Семь страстей Чёрного дракона

Багряный рассвет, тяжёлый и зловещий, разлился по небу, испещрённому тонкими перистыми облаками. Золотистый свет лениво полз по высоким зубчатым стенам города, заставляя изнурённых ночной сменой стражников болезненно жмуриться. Один из них, подавляя зевоту, внезапно замер: у самой кромки туманного Запретного леса возник тёмный силуэт. Очертания его были слишком неясны для человеческого глаза, и командир выслал гонца на разведку. Вскоре весть, подобно степному пожару, облетела весь город: отряд прославленного охотника Скабиора истреблён нечистью, а культиватор, зять лекаря Грейнджера, вернулся из пасти бездны смертельно раненным. К полудню у ворот поместья Грейнджера собралась толпа; тревога горожан была столь велика, что несколько женщин лишились чувств, не выдержав гнёта дурных предчувствий. Тяжёлая, украшенная резьбой повозка Люциуса Малфоя, запряжённая парой статных коней, остановилась у входа. Глава городской управы, поправляя расшитые рукава своего парадного халата, сошёл по ступенькам с тем величественным и деловым видом, который всегда заставлял зевак почтительно расступаться. Внутри поместья царил хаос, знакомый каждому дому, в который постучалась беда: прислуга испуганными птицами металась по двору, а воздух в коридорах пропитался терпким, удушливым запахом спиртовых настоек и горьких трав. На пути Малфою попалась Джинни — служанка с огненным нравом, чьё лицо сейчас было бледным от усталости. К груди она прижимала плетёную корзину. — Твой хозяин у себя? — бросил он небрежно, едва удостоив девушку взглядом. — Господин Грейнджер сейчас в лекарской палате, — ответила Джинни. В её глазах вспыхнул неприязненный огонёк, столь дерзкий, что в любом другом доме её бы немедленно подвергли наказанию плетьми. Люциус уже хотел осадить строптивую девчонку, но его взгляд упал на содержимое корзины. Увидев мужское нижнее платье, насквозь пропитанное густой, подсохшей кровью, он почувствовал, как к горлу подступила тошнота. Он на мгновение прикрыл глаза и судорожно вдохнул через нос. — Как… как господин культиватор? — сипло спросил он, теряя свою обычную уверенность. — Он жив? Джинни с трудом подавила едкое замечание, готовое сорваться с губ. Она понимала, что её хозяйка и без того ведёт опасную игру с кланом Малфоев, и лишняя грубость лишь подольёт масла в огонь. — Рана очень серьёзная, — ответила она с напускным смирением. — Господин лекарь не отходит от него ни на шаг. — Мне необходимо допросить его, — Малфой вновь обрёл свой властный тон и сделал шаг к дверям лекарской. — Он без сознания, господин. Как вы намерены допрашивать человека, который одной ногой в царстве теней? — хмуро бросила Джинни, преграждая ему путь. Люциус замер, окинув её уничижительным взглядом, каким одаривают надоедливое насекомое. — В таком случае передай ему, что я зайду завтра, — процедил он сквозь зубы. — У него пробито лёгкое, господин Малфой, — произнесла Джинни тем тоном, каким терпеливые няньки объясняют прописные истины неразумным детям. — Он не придёт в себя ни сегодня, ни завтра. Если боги будут милостивы, приходите через неделю. — Ах ты, дерзкая… — Что здесь происходит? — Голос Гермионы, спокойный и холодный заставил их обоих обернуться. Джинни тут же склонилась в глубоком поклоне. Люциус недовольно поджал губы: он заметил, что перед ним служанка не проявила и доли такого почтения. — Господин Малфой, неужели вы лично прибыли справиться о здоровье моего супруга? — заговорила она с такой безупречной, ледяной вежливостью, что придраться было не к чему. — Не стоило так утруждаться. Управе сейчас не обойтись без вашего мудрого руководства. Джинни, приготовь лучший чай и подай его в кабинет отца. — У меня нет времени распивать с вами чай, — сухо отрезал Малфой, чувствуя, что эта женщина каким-то образом лишает его превосходства. — Я зайду в другой раз. — Будьте осторожны на обратном пути, — Гермиона совершила церемонный поклон, едва скрывая иронию. Когда Малфой стремительным, почти поспешным шагом направился к выходу, её маска почтительности мгновенно