Семь страстей Чёрного дракона

Вечер опустился на землю, точно тяжёлый саван. Луна, одутловатая и жёлтая, как медный таз, изъеденный патиной, низко зависла над черепичными крышами. Регулус вышел во двор, пошатываясь; хмель бурлил в его жилах, мешаясь с желчью. Завтра его ждала свадьба с дочерью торговца Ху — девицей с лицом плоским, как лепёшка, чьё золото должно было залатать дыры в его прогнившем фамильном гербе. Он был наследником рода Блэков. В его жилах текла кровь героев, которые когда-то обедали за одним столом с императором. Теперь же от этого величия остались лишь пустые залы, изъеденные термитами, да фамильная гордость, острая и бесполезная, как зазубренный кинжал. Регулус презирал свою невесту, презирал её отца и больше всего — самого себя за эту сделку с совестью. Он с силой швырнул пустой кувшин на землю. Осколки брызнули во все стороны, напомнив ему о разбитых надеждах. Из павильона доносились пьяные возгласы друзей, которые «оплакивали» последний день его свободы, но Регулусу они казались карканьем ворон над падалью. Он поплёлся к кухне, злобно отбиваясь от разросшихся кустов жасмина. Ветви хлестали его по лицу, точно плети разгневанных предков. Вдруг из густой тени выпорхнул огонёк. Маленький, ядовито-зелёный, он вспыхнул перед самым носом Регулуса, заставив того зажмуриться. — Проклятая мошкара, — прохрипел он, махнув рукой. Но огонёк не исчез. Он завис в воздухе, неподвижный, как булавочная головка на чёрном бархате ночи. Регулус моргнул, пытаясь стряхнуть наваждение, но сияние лишь раздвоилось. Два изумрудных глаза теперь пялились на него из пустоты. Он потянулся, чтобы раздавить их, но огоньки плавно отпрянули, увлекая его за собой. — Куда это ты? Постой… — пробормотал Регулус. Его голос, хриплый от спиртного и злобы, показался ему чужим. Завороженный этим фосфорическим танцем, он двинулся следом. Огоньки вели его прочь от огней дома, мимо заброшенных конюшен, к самой границе поместья, где начинались болота. Тропа под ногами стала зыбкой, вонючая жижа чвакала, заглатывая его шёлковые туфли, точно голодный рот. Но Регулус видел только огоньки. Их было уже четыре… восемь… целый рой. Они кружили в безумном вальсе, заглядывая ему прямо в лицо, и в их холодном свете его собственная кожа казалась мертвенно-бледной. — Ах вы, проказники… — он попытался рассмеяться, но звук вышел сухим и безжизненным. Вокруг воцарилась тишина, какую можно встретить лишь в склепе. Ни крика ночной птицы, ни всплеска воды. Ветер замер, притаившись в зарослях. Регулус остановился, и огоньки замерли вместе с ним. Разом, как по команде, они развернулись к нему. — Ну, будет вам… — Его голос дрогнул. Регулус протрезвел в одну секунду. Ледяной пот градом покатился по его спине. — Пошутили — и будет. Огоньки не шевелились. Они смотрели на него холодным, нечеловеческим взглядом. Сердце Регулуса пустилось в неровный, предсмертный пляс. Он попытался развернуться, но болотная грязь цепко держала его за щиколотки. Он дёрнулся, тяжело сопя, а зелёный рой начал вращаться вокруг него. Сначала медленно, затем всё быстрее, превращаясь в ревущий изумрудный вихрь. А потом они обрушились на него лавиной. Регулус закричал, когда тысячи крошечных, жадных ртов впились в него, терзая плоть. Но болото поглотило его крик, как поглощало до этого сотни других. Когда пиршество закончилось, огоньки замедлили свой бег. Они начали стягиваться в центр, густея и обретая форму. Из болотного тумана соткался человеческий силуэт. Он поправил невидимые складки одежды и повернул голову. — А ну-ка, погоди… — произнесло существо. Голос был точной копией голоса Регулуса, но в нём слышался скрежет зубов о камень и бесконечная пустота бездны. — Куда это ты?..

