Семь страстей Чёрного дракона

Поместье господина Грейнджера в ту ночь перестало быть домом и стало тем, чем во времена бедствий становятся все человеческие жилища, — пристанищем боли. Комнаты, ещё вчера тихие и опрятные, теперь были наполнены людьми; раненые лежали на лавках, на полу, на сложенных в спешке тюфяках, а некоторые — прямо у стен, куда их опускали, не имея сил донести дальше. Воздух был тяжёл от запаха крови, трав и горячей воды. Старый лекарь, забыв о возрасте, переходил от одного раненого к другому. Слуги бегали с тазами, в которых вода быстро темнела, и тряпки, только что чистые, через минуту становились багровыми. Гермиона стояла у очага, толкла травы, не чувствуя ни рук, ни спины. Котлы кипели, отвары раздавались быстрее, чем она успевала их готовить. Стоны и крики сливались в один непрерывный гул — такой, что казалось, сам дом стонет вместе с людьми. — Госпожа… — тихо сказала Джинни, помогавшая ей, и голос её всё ещё дрожал, будто страх не отпустил её до конца. — Почему… почему он вас не тронул? Пестик остановился в руках Гермионы. Перед глазами её вдруг всплыло другое: тихий ручей, заросшая тропа, холодный камень под ногами, разрушенный храм и каменное лицо речной богини. Она вспомнила, как склонилась перед статуей, как оставила на алтаре простое подношение. Могло ли быть так, что злой дух, поднявший бурю, пощадил её лишь за это? От этой мысли по спине пробежал холод. — Не знаю, Джинни, — ответила она тихо, не поднимая глаз. И не сказала больше ничего. Потому что впервые ей пришло в голову страшное: а что, если именно она, сама того не ведая, потревожила то, что должно было спать? Что, если её шаги в храме стали началом этой ночи? Она передала Джинни чашу с отваром. — Отнеси Рону. Пусть выпьет горячим. Джинни кивнула и поспешно ушла, а Гермиона, будто задыхаясь в кухонном жару, вышла в коридор. Там было ещё хуже. Люди тянули к ней руки, хватали за платье, звали, просили помощи — каждый верил, что именно она спасёт его. Кто-то бредил, кто-то плакал, кто-то молился. Гермиона шла быстро, почти бегом, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — от усталости, от бессилия, от того тяжёлого страха, который не отпускал с самой ночи. Она нашла Билла в дальней комнате. Он молча помогал перевязывать раненого, движения его были уверенными и спокойными, но лицо, наполовину скрытое вуалью, казалось ещё более усталым, чем обычно. Когда работа была закончена, Гермиона тихо коснулась его рукава. — Мне нужно с вами поговорить. Он взглянул на неё внимательно и без возражений отошёл в сторону. Некоторое время они молчали. Шум дома доносился сюда приглушённо, словно издалека. — Скажите мне правду, — наконец произнесла Гермиона. Голос её дрожал, и она уже не пыталась этого скрыть. — Что случилось с вами тогда… в Запретном лесу? Билл долго не отвечал. Он опустил взгляд на свои руки, словно вспоминая не слова, а ощущение — холод, страх, боль, которые невозможно передать рассказом. — Это было много лет назад, — сказал он наконец тихо. — В ту ночь… Мы тогда тоже смеялись. Думали, что всё это — просто старый обычай, способ напугать мальчишек. Нас было шестеро. Мы вошли в лес после полуночи… Он замолчал, сглатывая вязкую слюну, будто вместе с воспоминанием к горлу подступил тот самый ночной холод, который невозможно было забыть. — Сначала мы ничего не заметили, — продолжил он после паузы. — Лес был тихий. Даже слишком. Ни птиц, ни насекомых… только ветер, да и тот словно шёл не между деревьев, а поверх них. Мы шутили, старались не показывать друг другу страха. А потом один из нас сказал, что слышит шаги. Билл на мгновение прикрыл глаза. — Мы подумали, что это зверь. Кто-то даже обрадовался — легче встретить волка, чем собственный страх. Но это было не животное. Он говорил спокойно, почти ровно, и от этого слова его звучали ещё тяжелее. — Оно вышло не сразу. Сначала я увидел глаза. Высоко… выше человеческого роста. Они светились в темноте, как два угля. Потом — дыхание. Тяжёлое, хриплое. И запах… — он поморщился. — Запах сырой земли и крови. Гермиона невольно сжала пальцы. — Мы бросились бежать. Кто куда. Лес вдруг стал чужим — тропинки исчезли, деревья