осыпалась. Лицо исказилось в гримасе глубокого негодования. — Ну что за человек… — тихо проговорила она, оборачиваясь к служанке. — Идём, Джинни. У нас ещё много дел. Гермиона подошла к дверям лекарской как раз в тот момент, когда её отец выходил оттуда. Старый лекарь выглядел бесконечно измотанным; казалось, это утреннее происшествие, ворвавшееся в их дом вместе с запахом крови и смерти, разом прибавило ему десяток лет. — Вам стоит отдохнуть, отец, — мягко произнесла Гермиона, коснувшись его рукава. — Я присмотрю за ним. — Опасность уже миновала, — прохрипел старик, отирая тыльной стороной ладони холодную испарину со лба. — Теперь ему нужно лишь одно — набраться сил. — Спасибо, отец. Идите к себе. Она бесшумно вошла в комнату, погружённую в густой, прохладный полумрак. Северус неподвижно лежал на кровати, прикрыв глаза. Гермиона поставила на столик тяжёлый поднос с кувшином свежей воды и осторожно присела на край постели. — Вам не кажется, что вы несколько перестарались в своей игре? — начала она с лёгким укором, который едва скрывал её собственное волнение. — Вы до смерти напугали моего отца. Он искренне верит, что вы висите на волоске. Лёгкая, почти призрачная улыбка тронула бескровные губы Северуса. Он открыл глаза — в их глубине не было и следа той немощи, которую он так искусно демонстрировал страже. — Так было нужно для дела, — ответил он, медленно приподнимаясь на подушках. — Малфой уже заходил? — Только что, — недовольно буркнула Гермиона, протягивая ему пиалу с водой. — Я его выпроводила. У этого человека нет ни стыда, ни совести. Не прошло и часа с вашего возвращения, а он уже явился вас допрашивать. — Он, как и покойный Барти Крауч, человек дела, — отозвался Северус, принимая воду. В его голосе не было ни гнева, ни обиды — лишь ледяное понимание человеческой природы. — Живые люди интересуют его лишь до тех пор, пока они приносят выгоду. В следующий раз, когда он заглянет, передай ему это. Он метнул короткий взгляд на низкий лакированный столик в углу. Гермиона поднялась, и взяла в руки свёрнутый свиток. — Что это? — спросила она, разворачивая бумагу. — Карта Запретного леса? — Именно так, — подтвердил Северус. — На ней я отметил безопасные тропы для караванов и те логова нечисти, куда не стоит совать нос даже самым отчаянным храбрецам. — И вы намерены поделиться такой бесценной информацией с Малфоями? — возмущённо воскликнула Гермиона. Мысль о том, что плоды его тайных знаний попадут в холеные руки Люциуса, вызвала в её душе бурю негодования. — Это же всё равно что подарить лисе ключи от курятника! — Мне нужно бросить ему кость, чтобы он хоть на время перестал кружить надо мной, точно стервятник, — деловито заметил Северус, и в его глазах блеснул опасный огонёк. — К тому же… не забывай, что вся нечисть в этом лесу, так или иначе, подчиняется мне. Если господин Глава управы станет слишком докучливым, я всегда смогу… внести правки в эту карту. — Но ведь от этого пострадают невинные люди, — с упрёком заметила она. — Торговцы, простые травники… — Разбойники, дезертиры и беглые каторжники, — невозмутимо продолжил список Северус. — Есть места, куда людям ходить не стоит. Нечисть Запретного леса не охотится за пределами своих границ, если её не провоцируют. — Но они уже нападали на наш город! Вы сами помните ту страшную ночь! — возразила Гермиона, подходя ближе к кровати. — Разве? — Северус бросил на неё пронзительный, испытывающий взгляд. — Насколько мне помнится, в ту ночь город праздновал годовщину победы генерала Джеймса Поттера над Чёрным драконом. И юные воины должны были доказать своё мужество, отправившись за трофеями в чащу. Гермиона поджала губы, не находя слов. — Но ведь тогда получается, что эта вражда… никогда не кончится, — вздохнула она, чувствуя на плечах всю тяжесть этого несовершенного мира. — Абсолютного мира не существует, Гермиона, — тихо ответил он, и в его голосе прозвучала вековая усталость. — Существует лишь временное затишье между двумя бурями. Но я постараюсь, чтобы это затишье продлилось как можно дольше для тебя и твоего отца.