***

Повозка, запряжённая парой выносливых лошадей, мерно подпрыгивала на ухабах старого тракта, но для Северуса каждый этот толчок был сродни удару бича. По иронии судьбы — или по злому умыслу Люциуса Малфоя — им предстояло делить это тесное пространство втроём. Северус сидел неподвижно, скрестив руки на груди, его лицо напоминало застывшую маску. Он настоял, чтобы на протяжении всего пути Гермиона не снимала вэймао. Тяжёлые складки белой вуали полностью скрывали её лицо от жадных взглядов, и хотя Гермиона втайне находила это излишним, она не посмела перечить. Эта вуаль была не просто защитой от пыли, она была заговорена старой магией, способной отразить любой недобрый помысел. Напротив них, сияя безупречной улыбкой, от которой у Северуса начинал дёргаться глаз, расположился Гилдерой Локхарт. Его лавандовое ханьфу казалось вызывающе неуместным в дорожной пыли, но сам он, казалось, пребывал в полнейшем восторге от собственного величия. — …и тогда, — вещал Локхарт, картинно всплескивая руками, — когда демон горы уже занёс над моей головой свою когтистую лапу, я понял: время для скромности прошло! Одним изящным движением веера я направил поток ци прямо в его переносицу. Вы бы видели его глаза, госпожа! В них было столько же изумления, сколько и боли. Гермиона, скрытая за матовым шёлком вуали, подалась вперёд. Северус чувствовал это движение всем телом. — И что же было дальше? — прозвучал её приглушённый голос, в котором отчётливо слышался неподдельный интерес. — Неужели концентрации ци хватило, чтобы развоплотить горного духа без печати? Локхарт расплылся в ещё более широкой улыбке, почуяв благодарную слушательницу. — О, вы поразительно проницательны! Конечно, мне пришлось прибегнуть к тайной технике Спящего Дракона… Северус издал звук, средний между кашлем и рычанием. Его раздражение, копившееся с самого рассвета, достигло апогея. Одно дело — терпеть присутствие этого напыщенного индюка, и совсем другое — видеть, как его собственная жена, женщина, которую он считал образцом здравомыслия, с таким вниманием внимает этой вопиющей лжи. — Если бы вы использовали технику Спящего Дракона в том лесу, Гилдерой, — процедил Северус, не открывая глаз, — гора сложилась бы на вашу голову раньше, чем вы успели бы раскрыть свой веер. А судя по тому, что вы всё ещё здесь и продолжаете сотрясать воздух, ваши «подвиги» ограничились быстрым бегом в противоположную сторону. Локхарт ничуть не смутился. Он лишь покровительственно рассмеялся, обращаясь к белой вуали Гермионы: — Видите, госпожа? Великие мастера всегда так суровы к своим коллегам. Это профессиональная зависть, не более! Гермиона тихо хмыкнула под вэймао, и этот звук окончательно вывел Северуса из равновесия. Он почувствовал, как кулаки сжимаются сами собой. Ревность, острая и едкая, как уксус, отравляла его кровь. Он ненавидел Локхарта за его болтовню, но ещё больше он ненавидел ту лёгкость, с которой этот шут крал внимание Гермионы. — Поспи, — отрывисто бросил он жене, властным жестом притягивая её к своему плечу, тем самым прерывая их диалог. — Дорога в провинцию Хэнань долгая, а на болотах нам будет не до сказок. Локхарт лишь понимающе подмигнул, поправив золотую заколку в волосах, и, ничуть не сбавляя темпа, начал новую историю — на этот раз о том, как он усмирил призрачную банду при помощи одной лишь харизмы. Северус прикрыл глаза, моля небо лишь об одном: чтобы эта поездка закончилась раньше, чем он совершит убийство прямо в этой повозке.