будто менялись местами. Я слышал крики… а потом уже ничего. Только шаги за спиной. Оно настигло меня у оврага. Я поскользнулся, упал… и тогда увидел его совсем близко. Это был оборотень — но не такой, каким его рисуют в книжках. В нём не было ни звериной простоты, ни человеческого разума. Только голод. И ярость. Билл замолчал, и в комнате на мгновение стало слышно, как за стеной кто-то застонал во сне. — Я думал, что умру, — тихо сказал он. — Оно бросилось на меня. Я закрыл лицо рукой… вот тогда и произошло это. Он не стал объяснять дальше. Гермиона и без слов поняла. — Я не помню, как выбрался, — продолжил он. — Помню только, что очнулся уже на опушке, на рассвете. Меня нашли крестьяне. Сказали, что мне повезло. Что волк, должно быть, испугался шума. Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Когда я попытался рассказать, что видел… мне не поверили. Сказали — страх, темнота, воображение. Лекарь записал: «нападение дикого зверя». Билл поднял взгляд на Гермиону. — Но я знаю, что это было. И знаю, что в ту ночь я был не один. Кто-то ещё был в лесу… кто-то, перед кем даже эта тварь отступила. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холод. — Чёрный дракон, — прошептала она почти неслышно. Билл не ответил сразу. Он лишь устало провёл рукой по лицу, будто сам боялся произнести это имя вслух. — С тех пор как Чёрный дракон стал злым духом, лес заполонили демоны, — сказал он наконец. — Но обычно они не покидают его. Предпочитают оставаться в тени. Должно быть… сегодня мы его разозлили. Гермиона отвела взгляд. Мысль, от которой она пыталась избавиться с самого утра, возвращалась снова и снова. Храм. Статуя. Подношение. Ветер, поднявшийся сразу после её молитвы. Неужели всё это действительно связано? Неужели она, сама того не желая, коснулась чего-то, что следовало оставить в покое? Она не успела додумать. — Вот она! — раздался резкий голос. — Хватайте её! В комнату вошёл Драко Малфой в сопровождении стражников. Лицо его было бледным, но глаза горели злобным торжеством. Билл шагнул вперёд, заслоняя Гермиону. — В чём дело? Что вы себе позволяете? Стражники грубо оттолкнули его. Он едва устоял на ногах. — Что здесь происходит? — вмешался мистер Грейнджер, но в его голосе уже звучала тревога человека, понимающего, что разумные доводы в такие минуты редко бывают услышаны. — Она ведьма! — громко объявил Малфой, так, чтобы его услышали все. — Я сам видел, как она говорила со злым духом. Он не тронул её, потому что она с ним заодно. — Что за бред ты несёшь? — возмутилась Гермиона, пытаясь высвободить руки. — У меня есть свидетель, — холодно ответил Драко. — Притащите её. Через мгновение в дверях показались Гойл и Крэбб. Между ними, едва держась на ногах, шла Джинни. Лицо её было опухшим, губа разбита, из носа медленно стекала кровь. Увидев Гермиону, она опустила глаза и заплакала — тихо, бессильно, словно стыдясь самого своего существования. — Она во всём созналась, — довольно произнёс Малфой. В этот момент появился Гарри. Увидев Джинни, он побледнел и бросился к ней, но его схватили и силой опустили на колени. — Малфой, ты за это ответишь, — процедил он сквозь зубы. — Твой звёздный час закончился, Поттер, — спокойно ответил Драко. — За прикрывательство ведьмы полагается смертная казнь. — Я вовсе не ведьма! — крикнула Гермиона, и в голосе её впервые прозвучал страх. — Нет? — усмехнулся Малфой. — Тогда почему Чёрный дракон тебя пощадил? Слова эти, произнесённые громко и уверенно, подействовали на толпу сильнее всяких доказательств. — Да, почему? — Почему он её не тронул? — Она с ним связана… Шёпот быстро превратился в гул. Люди, ещё недавно благодарившие её за помощь раненым, теперь смотрели с подозрением и скрытой враждой. Гермиона с болезненной ясностью почувствовала, как легко благодарность уступает место страху. — Она особенная, — вдруг раздался женский голос. Толпа расступилась. К ним медленно приближалась шаманка Трелони — высокая, в потёртых одеждах, с тяжёлыми бусами на шее. В городе она пользовалась неоднозначной репутацией. Кто-то считал её шарлатанкой, однако те, кто обращался к ней уверяли, что все её предсказания сбывались. Люди