***

Как и предсказывал Северус с той проницательностью, что всегда граничила у него с дьявольским предвидением, Люциус Малфой был настолько ослеплён блеском открывшихся перспектив, что трагическая гибель отряда Скабиора была предана забвению быстрее, чем успели догореть поминальные курения. Карта Запретного леса, исчерченная кистью Северуса, стала для Главы управы тем самым золотым ключом, который отпирал двери к безграничной власти и почёту. Поначалу осторожные торговцы, чьи обозы не раз становились добычей лесных тварей, взирали на свиток с неприкрытым недоверием. Однако, когда первый караван, ведомый по указанным Северусом тропам, вошёл в городские ворота, не потеряв ни единого вьючного животного и не встретив на пути ни единой тени, город впервые за десятки лет вздохнул свободно, точно узник, с которого сняли тяжёлые кандалы. Страх, годами копившийся под городскими стенами, начал таять, уступая место лихорадочному оживлению. А когда на прилавках, прежде пустовавших или заваленных грубым местным товаром, появились последние новинки из самой Столицы — тончайший, переливающийся всеми цветами заката шёлк из Сучжоу, изысканные лаковые шкатулки и ароматные чаи, достойные стола самого Императора, — город и вовсе сошёл с ума от восторга. Люциус Малфой расхаживал по главной площади с видом триумфатора, принимая поклоны купцов и благосклонные улыбки их жён, чей гардероб теперь пополнился невиданной роскошью. Для него эта карта была не просто бумагой, а инструментом, превратившим захолустный городок в процветающий торговый узел. Гермиона, наблюдая за этим из окна отцовского дома, чувствовала странное смешение гордости за мужа и тихой тревоги. Она видела, как богатеет город, как на столах бедняков появляется лишняя чашка риса, но всякий раз, когда она переводила взгляд на Северуса, неподвижно замершего в тени сада, она вспоминала его слова: «Абсолютного мира не существует». — Посмотрите на них, — тихо проговорила она, когда очередной обоз, гружённый тюками с пряностями, прогрохотал мимо их ворот. — Они славят Малфоя как спасителя. Они и не догадываются, чья рука на самом деле держит поводок, на котором привязана нечисть Запретного леса. — Пусть славят, — отозвался Северус, не оборачиваясь. — Благодарность толпы — это эфемерный туман, который развеется при первом же дуновении ветра. Пока Люциус занят подсчётом прибыли от продажи столичных безделушек, он не смотрит в мою сторону. А это — именно то, что мне нужно. Гермиона не могла не согласиться с ним. Однако, в то время как Люциус Малфой купался в лучах нежданного успеха, Барти Крауч-старший в своём поместье терпел крах, равного которому не знала история его древнего рода. Новость о том, что медная шахта обвалилась, и его единственный сын и наследник погиб в тех смрадных глубинах, ударила по нему с силой внезапного горного обвала. Но ещё мучительнее было бездействие, на которое он был обречён. Высокопоставленным чиновникам строжайше запрещалось осквернять свои руки торговлей или добычей недр, а безумный Крауч-младший владел этой проклятой шахтой тайно, в обход всех законов Неба и Земли. Если бы хоть одно слово об этом нелегальном источнике богатства достигло чутких ушей Императора, всему роду Краучей пришёл бы конец: позор, конфискация имущества и казнь до третьего колена. И потому старик оплакивал смерть своего единственного сына в гробовой тишине своего кабинета, за закрытыми дверями, где даже стены казались шпионами. Он сидел в тени, не зажигая светильников, и его лицо, застывшее, как маска из серого камня, не выдавало ни единого движения души. Он не мог объявить траур, не мог заказать поминальную службу в храме Предков, не мог даже потребовать расследования причин обвала. Каждое его слово могло стать верёвкой на шее всей его семьи. Для такого человека, как он, чья гордость была выше гор Куньлунь, это тайное унижение было горше самой смерти. Пока город славил Малфоя, Крауч-старший пил чашу своего одиночества до самого дна, глядя, как гаснет последний уголек в его родовом очаге, и понимая, что в этой тишине он сам становится живым мертвецом.