***

Они прибыли в город лишь в сумерках следующего дня. Погода стояла сырая: дождь, прекратившийся лишь пару часов назад, оставил после себя тяжёлый, пронизывающий туман. Ещё за несколько ли до городских ворот воздух стал плотным и липким — потянуло тиной и тем густым, душным запахом болот, который, казалось, пропитывал здесь даже камни мостовых. Жить в вечной сырости было тяжким испытанием, но болота щедро платили тем, кто решался их покорить: провинция процветала на торговле торфом и редчайшими целебными травами, не знавшими иной почвы. Достаток местных жителей окупал любые неудобства. Повозка, облеплённая дорожной грязью, остановилась у входа в лучшую из местных гостиниц. Северус, чьё терпение за время пути истончилось до предела, отодвинул шторку и вышел, бегло окинув взглядом улицу. Фонари, зажжённые в тускнеющем небе, горели здесь неохотно, их свет вяз в тумане, едва освещая разъеденную дождём землю. Кучер, бледный от волнения, суетился у колёс, никак не находя складную лестницу. Не дожидаясь, пока хозяин заведения принесет новую, Северус, вопреки всякому этикету, спрыгнул прямо в жижу, вызвав у кучера тихий стон ужаса. Следом появилась Гермиона. Она на мгновение замерла, глядя на тёмную грязь у порога, но когда Северус молча протянул к ней руки, её лицо под вуалью озарилось смущённой улыбкой. Он подхватил её под колени, легко, точно пушинку, и перенёс на сухой настил крыльца. А вот Гилдероя Локхарта отсутствие лестницы не просто не смутило — оно дало ему повод проявить своё величие. — Ты, — небрежно бросил он кучеру, — встань здесь. Подставь спину. Кучер, привыкший к капризам знатных господ, покорно опустился на четвереньки, погружая руки в холодную придорожную слякоть. Он лишь едва заметно поморщился, когда сапог почётного гостя вдавился ему в спину, и с трудом разогнулся, когда Локхарт, наконец, сошёл на твёрдую почву. Гилдерой окинул гостиницу разочарованным взглядом: его триумфальное появление в городе явно не задалось. — Прошу меня простить, досточтимые господа! — лепетал хозяин, выбежавший навстречу с бесконечными поклонами. — Эти слуги… они ни на что не годны! Стоит на миг отвернуться, и всё летит под откос! От избытка досады он наградил молодого служку звонким подзатыльником. — Сколько раз повторять: лестница должна быть у входа! — проворчал он, тут же принимая заискивающий вид перед гостями. — Умоляю, проходите. Госпожа, верно, совсем замёрзла в дороге. Внутри оказалось ненамного теплее. Сырость болот пробиралась даже сквозь толстые стены. Когда их усадили за стол и принесли чай, Локхарт с явным негодованием принялся изучать обстановку, находя её чересчур скромной для своего статуса. Хозяин, чувствуя нарастающую бурю, сделался ещё угодливее, велев немедля подать лучшее вино и заморские фрукты. — Вы что же… не имеете ни малейшего представления о том, кто я такой? — спросил Локхарт. Он пригубил чай и брезгливо поморщился. — А кто вы, осмелюсь спросить? — Хозяин с любопытством вытянул шею, словно надеялся разглядеть на лбу гостя императорское клеймо. — Гилдерой Локхарт! — Гилдерой оскорбленно вскинулся, с резким щелчком раскрывая веер. — Великий культиватор! Мои подвиги воспевают от границ империи до морских побережий! Вы что… совсем не читаете книг? Хозяин уважительно закряхтел. За годы службы он повидал немало подобных «героев», чья слава гремела лишь в их собственных рассказах. Многолетний опыт научил его: чем громче ты восхищаешься таким гостем, тем звонче будет в кошельке после его отъезда. — О, конечно-конечно! Как же я сразу не признал! Мы все наслышаны о вашем… беспримерном труде. Благодарим, что почтили наш скромный кров. — А где же глава управы? — не унимался Локхарт, чувствуя, что его эго не получает должной подпитки. — Почему он не встретил нас у ворот? — Господин Кингсли? — Хозяин на мгновение