расступились, позволяя ей пройти. Малфой фыркнул, когда она встала перед ним и всмотрелась в Гермиону своими огромными глазами так пристально, что девушке стало не по себе. — Она та, кто пробудил его любопытство, — продолжала Трелони. — Неожиданный жест доброты… редкая вещь в этом мире. Гермиона взволнованно отвела взгляд, чувствуя, будто женщина читает её мысли. — Кто знает… — тихо добавила шаманка, — быть может, именно ей суждено снять проклятие, что преследует род Поттеров. И положить конец всему. Несколько секунд стояла тишина. Потом кто-то в толпе крикнул: — Отправим её в лес! — Да! Пусть идёт к своему духу! — Пусть снимет проклятие! Гул нарастал. Люди уже не слушали ни Малфоя, ни лекаря. Их охватила та особая, страшная решимость толпы, которая рождается не из злобы, а из страха и желания найти виновного. — Вы с ума сошли! — пытался перекричать их мистер Грейнджер. — Отпустите мою дочь! Но его голос тонул в шуме. Гермиону потащили к выходу. Факелы качались, лица вокруг казались чужими и искажёнными. Всё происходило так быстро, что она едва успевала осознавать происходящее. Малфой, оттеснённый назад, сначала растерялся, но затем на его губах появилась медленная, довольная улыбка. Всё складывалось куда лучше, чем он рассчитывал. Гарри, наконец вырвавшись, схватил его за ворот и приставил клинок к горлу. — Немедленно останови это, — тихо, но смертельно серьёзно сказал он. Драко поднял руки, изображая беспомощность. — Что я могу сделать против толпы? — произнёс он почти ласково. — Ты же сам видишь, Поттер… они уже всё решили. Гарри выругался сквозь зубы, отпустил Малфоя и, не оглядываясь, бросился вперёд, расталкивая людей. — Гермиона! Гермиона! Его голос терялся в шуме толпы, в гуле испуганных голосов и треске факелов. Люди, охваченные страхом, уже не слышали ни слов, ни доводов — только собственную тревогу, требовавшую жертвы. Гермиону тащили к лесу через поле, которое ещё хранило следы недавнего ужаса. Земля была изрыта, местами почернела от крови, тела погибших накрывали плащами, но ветер всё равно приподнимал их края, словно напоминая о случившемся. Она спотыкалась, падала, но её поднимали и толкали дальше, не давая остановиться. Наконец Гарри настиг её. Он резко вырвал её из чужих рук и заслонил собой. — Опомнитесь! Что вы творите?! — крикнул он, обводя толпу яростным взглядом. — Это её вина! — Она пробудила Чёрного дракона! — Пусть сама и расплачивается! Гул снова поднялся, тяжёлый и беспощадный. Гермиона посмотрела на Гарри. В её глазах уже не было паники — только усталость и тихое, почти взрослое понимание того, что происходит. Она медленно покачала головой. — Сейчас до них не достучаться, — сказала она тихо. — Не рискуй своей жизнью ради меня. — Гермиона… — Обещай, что позаботишься о моём отце. Гарри растерялся. — О чём ты говоришь? Она сжала его руку, и пальцы её дрожали. — Обещай мне. В её голосе было столько страха и одновременно решимости, что он невольно замолчал. Гарри поджал губы и коротко кивнул. Гермиона закрыла глаза на мгновение, словно принимая это как приговор. Затем осторожно высвободила руку из его хватки и пошла вперёд сама. Слёзы текли по её щекам — от страха, от несправедливости, от боли за отца, который остался один среди людей, так легко забывших добро. Она остановилась на мгновение и обернулась. Гарри стоял неподвижно, с побелевшим лицом, и в этом взгляде было столько бессилия, что сердце её болезненно сжалось. И вдруг что-то ударило её в плечо — ком земли. Затем ещё один. Кто-то закричал, и другие подхватили. Люди, сами пугаясь собственной жестокости, гнали её вперёд, будто только так могли избавиться от страха, поселившегося в их сердцах. Гермиона прикрыла голову рукой, чтобы земля не попала в глаза, и пошла дальше. Лес встретил её молчанием. Тёмные ветви сомкнулись над тропой, ветер сразу стих, словно за границей деревьев начинался иной мир, где человеческий шум уже не имел силы. Казалось, будто сама тьма медленно тянется ей навстречу. Гермиона сделала ещё несколько шагов — и остановилась. Позади шум толпы постепенно стихал. Впереди же лес дышал глубоко и тяжело, принимая её в свои чёрные объятия, как нечто давно ожидаемое.