***

Лето, палящее и беспощадное, наконец-то отступило, унося с собой удушливый зной, уступая место кроткой и ясной осени. Небо, прежде выцветшее от жары, налилось глубокой, пронзительной синевой, по которой всё чаще проплывали рваные, серые облака, принесённые северным ветром. Дни сделались заметно прохладнее, и по утрам сад поместья окутывал густой, молочно-белый туман, оседавший крупными каплями на листьях клёнов, которые день ото дня наливались багрянцем. Северус поправлялся от своего страшного ранения с быстротой, которая казалась мистеру Грейнджеру истинным чудом, если не сказать — колдовством. Старый лекарь лишь изумлённо качал головой, глядя, как глубокая рана, ещё недавно грозившая забрать жизнь культиватора, превращается в тонкий бледный шрам. Казалось, сама осень с её покоем вливала в Северуса новые силы. Уже очень скоро он оставил постель. Его ханьфу теперь сидело на нём свободнее, подчёркивая худобу, но в движениях появилась былая уверенная грация. Большую часть дня он проводил в саду, в тени старой беседки, где воздух был неподвижен и сладок. Гермиона, заражённая тем радостным волнением, что охватило город с прибытием караванов, решила, что её суровому мужу жизненно необходима прогулка. Однажды утром, когда солнце золотило верхушки бамбука, она буквально выманила его за ворота поместья. — Вам нельзя вечно прятаться в четырех стенах, Северус, — заявила она с той очаровательной деспотичностью, которая так напоминала её отца в лучшие годы. Она вела его по главной улице, и Северус, вопреки своим привычкам, не ворчал. Он шёл чуть позади, наблюдая, как ветер играет с выбившимися прядями её волос. Гермиона выглядела сияющей: она купила себе новую шпильку — изящную, из серебра и резного нефрита, которая удерживала её непослушные кудри куда надёжнее прежней. В руках она бережно сжимала сверток с новыми книгами, привезёнными из столицы — редкие трактаты, о которых она мечтала годами. — Северус, попробуйте! — Она остановилась у лотка бродячего торговца и протянула ему палочку с танхуалу — засахаренным боярышником, ярко-красным и блестящим на солнце. — Это вкус моего детства. Отец всегда покупал мне их, когда я была совсем маленькой. Он искоса взглянул на сладость, затем на неё. В его чёрных глазах, обычно холодных и непроницаемых, на миг отразилось что-то мягкое. Он принял угощение, и когда их пальцы случайно соприкоснулись, Гермиона почувствовала, как по руке пробежала лёгкая искра. В этот золотой полдень, среди смеха прохожих и криков зазывал, они выглядели как настоящая семья. Северус молчал, но это не было тягостное молчание мстителя — он просто впитывал её смех, её оживлённый рассказ о столичных новинках и тепло её руки, когда она снова увлекла его за собой вглубь шумного рынка. Когда они вернулись в поместье под стрекот цикад, Гермиона, чьи щёки ещё горели от прохладного осеннего ветра, принесла в комнату поднос. Тонкий аромат жасминового чая наполнил пространство, смешиваясь с запахом старого дерева и свежих книжных страниц. Северус отпил глоток, и в полумраке его глаза блеснули лукавым, почти опасным огнем. — Сегодня я весь день покорно тебя развлекал, — проговорил он, и в его низком голосе послышались знакомые бархатистые нотки иронии. — Теперь, полагаю, наступила твоя очередь. Гермиона замерла, немного задетая этим замечанием, которое прозвучало почти как упрёк. Она-то надеялась, что этот день стал для них обоих началом чего-то нового. — Разве вам не понравилось? — спросила она, и в её голосе промелькнула тень разочарования. — Мы ведь раньше никогда не выбирались в город вот так… просто ради удовольствия. Северус поставил пиалу на столик и взглянул на неё исподлобья. — Ты просто протащила меня через всю рыночную площадь, останавливаясь у каждой лавки, которая привлекла твоё внимание, — ответил он, и уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке. — Признаться, наблюдать за тем, как ты с азартом полководца выбираешь шпильки и свитки — занятие любопытное, но как развлечение для меня… оно весьма сомнительно. Гермиона виновато поджала губы, чувствуя, как краска стыда подступает к лицу. Она действительно была так увлечена своим маленьким праздником, что совершенно забыла спросить его — чего хочет он. Она знала о его тёмных силах, о