растерялся от такой наглости. — Он… он, вероятно, всё еще занят делами управы… — Разве господин Малфой не известил его о нашем прибытии? — Гилдерой с надеждой взглянул на Северуса, ища поддержки. — Успокойтесь, Локхарт, — отрезал Северус. — Я уверен, глава управы будет в неописуемом восторге от встречи с вами завтра утром. — Несомненно, так и будет! — подхватил хозяин. Гермиона, наблюдавшая за этой сценой из-под тени своей шляпы, почувствовала, как ей становится неловко за их спутника. Гилдерой Локхарт, казавшийся в повозке забавным рассказчиком, здесь, на фоне тяжёлого труда и суровой реальности провинции, выглядел нелепым, раскрашенным шутом. Она взглянула на Северуса — его угрюмая прямота вдруг показалась ей куда честнее и достойнее, чем весь этот фальшивый блеск Гилдероя. Вскоре хозяин гостиницы проводил их в отведённые покои. Внутри уже весело потрескивала жаровня, разгоняя болотную сырость, а слуга даже потрудился зажечь благовония, чей терпкий аромат пытался сразиться с запахом тины, просачивающимся сквозь щели. — Вы всё ещё сердитесь? — осторожно спросила Гермиона. Она подошла ближе, её пальцы привычно и ловко принялись распутывать завязки тяжёлого дорожного ханьфу Северуса. В полумраке комнаты, освещённой лишь багровыми углями, её движения казались особенно мягкими, успокаивающими. — Мне стоило огромных усилий не прикончить Локхарта ещё на полпути сюда, — раздражённо бросил он. Северус тяжело опустился на край кровати и принялся стаскивать сапоги, испачканные дорожной грязью. Каждое его движение дышало сдерживаемой яростью. — В своём беспардонном самодовольстве он превзошёл даже Поттера. А это, согласись, достижение, граничащее с невозможным. Услышав имя генерала, Гермиона на мгновение замерла. Она знала этот опасный блеск в его глазах — упоминание Джеймса Поттера всегда действовало на Северуса как искра, брошенная в пороховой погреб. Чтобы не подливать масла в огонь, она предпочла сменить тему, коснувшись того, что всегда занимало его ум сильнее личных обид. — У вас уже есть догадки о том, что это может быть за нечисть? — спросила она, аккуратно складывая его одежду. Северус выпрямился, и выражение его лица из гневного стало сосредоточенным. — На болотах водится самая разная дрянь, — ответил он, и в его голосе зазвучали холодные нотки охотника. — Но судя по тому, что в городе пропадают исключительно мужчины, причём в канун свадеб, мы имеем дело с духом женщины, чьё сердце было выжжено обидой. — Шуй Гуй? — предположила Гермиона, присев на табурет напротив него. Северус взглянул на неё, и в его взгляде на миг промелькнуло нечто похожее на одобрение — он всегда ценил её острый ум, даже если скрывал это за маской ворчливости. — Сначала я тоже так подумал. Водяной призрак, обречённый вечно скитаться в месте своей гибели, пока не заманит в ловушку чужую душу, чтобы освободить свою, — он задумчиво потёр подбородок. — Однако Шуй Гуй обычно не столь привередливы в выборе жертв. Нет, здесь кроется нечто иное, более личное и злобное. Уверен, господин Кингсли завтра утром предоставит нам достаточно деталей. Он помолчал, глядя на танцующие языки пламени в жаровне, а затем добавил: — А до тех пор, Гермиона, делай только так, как я велю. Не оставайся с Локхартом наедине и ни в коем случае… слышишь меня? — ни в коем случае не снимай в его присутствии вуаль. Ты меня поняла? — Я вас поняла, — ответила Гермиона, и в её голосе, вопреки обыкновению, не было протеста, лишь лёгкое, едва уловимое недоумение. — И всё же… могу я узнать, почему вы так упорно ему не доверяете? О его подвигах слагают легенды. Даже суровые торговцы, пришедшие с караваном из самой пустыни, в один голос твердили, что он спас их от неминуемой гибели. Северус криво усмехнулся, и эта усмешка была полна горького опыта человека, знающего истинную цену человеческой