***

Сначала она не знала, куда идти. Топталась на месте. Холод быстро пробирался под одежду, сырость поднималась от земли. Она обхватила себя руками, растирая предплечья, стараясь унять дрожь. Вдруг над самой головой что-то тяжело пронеслось, рассекая воздух. Тень скользнула между ветвями — слишком большая для птицы. Гермиона вздрогнула и инстинктивно присела, прикрыв голову руками. Сердце билось так громко, что ей казалось — его услышит весь лес. Она медленно подняла взгляд. Вокруг стояла неподвижная темнота. Ни ветра, ни шелеста — только редкий треск веток где-то в глубине. Но чем дольше она всматривалась, тем сильнее ей чудилось движение. Кусты будто дышали. Из темноты доносился странный скрежет — сухой, прерывистый, словно по камню водили ножом. И тогда она увидела. С одного из деревьев медленно спускалось нечто. Сначала ей показалось, что это тень, но затем в тусклом свете луны блеснули длинные суставчатые лапы. Огромный паук, чёрный, как сама ночь, бесшумно коснулся земли. За ним — второй. Потом третий. Они спускались один за другим, словно лес выпускал их из своей глубины. Гермиона не могла пошевелиться. Она только смотрела, как они исчезают в густой, почти чёрной траве. И когда трава вдруг зашевелилась, будто под ней двигалось сразу несколько тел, страх прорвался наружу. Она вскочила и побежала. Ночью лес был неузнаваем. Тропы терялись, деревья казались выше и теснее, ветви цеплялись за волосы и одежду. Но память, цепкая и упрямая, вела её вперёд. Она вспоминала дорогу, по которой они ехали с отцом: орешник, нависший над тропой, глубокий овраг, журчание ручья. Позади раздался визг — резкий, металлический. Пауки не отставали. Лёгкие горели, ноги путались в траве, но остановиться она не могла. Каждый раз, когда силы начинали покидать её, позади снова слышался этот скрежет лап о камень, и ужас гнал её дальше. Наконец сквозь шум крови в ушах прорвался другой звук — тихое журчание воды. Ручей. Она едва не заплакала от облегчения. Впереди показалось поваленное дерево. Гермиона, не замедляя шага, метнулась вверх по знакомой тропинке, почти падая на скользких камнях. Разрушенные ворота возникли из темноты внезапно, как призрак. Она пробежала сквозь них, ворвалась внутрь храма и, сделав ещё несколько шагов, рухнула на пол. Сил больше не осталось. Холодный каменный пол коснулся ладоней, дыхание сбилось, перед глазами всё плыло. Последним, что она увидела, прежде чем силы окончательно покинули её, была высокая фигура каменной богини, спокойно взиравшей на неё из полумрака. И у подножия статуи, где когда-то лежало её подношение, тьма казалась особенно густой, будто ждала её возвращения. Гермиона долго не поднималась с каменного пола. Холод медленно пробирался сквозь платье, дыхание всё ещё сбивалось после бега, и слова сами сорвались с её губ, почти без воли, как последняя надежда: — Прошу… помоги мне. Ответ пришёл не сразу. Сначала ей показалось, что это лишь эхо, родившееся под сводами разрушенного храма. Но затем из темноты раздался голос — низкий, глухой, властный: — С какой стати мне тебе помогать? Гермиона вздрогнула и подняла голову. Он вышел из тени бесшумно. Чёрные одежды, тяжёлые, словно сотканные из самой ночи, мягко скользили по камню; серебряные нити на них ловили редкий лунный свет. Маска скрывала лицо, и только неподвижность его фигуры выдавала в нём нечто нечеловеческое — спокойствие хищника, которому некуда спешить. Каждый его шаг гулко отдавался под сводами, и от этого звука у Гермионы холодело внутри. Она поспешно села на колени и склонилась в поклоне. — Тогда… позвольте хотя бы переждать