его врагах и о его боли, но, к своему стыду, почти ничего не знала о том, что доставляет ему простую, земную радость. — Простите, — произнесла она тихо. — Я была эгоистична. Скажите же тогда… чего бы вам хотелось сейчас? Она подняла на него взгляд, полный искреннего раскаяния и той мягкой, обволакивающей заботы, перед которой бессильна была любая броня. Северус молчал, и в этой тишине, наполненной ароматом чая, Гермиона кожей чувствовала, как меняется напряжение между ними. Его губ коснулась едва заметная улыбка. Поддавшись неодолимому порыву, Северус склонился к ней, желая закрепить этот момент полного согласия поцелуем, но Гермиона, верная своей гордости, преградила ему путь, упёршись тонкими пальцами прямо в его губы. — Не позволяйте себе лишних вольностей, — отчеканила она, хотя её сердце готово было выпрыгнуть из груди. — То, что я простила вас, вовсе не означает, что вам теперь всё дозволено. — Ты меня с ума сведёшь, — тяжело, со свистом выдохнул он, отстраняясь лишь на дюйм. — Я хочу тебя с того самого первого дня, как увидел на пороге своего дома. А всё, что мне достаётся — это жалкие, скупые крохи с твоего стола! От этого неприкрытого, грубого признания по телу Гермионы прошла жаркая волна, заставив её щёки вспыхнуть маковым цветом. Но она не была намерена так легко сдавать свои позиции. Она была дочерью своего отца, и она знала цену себе и своему расположению. — Если вам так не терпится, чтобы вам что-то «перепало», — процедила она сквозь зубы, — то дорога в чайную мадам Бо вам хорошо известна. Уверена, хозяйка будет в полном восторге снова увидеть вас у себя. — Я посещал это заведение исключительно по делам! — с неожиданной серьёзностью возразил Северус, и в его чёрных глазах вспыхнуло возмущение. — А не ради тех сомнительных удовольствий, на которые ты намекаешь. Гермиона фыркнула и с истинно девичьим красноречием закатила глаза к потолку. — И вы всерьёз полагаете, что я поверю в эту нелепую ложь? — Клянусь тебе, я ни с кем там не спал, — отрезал Северус. — А как же красавица Чуюй? — её голос дрогнул от ревности, которую она так старательно скрывала. — Видел её впервые в жизни. — А остальные? — Они либо подносили вино, либо играли со мной в го, — он на мгновение замолчал, и его взгляд вдруг стал насмешливым, как в их лучшие и худшие времена. — Хотя должен признать, твоё эпическое поражение в той партии не смогла затмить ни одна из них. Твоя самоуверенность на доске была… незабываема. Гермиона чуть не захлебнулась от негодования. Этот человек был невыносим! Даже в минуту покаяния он находил способ уколоть её самым чувствительным образом. — Ах, моё поражение было «эпическим»? — процедила она, и её голос опасно понизился. Она резко выпрямилась, и в её глазах сверкнул тот самый гордый, неукротимый огонь, который всегда пробуждал в Северусе невольное восхищение. В этот миг она меньше всего походила на покорную жену; скорее на рассерженную молодую львицу, готовую выпустить когти, несмотря на шёлковые одежды и изящную нефритовую шпильку. — Несите доску, господин культиватор, — сказала она, стараясь, чтобы её голос не дрожал. — Я намерена стереть эту самодовольную ухмылку с вашего лица. Северус ответил коротким, сухим смешком, в котором скользнуло истинное наслаждение. С кошачьей грацией он достал тяжелую доску из тёмного лака и водрузил её на столик между ними. Глухой стук дерева о дерево прозвучал как вызов на поединок. — На что же мы будем играть, моя госпожа? — спросил он, пододвигая к ней чашу с матовыми белыми камнями. — На что? — переспросила Гермиона, чувствуя, как азарт борется в ней с осторожностью. Северус уловил эту мимолётную нотку неуверенности, и в его чёрных, как ночная тушь, глазах блеснула искра коварства. — Если я выиграю… — начала она, лихорадочно подыскивая достойную ставку, — вы научите меня секрету выращивания корня белоцвета в нашей теплице при лекарской. Моему отцу годами не удавалось приручить этот капризный цветок. — Всего-то? — Северус пренебрежительно фыркнул, и в этом звуке послышалось разочарование игрока, которому предложили слишком мелкую монету. — Тогда… если верх одержу я… ты позволишь мне поцеловать тебя. По-настоящему. Без этих твоих девичьих уловок и преград. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал ледяной холодок, а следом за ним — обжигающая волна жара. Это была опасная, безрассудная игра, способная разрушить те хрупкие границы, что она так старательно возводила между ними. Но глядя в его насмешливые, ждущие глаза, она поняла, что уже не сможет отступить. Её гордость, её пыл не позволяли ей признать поражение ещё до начала битвы. — По рукам, — выдохнула она, и её рука, белая и изящная, зависла над доской, сжимая первый камень. Стук камней о лакированную доску раздавался в тишине комнаты, точно удары метронома, отсчитывающего последние мгновения её свободы. В жаровне догорала палочка сандала, и тонкая струйка дыма причудливо извивалась в неподвижном воздухе, прежде чем растаять у резных ширм. Гермиона чувствовала, как ловушка захлопывается. С каждым ходом её белые камни, которые она так уверенно расставляла в начале, оказывались в удушающем кольце непроницаемой чёрной тени. В комнате внезапно стало невыносимо душно, словно тяжёлые шёлковые занавеси отсекли весь мир, оставив их двоих в этом коконе из полумрака и невысказанных желаний. Воздух загустел, пропитавшись запахом горького лекарственного настоя и мускуса, исходящего от одежд Северуса. Гермиона ощущала, как по спине ползёт предательская капля пота, а щёки горят так сильно, что, казалось, под их кожей пылает жаровня. Она то и дело нервно сдувала непослушную прядь волос, которая щекотала лицо, мешая сосредоточиться на проклятых чёрных камнях. Её тонкие пальцы дрожали, когда она заносила их над доской, и она до крови закусила нижнюю губу, пытаясь унять это позорное волнение. — Твой ход, — негромко произнёс Северус. Его голос, низкий и вибрирующий, прошёлся по её натянутым нервам, как пальцы по струнам пипы. Гермиона не смела поднять на него взгляд. Она знала — чувствовала кожей, — как он на неё смотрит. Это был не взгляд партнёра по игре. Это был взгляд искушённого охотника, который уже не просто загнал добычу, а смакует каждое её движение перед решающим броском. Ей казалось, что этот взгляд прожигает её шёлковые одежды, касаясь обнажённой кожи с бесстыдной уверенностью, словно он уже раздел её прямо здесь, и теперь медленно, дюйм за дюймом, изучает завоёванную территорию. — Я… я думаю, — пробормотала она, чувствуя, как во рту пересохло. Она попыталась выстроить защиту на правом фланге, но её рука дрогнула, и камень встал чуть криво, издав жалобный стук. Северус тут же отозвался. Щелчок — и его чёрный камень безжалостно отсёк её последнюю надежду на спасение. — Ошибка, — констатировал он. В его тоне не было торжества, только густая, тягучая патока обещания. — Ты слишком торопишься избавиться от этого напряжения, Гермиона. А в го, как и в битве, спешка ведёт к поражению. Она сглотнула, глядя на доску. Белые камни выглядели как жалкие островки в бескрайнем чёрном океане. Её «эпическое поражение» повторялось, но на этот раз цена была куда выше редкого корня. — Я проиграла, — выдохнула она, наконец отнимая руку от доски и роняя её на колени. Гермиона заставила себя поднять глаза. Северус сидел неподвижно, его лицо было непроницаемым, но глаза… они сияли тем торжествующим, тёмным пламенем, которое не оставляло сомнений: он не собирается проявлять милосердие. — Проиграла, — эхом отозвался он, и в этом слове послышался хруст ломающихся преград. — И, кажется, пришло время платить по счетам. Она сглотнула. — Подойди, — тихо, но властно произнёс он. Гермиона поднялась, чувствуя, как кровь в жилах превращается в расплавленный свинец. Ноги казались чужими, ватными, но невидимая нить притяжения, натянутая между ними до предела, влекла её вперед. Когда она оказалась в шаге от него, Северус мягким движением потянул её на себя. Шёлк зашуршал, когда она опустилась на его колени, кожей ощущая твёрдость его бёдер и исходящий от него жар. Он взглянул на неё — и в этом взгляде было столько первобытного, нерастраченного голода, что у Гермионы сладко заныло внизу живота. Она и представить себе не могла, что мужчина способен так смотреть на женщину: словно она была его единственным спасением, его проклятием и его величайшим сокровищем одновременно. Северус коснулся большим пальцем её нижней губы, медленно и требовательно потянув её вниз, приоткрывая рот в немом призыве. А в следующий миг он накрыл её губы