славе. — Пока… я не могу назвать тебе вескую причину, — ответил он. — Но вскоре мы увидим, каков наш «герой» в настоящем деле. Гермиона молча кивнула, принимая его волю. Она знала: если Северус отказывается верить в чью-то святость, значит, у него есть на то основания, более крепкие, чем досужие сплетни. — Знаю, ты не из тех женщин, что могут часами сидеть без дела, поправляя причёску перед зеркалом, — продолжил Северус, и в его тоне проскользнула нотка странной, суровой нежности. — Поэтому я хочу попросить тебя об одолжении. Гермиона мгновенно оживилась. Тень усталости исчезла с её лица, уступив место тому жадному блеску в глазах, который всегда появлялся у неё, когда речь заходила о подлинном деле. — Завтра утром, пока Локхарт и я будем официально приглашены к Кингсли, я хочу, чтобы ты отправилась в храм. Уверен, под его сводами ты встретишь немало вдов и убитых горем матерей. Узнав, что ты прибыла сюда с именитым культиватором, они потянутся к тебе, как к единственному источнику надежды. — Что именно мне нужно узнать? — спросила она, подаваясь вперёд. — Всё, — серьёзно произнёс Северус. — Чем больше тебе удастся разузнать о жертвах, тем лучше. Одно дело — отвечать чиновникам на допросе, и совсем другое — излить душу той, кто умеет слушать. Стань для меня таким человеком, Гермиона. Стань той, кто внемлет их боли. Гермиона выпрямилась, чувствуя, как на её плечи ложится груз ответственности — тяжёлый, но желанный. Она больше не была просто спутницей или украшением похода; она стала его глазами и ушами там, куда мужчине и воину путь был закрыт. — Я всё сделаю, — твёрдо ответила она.

***

У входа в храм стояло старое персиковое дерево. Середина осени уже коснулась окрестных рощ своим ледяным дыханием, облачив леса в траурные одежды из бурого золота и серой меди, но это дерево отказывалось сдаваться. Его изогнутые, узловатые ветви, похожие на руки древней старухи, были сплошь покрыты не листьями, а сотнями ярко-красных шёлковых лент. Они трепетали на холодном болотном ветру, точно живые лепестки, и в этом бешеном плясе алого цвета было нечто призрачное и в то же время неистовое. Каждая лента хранила в себе чьё-то сокровенное желание, чью-то молитву или отчаянный крик о помощи, записанный нетвёрдой рукой прихожанина. В сыром воздухе провинции шёлк потемнел и отяжелел от влаги, но издалека казалось, будто дерево всё ещё охвачено безумным весенним цветением — горьким, запоздалым цветением человеческой веры. Гермиона остановилась перед ним, чувствуя, как по спине пробежал холодок. В этом месте, где мужчины исчезали бесследно, а тишина болот подступала к самым стенам храма, красные ленты выглядели как капли крови, застывшие на чёрной древесине. Они бились о ветви с сухим, шелестящим звуком, словно шептали имена тех, кто уже никогда не вернётся домой. Она поправила вуаль и, помедлив мгновение, шагнула под сень этого странного дерева, чувствуя, что под этими алыми лоскутами скрыто гораздо больше тайн, чем в официальных отчётах Кингсли. Каждый клочок ткани здесь был свидетельством страха, который сковал город, и Гермиона знала: сегодня ей придётся распутать этот узел, чего бы ей это ни стоило. Она купила алую шёлковую ленту и, стараясь не запачкать рукава, тушью вывела на ней своё самое сокровенное желание. Теперь оставалось лишь доверить его небу. Гермиона потянулась к одной из ветвей, но ветер качал её из стороны в сторону, точно издеваясь над её попытками. Каждый раз, когда она уже готова была закрепить узел, ветка ускользала, и в какой-то миг Гермионе показалось, что сами боги этим безмолвным отказом говорят ей: её мечта несбыточна. Но вдруг чья-то рука, широкая и надёжная, перехватила непокорную ветку и властным движением притянула её вниз, прямо к рукам Гермионы. — Вот, позвольте вам помочь, — раздался тихий, знакомый голос. Гермиона