ночь. На рассвете я уйду. Он остановился в нескольких шагах от неё. — Ты оставила здесь подношение, — сказал он сухо. — И я тебя не тронул. Мы квиты. Слова были произнесены спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась окончательность приговора. — Прошу вас… — голос её дрогнул. — Там, за этими стенами, чудовища. Я не переживу эту ночь. — Какое мне до этого дело? — раздражённо бросил он. Гермиона медленно подняла голову. Серебряная маска смотрела на неё равнодушно, и в этом равнодушии было что-то страшнее гнева. Она вдруг ясно подумала, что сердце этого существа умерло задолго до её рождения — в ту ночь, когда он познал последнюю страсть и вместе с ней потерял всё человеческое. И тогда ей пришла иная мысль. Если нельзя тронуть его — можно обратиться к той, ради кого он всё ещё приходит сюда. Гермиона сняла с волос шпильку. Простую, почти без украшений, но дорогую ей памятью о матери. Она осторожно положила её на алтарь и сложила руки в молитве. — Ты… — прошипел Чёрный дракон, и в этом коротком слове впервые прозвучало что-то похожее на тревогу. Но она уже не слушала. Тихо произнеся молитву, Гермиона поклонилась статуе речной богини, словно в доме, куда гость пришёл искать защиты. Лунный свет в этот миг пробился сквозь пролом в крыше и мягко коснулся каменного лица богини. Черты его на мгновение показались живыми, почти тёплыми. Гермиона устало улыбнулась, приняв это за знак. — Прошу… позволь мне остаться, — тихо закончила она. Долгое мгновение стояла тишина. Слышно было только, как за стенами храма шумит лес и скребётся о камень ночная нечисть. Наконец он раздражённо махнул рукой, будто отгоняя назойливую мысль. — Чтобы на рассвете тебя здесь не было, — пробурчал он. — Спасибо, — тихо сказала Гермиона и поклонилась с той искренней благодарностью, которая рождается не из вежливости, а из облегчения. Ответа она не услышала. Чёрный дракон уже отвернулся, и в следующее мгновение тьма у дальних стен словно сомкнулась за его фигурой. Оставшись одна, Гермиона некоторое время стояла неподвижно, прислушиваясь к ночи. Лес за пределами разрушенных стен ещё жил своей тревожной жизнью: где-то далеко перекликались невидимые твари, ветер шуршал в траве, и этот шорох казался шагами. Лишь убедившись, что никто не приближается, она позволила себе выдохнуть. Она осмотрелась и вскоре нашла место, где уцелела часть стены и можно было укрыться от ветра. Камни ещё хранили дневное тепло, но ночь быстро вытягивала его. Гермиона легла, подложив под голову сложенный плащ, который ей успел дать Гарри, и закрыла глаза. Сон приходил тяжело. Она то и дело вздрагивала, просыпаясь от каждого шороха, от треска ветки или далёкого крика. Ей чудилось, будто кто-то стоит у входа и наблюдает, но всякий раз, открывая глаза, она видела лишь тени и холодный лунный свет. Однако усталость была сильнее страха, и вскоре она снова проваливалась в короткий, тревожный сон. Проснулась она уже тогда, когда ночь давно отступила. Разрушенный храм был залит мягким утренним светом. Сквозь пролом в крыше в зал струилось розовое и золотистое зарево рассвета, и от этого место, ещё ночью казавшееся мрачным, теперь выглядело почти мирным. Пыль в воздухе светилась, словно мелкие искры, а лицо каменной богини казалось спокойным и добрым. Гермиона неохотно поднялась, потянулась, чувствуя, как ноют мышцы после бегства и бессонной ночи. Осмотревшись, она поняла, что находится здесь совершенно одна. Ни следа ночного гостя — лишь тишина, да слабый запах сырости и трав. Она вышла во двор. У стен, там, где солнце задерживалось дольше всего, росли аккуратные грядки. Гермиона