своими. Это не был поцелуй — это было завоевание. Медленный, тягучий, он обжигал, точно глоток крепкого рисового вина. Его язык ворвался в её горячую влажность, властный и жадный, заставив Гермиону всхлипнуть ему в губы, теряя остатки связи с реальностью. Он пробовал её на вкус, изучал каждый изгиб, словно старался запомнить её навсегда. Его ладони, мозолистые и сильные, скользнули к её шее, касаясь самых чувствительных точек, заставляя волны экстаза разбиваться о её позвоночник. Когда он наконец отстранился, Гермиона едва могла дышать. Её взгляд был расфокусирован, зрачки расширены от желания. Словно в тумане, она видела, как он медленно поднимается, одним слитным, мощным движением, легко, словно она ничего не весила, подхватывая её на руки. В его глазах горело тёмное, неукротимое пламя, но в глубине его сквозило что-то ещё — обещание защиты и вечной преданности. Он придавил матрас коленом, затем бережно опустил её на шёлк простыней. Воздух в комнате, казалось, искрил от невысказанного напряжения. — Сев… — её голос сорвался, превратившись в едва слышный, дрожащий шёпот. В этом звуке было всё: и страх перед неизведанным, и желание, которое пугало её саму. — Не бойся, — отозвался он, и его голос был подобен рокоту далёкого грома, низким и успокаивающим. — Я не стану брать то, что ты проиграла в споре. Я хочу другого… Я хочу, чтобы в следующий раз ты сама пришла ко мне. Он снова накрыл её губы своими, на этот раз прижимаясь к ней всем телом, так что она кожей ощутила каждый рельеф его мышц. Гермиона чувствовала себя щепкой в бушующем океане; её пальцы в слепом поиске опоры намертво вцепились в плотную ткань его одежд. Разум отступил, оставляя место лишь первобытным инстинктам. Его сильные пальцы одним точным движением распустили узел её пояса, и верхний халат распахнулся. Он рывком стянул ткань с её плеч, обнажая молочно-белую кожу свету затухающих свечей. Поцелуи Северуса теперь обжигали её ключицы, спускаясь всё ниже, к ложбинке между грудей. — Я покажу тебе, чего ты лишаешь себя… — выдохнул он ей в кожу, и его горячее дыхание заставило её соски затвердеть. Он прикусил пульсирующую жилку на её горле — остро, на грани боли и наслаждения. — Покажу, от чего ты бежишь, отвергая меня снова и снова… Его ладонь, широкая и горячая, собственнически легла на её талию, притягивая её бедра к своим. В следующее мгновение его колено властно скользнуло между её ног, разводя их и создавая интимную близость, от которой у Гермионы перехватило дыхание. Она не смогла сдержать вздох удивления, переходящий в тихий стон, когда поняла: её крепость пала, и теперь она полностью в его власти. Он вжимал её в матрас, и тяжесть его тела ощущалась как обещание и приговор одновременно. Северус терзал её губы и нежную кожу шеи. Его колено медленно и мучительно-ритмично двигалось между её бёдер, выбивая искры из натянутых до предела нервов. Гермиона чувствовала, как её мир сужается до этой точки соприкосновения. Она сжимала ткань его ханьфу так крепко, что костяшки пальцев побелели, и кусала губы, подавляя стоны — надсадные, постыдные звуки, которые рвались из самой глубины её существа. — Ты моя, — прорычал он ей в ключицу, и этот звук зародился где-то глубоко в его груди, напоминая утробный рык зверя, заявляющего права на свою территорию. — В этой жизни, и в следующей, и в любой, которую нам суждено прожить. Ты всегда будешь только моей. Слышишь? Только моей. Гермиона чувствовала, что больше не выдержит. Этот дикий, первобытный жар, исходящий от него, выжигал её изнутри, плавя волю и разум. Она извивалась под ним, заставляя шёлк простыней шуршать, в отчаянной попытке найти освобождение от этого сладостного мучения. — Отпусти себя, — прошептал он, и его губы коснулись её уха, обжигая дыханием. — Просто отпусти себя, милая. Не борись со мной. Его бедро сладко, с дразнящей медлительностью прошлось по самому центру её существа, сокрушая последние бастионы её обороны. — О боже… — сорвалось с её губ, превращаясь в хриплый, надломленный стон. Она выгнулась дугой, содрогаясь всем телом, когда волна чистого, ослепляющего экстаза захлестнула её, стирая границы между реальностью и сном, между светом и тенью. В этот миг она знала лишь одно: он был прав. Она принадлежала ему. Целиком и полностью.