обернулась, чтобы поблагодарить незнакомца, и замерла в изумлении. Перед ней стоял Невилл Лонгботтом. Она поспешно откинула вуаль вэймао, не веря собственным глазам, и увидела, как лицо молодого человека озарилось узнаванием. Из вежливой маски оно превратилось в сияющий лик старого друга. — Госпожа! — воскликнул он. — Это действительно вы? Какими судьбами в наших краях? — Я приехала вместе с мужем… — Господин культиватор тоже здесь? — Невилл заговорил возбуждённо, и его глаза заблестели. — Какой невероятный сюрприз! Меня отправили на службу так внезапно, что я не успел поблагодарить его должным образом. Это бремя так долго тяготило мою совесть. Надеюсь, он не держит на меня зла? Получил ли он мои письма? Гермиона невольно улыбнулась, вспомнив, с каким методичным раздражением Северус сжигал в жаровне одно за другим письма, что прислал Невилл. Разумеется, она не могла нанести удар по этому чистому сердцу правдой. — Мой муж был искренне рад помочь вам, Невилл, — мягко ответила она. — Так… теперь вы живете в этой провинции? — Да, — ответил он, и в его осанке появилось нечто степенное. — Меня определили в ведомство ритуалов. Пока я всего лишь чиновник пятого ранга, но стараюсь быть полезным… — В ведомство ритуалов? — заинтересованно переспросила Гермиона. — Значит, вы занимаетесь и свадебными обрядами? — В последнее время, увы, по большей части только похоронами, — глухо отозвался Невилл, и тень пробежала по его лицу. — Да, я слышала о тех печальных событиях, что держат город в оцепенении, — осторожно продолжала она. — Именно поэтому господин Малфой и направил сюда моего мужа. — Надеюсь, ему удастся выжечь эту нечисть из наших болот, — хмуро проговорил Невилл. — Люди доведены до отчаяния. Молодые пары боятся даже помыслить о браке, словно само слово «любовь» стало здесь смертным приговором. Гермиона заглянула ему в глаза, заметив в них затаённую боль. — Вы так говорите, Невилл, словно это проклятие задело вас лично. Молодой человек мгновенно смутился, и густой румянец залил его щёки. — Должен признаться… от вашей проницательности ничего нельзя скрыть, госпожа. — Ей очень повезло встретить такого человека, как вы, — искренне ответила Гермиона. — Я уверена, что вы будете счастливы, когда туман рассеется. Невилл заколебался, борясь с желанием оставить всё в тайне, но всё же произнёс срывающимся голосом: — Я хотел бы назвать Ханну своей женой как можно скорее. В её нынешнем положении… промедление смерти подобно. Гермиона понимающе кивнула, но Невилл, испугавшись превратно понятых слов, внезапно побледнел. — Нет-нет, не подумайте дурного! Ханна — девушка строжайших правил и безупречного воспитания. Просто… её отец недавно скончался, оставив ей постоялый двор. Но у неё нет братьев, и по закону имущество должно отойти ближайшему родственнику мужского пола. Её кузен — игрок и подлец, он уже не раз требовал отдать ему купчую. Если свадьба не состоится в ближайшие дни, он подаст жалобу в суд, и Ханна лишится всего. — Какое бесчестие, — вздохнула Гермиона, чувствуя, как внутри закипает возмущение. — А знаете что? — Невилл вдруг выпрямился, и в его взгляде появилось непривычное упрямство. — Я вернусь в ведомство и назначу дату прямо сейчас. Даже если мне суждено сгинуть от рук этой твари в брачную ночь… ради Ханны я готов на всё! — Постойте! — Гермиона ласково коснулась его рукава, остужая его пыл. — Зачем же так рисковать? Почему бы нам не обсудить это с моим мужем? Уверена, его острый ум найдёт выход из этого тупика. Невилл мгновенно оживился, точно утопающий, увидевший берег. — Ну конечно! — воскликнул он. — Господин культиватор всегда был так великодушен ко мне. Услышав о нашей беде, он непременно поможет! Гермиона лишь едва заметно вздохнула, представляя себе «великодушие» Северуса, когда тот увидит Невилла на пороге их гостиницы.