остановилась, удивлённо разглядывая их. Полынь, шалфей, дягиль, горькая мята — всё было посажено с умением и заботой, как в хорошем лекарском саду. Ни одно растение не росло случайно. Значит, подумала она, он всё же заботится об этом месте. Мысль эта почему-то согрела её. Она спустилась к ручью. Вода была холодной, прозрачной, и, умывшись, Гермиона почувствовала, как понемногу возвращаются силы. Она напилась вдоволь, присела на камень и впервые с момента изгнания позволила себе просто сидеть, слушая журчание воды. Побродив немного по округе, она нашла несколько съедобных грибов и горсть лесных ягод. Движения её постепенно становились увереннее — привычка к делу всегда успокаивала. Собрав сухих веток, она развела небольшой огонь, пожарила грибы на плоском камне и поела, ощущая, как тепло распространяется по телу. Лес при дневном свете уже не казался таким враждебным. Но всё же в его тишине чувствовалось что-то настороженное — словно он наблюдал за ней, выжидая. Какое-то время Гермиона сидела неподвижно, поджав под себя ноги и глядя на воду, бегущую между камнями. Мысли её, едва успокоившись после ночного страха, снова возвращались к отцу. Она ясно представляла его — усталого, упрямого, окружённого ранеными, не позволяющего себе ни отдыха, ни слабости. Что с ним теперь? Не обвинили ли и его вместе с ней? Не пострадал ли он из-за её имени? Мысль эта больно сжала сердце. Вернуться она не могла. Гермиона понимала это с той холодной ясностью, которая приходит после пережитого потрясения. Стоило ей появиться в городе, как люди лишь убедились бы в своей правоте. Скажут, что она вернулась от злого духа, что заключила с ним сделку. Её обвинят в колдовстве — и тогда уже никто не станет слушать ни доводов разума, ни слов отца. А самого мистера Грейнджера… она оборвала мысль, не желая идти дальше. Достаточно было и того, что воображение уже нарисовало. Нужно было искать иной выход. Столица казалась единственным спасением. Там жила тётя; там, среди множества людей и законов, слухи теряли свою силу. Но расстояние до неё теперь казалось непреодолимым. Дороги были опасны даже для вооружённых мужчин, а для одинокой девушки — почти верной гибелью. К тому же у неё не было ни денег, ни припасов. Гермиона сняла серьги и некоторое время рассматривала их на ладони. Простое серебро, без камней. Этого хватило бы на несколько лепёшек и ночлег в дешёвой харчевне, не более. Она сжала украшение в пальцах и тяжело вздохнула. Нет, так далеко ей не уйти. Она вновь подняла взгляд на тропинку, ведущую к храму. Камни на ней ещё хранили утреннюю росу, и в этом спокойствии было что-то обманчиво мирное. Мысль, возникшая ночью из отчаяния, теперь возвращалась уже как единственно возможная. Если бы только удалось найти к нему подход. Не вызвать гнева, не задеть старой боли. Разжалобить — или хотя бы убедить, что она не враг. Здесь, среди этих стен, она могла бы прожить несколько дней, собраться с силами, придумать, как передать весточку в город. Гарри… он бы понял. Он бы помог. Гермиона медленно поднялась. Решение ещё не было принято окончательно, но сердце уже склонялось к нему. В конце концов, подумала она с горькой усмешкой, хуже того, что уже случилось, быть не может. Наступления темноты Гермиона ждала с той тревогой, которая сначала кажется лишь беспокойством, но мало-помалу разрастается, захватывая всё существо человека. Днём храм казался почти мирным: тихим, отрешённым от мира, словно забытым не только людьми, но и самой бедой. Но с уходом солнца свет стал медленно отступать, и вместе с ним исчезало это обманчивое спокойствие. Тени