый, кому я рассказал об этом. И, я так ценю, что ты понял меня. И сказал то, что сказал. Спасибо... Уильям тепло улыбался, с пониманием и признательностью смотря на друга. Через пару мгновений, он отпустил его руки и поднялся с места. – Что ж, печально-синий, пошли поднимать тебе настроение современным искусством. Никаких больше реалистов на сегодня. – поставив руки на пояс, заявил шатен. – Я хоть и понимаю, в чём их суть, ну, современных творцов, но менее смешными от этого некоторые их экспонаты не становятся. Уиллер кивнул и тоже поднялся, следуя потом за Байерсом. Они рассмотрели ещё различный поп-арт для галочки, немало позабавились с того самого современного искусства, и, наконец отправились к выставке Уилла. Честно говоря, Майк ждал её ещё с момента переступания порога музея. *** "Сказки, сны и ужасы" – так называлась выставка иллюстративных работ Уилла. Майк никогда не сомневался, но сейчас ещё больше убедился в том, что его друг был действительно хорош; его работы что в цвете, что в графике поражали. Детальность, узорчатость, и в то же время харизма и красота иллюстраций прекрасно ложилась на те произведения, что Майкл узнавал в рамках. "Дракула", "Интервью с вампиром", "Портрет Дориана Грея", "Властелин Колец", "Хоббит", "Ведьмак", различные сказки братьев Гримм, Шарля Пьеро, Андерсена. Были и иллюстрации по неизвестным Уиллеру фентези романам, но от того не менее впечатляющие. Рассматривать все рисунки было одно удовольствие. Внутри себя Майк признался, что желал бы владеть всей этой коллекцией единолично. Как жаль, что он уже не получает большинство рисунков Уилла в своё личное владение. – Тебе так сильно нравится? – с лёгкой робостью в голосе спросил у него Уилл. – Я бы не сказал, что как-то сильно отличился стилем... – Шутишь? Это потрясающе. И я такого ни в одной книге не видел. Да и в постоянной выставке музея тоже. – Майк посмотрел на друга, улыбаясь. Тот был явно смущён, хотя, казалось бы, с чего? Он действительно классный художник, мог бы и признать это. Но правдиво, что скромность украшает человека. А ещё привлекает похвалу. – Я бы все твои работы купил, имей я на это деньги. Уильям усмехнулся в ладонь, жеманно отведя взгляд. – Ну-ну, хватит льстить. Лучше скажи – какие работы тебе больше всего понравились? – Вот вопрос ты мне задал, я могу просто полвыставки взять. – Хорошо, поставлю вопрос по другому. Самые впечатлившие тебя работы? Парочка в графике и парочка в живописи. Окинув взглядом все стены вокруг, Майкл стал подходить к разным рисункам, указывая на них. – В графике, вот, финальные сцены из "Дориана Грея", ещё из "Дракулы" – прям готика-готика, жуть! Вот эти ещё с подземельем и чудовищами мне нравятся; я и не думал, что ты однажды нарисуешь что-то настолько жуткое. – Майкл продолжал ходить по залу, указывая уже на живописные иллюстрации. – Вот эти по "Хоббиту" и "Возвращению короля" мне нравятся, по "Последнему желанию" тоже. И леса ты так красиво рисуешь фентезийные, замки тоже – просто волшебные. А ещё... – пройдя к иллюстрациям по сказкам, которые он практически не отметил, он указал на одну картину, формата А2. – Эта работа – нечто. Вспоминаю твой сегодняшний рассказ о цветах, и прям вижу его воплощение. Это очень красиво. Майкл указывал на полотно с сюжетом "Русалочки". Синее, ультрамариновое море, среди которого был яркий свет блондинистых волос, осторожно выглядывающий из-за пиков холодных скал. И мужская фигура, с тёмными волосами и в тёмно-синих одеждах, стоящая на утопающем в солнце берегу, загадочно смотрящая вдаль. Майк оценил контрасты и акценты: жёлтый у Русалочки среди синего моря, и синий у Принца среди жёлтого берега и закатного неба. А какой трагизм здесь чувствовался, несмотря на яркие цвета. – Ах, эта работа... – Уилл подошёл к Майку, сложив руки у рёбер. – Знаешь, интересно, что ты выбрал именно её. Я вложил в неё много личного. Писал под впечатлением, можно сказать. – Впечатлением от сказки? – Скорее от истории, которая, предположительно, за ней стояла. Русалочка ведь отличается от Принца, не так ли? Она из другого мира, они изначально не могут быть вместе. Но она мечтала даже просто быть рядом с ним, ради чего ей пришлось отдать голос, поэтому именно любви у них так и не случилось. Знаешь, биографы Ганса Христиана Андерсена находили в его письмах намёки на влечение к... Мужчинам. И в частности к его другу Эдварду Коллину. К тому же, Андерсен никогда не был женат и не имел детей. – Майкл с удивлением смотрел на друга, пока тому было, очевидно, немного неловко рассказывать об этом. Они, по правде говоря, очень редко затрагивали тему гомосексуализма. – Узнав о всём этом, я увидел Русалочку с совершенно другой стороны. Я увидел в ней личное. Рот Уиллера был слегка приоткрыт. Он думал, осознавал, анализировал. К своему стыду, он никогда раньше не задумывался о том, какого это на самом деле – любить того, кто тебе никак не доступен, потому что он – другой. Да, он всегда понимал, как тяжело было Уиллу в Хоукинсе, как тяжело таким же как он в обществе, особенно в маленьких городах. Но если подумать, то ещё тяжелее в этой ситуации – влюбится в того, кто не такой как ты. Такое ведь было и Уилла. – Оу. – Майк не смог сразу найти слов, но искренне хотел выразить... Понимание? Сострадание? Последнее Байерсу вряд-ли было нужно. – Понятно, почему картина такая красивая. Ты вложил в неё... Много чувств. Непростых чувств. Какой-то бред, если честно. Майк явно хотел сказать не это – просто занервничал, потому что знал, как щепетильна эта тема для Байерса. И он не мог разделить его с ней, не мог в должной мере понять – хотя и очень хотел бы. И он старался понять. Видя, как брюнет мешкается, Уильям снисходительно усмехнулся, пожав плечами. – Хорошо, что эти чувства дела уже минувших дней. И что я кончил совсем не так плохо, как Русалочка. – отведя взгляд в сторону, он положил руки в карманы куртки. – Взрослым быть легче – легче найти себе подходящего человека, да и себя воспринимать тоже легче. Особенно, когда чувствуешь и видишь, что ты не один такой. Что таких как ты немало, и что это... Нормально. Что-то ёкнуло внутри у Майка. Не зная, как лучше это выразить, он положил руку на плечо друга, со всей искренностью заглядывая ему в глаза. – Ты всегда был нормален. Не важно где и среди кого. Ты – наш друг, и это самое важное. А ещё удивительный человек. – Спасибо. – не смотря на улыбку, Уилл не выглядел особо благодарным. Его карие глаза смотрели куда-то в сторону. Майкл убрал руку с плеча, понимания, что сделал что-то не так и, к сожалению, не имел возможности понять, что. Но и Байерс недолго акцентировал на это внимание; взглянув на него, он просто обратился. – Сходим прогуляться в Грант-Парк? Ты просто обязан проголодаться, потому что обязан попробовать чикагские хот-доги. Ну, мы их возьмём с собой, конечно. – Хорошо, давай. – так же просто пожал плечами Майк, напоследок оглядывая всё собрание в зале.