***

Канцелярия главы управы встретила их тяжёлым запахом старой бумаги, воска и свежих чернил — тем особенным запахом учреждений, где человеческие судьбы давно превратились в строки донесений, прошений и смертных приговоров. За высокими окнами клубился туман, отчего дневной свет казался тусклым и болезненным, а бронзовые курильницы в углах кабинета дымили особенно мрачно. Кингсли Бруствер поднялся им навстречу из-за массивного стола. Он был человеком той редкой породы, чьё достоинство ощущается прежде всяких слов. В его осанке, в спокойной уверенности движений, даже в том, как он держал руки за спиной, чувствовалась привычка повелевать людьми, не прибегая ни к угрозам, ни к громкому голосу. — Господа, — произнёс он низким, ровным голосом. — Благодарю, что прибыли столь быстро. — О, долг зовёт меня быстрее любой почтовой лошади! — живо отозвался Локхарт, выступая вперёд прежде, чем Северус успел раскрыть рот. Его шёлковое ханьфу цвета утренней зари вносило в строгую обстановку кабинета почти оскорбительную яркость. — Дорогой господин Бруствер! Позвольте выразить вам моё глубочайшее сочувствие. Когда я услышал о происходящем в Хэнани, то немедленно сказал себе: «Гилдерой, разве можешь ты оставаться в стороне, пока прекрасные невесты проливают слёзы, а чудовища разгуливают безнаказанно?» Он широко улыбнулся — той улыбкой, которая в столице, вероятно, обезоруживала вдов, дебютанток и издателей. Однако Кингсли даже не изменился в лице. Его тяжёлый взгляд лишь скользнул по золотому шитью Локхарта с тем учтивым безразличием, которое порой унижает сильнее откровенного презрения. — Ваше рвение достойно похвалы, господин Локхарт, — спокойно ответил он. — Однако боюсь, ситуация куда серьёзнее, чем может показаться со страниц приключенческих романов. Локхарт слегка кашлянул и с достоинством поправил рукав, словно решил великодушно не замечать скрытого укола. Кингсли развернул на столе длинный свиток. — Семь жертв за последние два месяца. Все — молодые мужчины из уважаемых семей. Все исчезли в ночь накануне свадьбы. — И все свидетели говорят о зелёных огнях? — уточнил Северус. — Да. Огни появляются у воды или в роще возле старых свадебных павильонов. После этого жених исчезает. Северус остановил палец на одном из имён в списке. — Первой жертвой был Регулус Блэк? Кингсли внимательно посмотрел на него. — Вы были знакомы? — Нет, — слишком быстро ответил Северус. Однако память услужливо подбросила образ из прошлого: высокий юноша с вызывающе развязной походкой, насмешливым взглядом и тем особым аристократическим высокомерием, которое не способна стереть даже грязь войны. Сириус Блэк — правая рука и верный теневой страж генерала Джеймса Поттера. — Семья Блэк долгое время была опорой провинции, — продолжал Кингсли. — Но нынешнее положение их рода… далеко от прежнего величия. Расточительство и неудачные политически союзы предыдущего главы превратили их состояние в пыль. — Значит, этот брак был последним якорем, удерживающим их на плаву? — вкрадчиво спросил Северус, его чёрный взгляд буравил Кингсли. Бруствер кивнул. — Именно так. Свадьба молодого господина была единственной дверью, ведущей из долговой ямы. Семья невесты — зажиточные торговцы. Люди без титула, но с огромным капиталом. Союз был выгоден обеим сторонам: Блэки получали деньги и влияние в торговых кругах, семья невесты — доступ в высшее общество. Всё было рассчитано разумно. — Стало быть, кто-то очень не хочет, чтобы эти браки состоялись, — заметил