удлинялись, переплетались между собой, и Гермионе всё чаще чудилось, будто они движутся сами по себе, дышат, наблюдают. Она сидела у статуи речной богини, сложив руки на коленях, когда из темноты раздался знакомый глубокий голос: — Ты всё ещё здесь? Гермиона вздрогнула, но не обернулась. Она сняла серьги и положила их на алтарь. Серебро тихо звякнуло о камень. — Это последнее, что у меня есть, — тихо сказала она. — Прошу вас, не прогоняйте меня. Мне больше некуда идти. Меня зовут Гермиона. Я дочь лекаря, которого император послал в эту провинцию. Меня обвинили в колдовстве и изгнали в лес. Если я вернусь, пострадаю не только я, но и мой отец. — Хватит болтать, — сухо перебил её Северус. — С чего ты решила, что мне интересна твоя жалкая жизнь? Гермиона замолчала. Она ожидала этого ответа и всё же почувствовала, как слова его больно задели её. Разжалобить его было невозможно — это она уже поняла. Перед ней стояло существо, которое слишком давно разучилось верить человеческим сердцам. Она подняла глаза, собираясь с мыслями. — Муравьи ничтожно малы, — осторожно произнесла она, — но и они приносят пользу. Северус тихо усмехнулся. — Пользу? И чем же ты можешь быть полезна мне? — Я… могла бы ухаживать за травами, что вы выращиваете в саду, — поспешно сказала Гермиона. — Я и без тебя прекрасно справляюсь, — ответил он, понижая голос. Она замялась, чувствуя, как последняя надежда ускользает. — Тогда… я могла бы присматривать за храмом. Прибраться здесь… Она сама услышала, как неуверенно звучат её слова. Взгляд её невольно скользнул по треснувшим стенам, по проваленной крыше, по камням, покрытым мхом. Всё это казалось неисправимым. Северус неожиданно хлопнул в ладони. Гермиона вздрогнула. Воздух дрогнул, словно ткань, по которой провели рукой. И в следующее мгновение храм начал меняться. Камень заскрипел. Трещины на стенах начали затягиваться, обломки поднимались с пола и возвращались на свои места; крыша сомкнулась над головой, закрывая ночное небо. Потускневший пол засиял, как новый, в воздухе вспыхнули огни свечей. Появилась тяжёлая мебель, ширмы, обтянутые красным шёлком, латунные подсвечники. Всё вокруг преобразилось с такой лёгкостью, будто разрушения никогда и не существовало. Лишь статуя речной богини осталась прежней — неподвижной, спокойной. Только теперь её лицо освещал не холодный лунный свет, а мягкое золотое пламя. Гермиона смотрела на всё это, не в силах произнести ни слова. — Нет ничего, что было бы мне не под силу, — сказал Северус спокойно. — Уходи. И если осмелишься вернуться ещё раз, я лично скормлю тебя акромантулам. Она почувствовала, что терпение его иссякло. Ещё одно слово — и он действительно прогонит её. Сердце забилось быстрее. — Неужели нет ничего, чего вы страстно желаете, но не можете получить? — тихо спросила она. — Если для этого не нужно никого убивать… я сделаю это. Он усмехнулся — коротко, почти беззвучно — и в несколько шагов оказался рядом. Его рука сомкнулась у неё на горле, легко, почти небрежно, и Гермиона вдруг ощутила, как теряет опору: носки её едва касались пола. Она судорожно вцепилась в его руку, пытаясь вдохнуть. Мгновение спустя он так же резко отпустил её. Она упала, закашлявшись, прижимая ладонь к горлу. Северус отошёл, и некоторое время в храме слышалось только её прерывистое дыхание. Он молчал, словно прислушиваясь к собственным мыслям. Наконец он заговорил: — Есть одна вещь, которую я давно хочу получить. Если достанешь её для меня… я подумаю, можно ли тебе остаться здесь. Гермиона подняла на него глаза. Голос её был хриплым, но решительным: — Хорошо. Что мне нужно сделать?