Северус. — Или что-то, — вставил Локхарт многозначительным тоном. — Должен признаться, господин Бруствер, дело удивительно напоминает один случай в Трансильвании, где мне довелось… — Господин Локхарт, — перебил Кингсли всё тем же спокойным голосом, — если бы мне требовались театральные истории, я бы пригласил бродячую труппу, а не культиваторов. На мгновение в кабинете повисла тишина. Северус отвернулся, скрывая тень удовлетворения. Локхарт же моргнул, но почти сразу вновь расправил плечи. — Разумеется. Я лишь хотел подчеркнуть свой богатый опыт. — Тогда примените его с пользой, — сухо ответил Кингсли. Он неспешно свернул свиток и передал его Северусу, его пальцы на мгновение задержались на бумаге, словно он передавал не просто список, а бремя ответственности. — Вы отправитесь в поместье Блэков сегодня же, — продолжал Кингсли. — Осмотрите местность, поговорите с семьёй. И если это действительно демон… уничтожьте его прежде, чем город окончательно утратит рассудок. — Не извольте беспокоиться! — Локхарт вновь оживился. — Под моим руководством и, разумеется, при скромной поддержке моего мрачного коллеги, мы непременно покончим с этой тварью. Я уже вижу заголовки: «Гилдерой Локхарт и болотное чудище: Конец проклятия»! Нет… «Проклятие свадебных огней»! Да, это звучит гораздо драматичнее. Северус медленно повернул к нему голову. — По дороге сюда вы утверждали, что готовы выступить приманкой, — тихо произнёс он. — Надеюсь, вам идёт красный цвет. В свадебных одеждах вы будете выглядеть особенно трогательно. Локхарт нервно усмехнулся. — Дорогой Северус, ваш юмор становится всё мрачнее. — Это не юмор. Кингсли перевёл взгляд с одного на другого. И впервые за всё время в его глазах мелькнуло выражение усталого сомнения — словно он уже начинал подозревать, что эти двое представляют для окружающих не меньшую угрозу, чем демон с болот. — Господа, — произнёс он твёрже, — мне нужны не остроумные реплики и не будущие мемуары. Мне нужны гарантии, что завтрашняя ночь пройдёт без происшествий. Локхарт открыл рот, но Кингсли поднял руку, заставив его замолчать. — Город охвачен страхом. Молодые люди боятся даже смотреть в сторону свадебных павильонов. Ещё одна смерть — и начнётся паника. Северус молча кивнул. Он понимал то, чего Локхарт пока не желал замечать: дело давно перестало быть просто охотой на чудовище. Страх уже проник в город, как болотная вода в старый фундамент, — медленно, незаметно и разрушительно. — Повозка ждёт вас у входа, — сказал Кингсли. — И, господин культиватор… Северус поднял взгляд. — Постарайтесь вернуться живыми. Оба. На лице Северуса промелькнуло нечто похожее на усталую усмешку. — Обещать за него не могу, — произнёс он, бросив короткий взгляд на Локхарта. — Но за себя постараюсь.

***

Поместье Блэков увязало в густом болотном тумане. Туман этот поднимался от самой земли тяжёлыми, молочно-белыми клубами и медленно расползался по двору, по каменным дорожкам, по почерневшим стенам старого дома, так что всё вокруг приобретало зыбкий, почти призрачный вид. Казалось, само поместье уже не принадлежит миру живых людей, а медленно оседает куда-то в сырую, безмолвную глубину болот. Каменные львы у входа поросли лишайником, а черепица на крыше павильонов местами осыпалась, обнажая скелеты стропил, точно рёбра измождённого зверя. Северус шёл молча. Под его сапогами влажная земля отзывалась тяжёлым чавканьем, словно болото уже подбиралось сюда, терпеливо и неотвратимо пожирая всё, чего касалось. — Какое удручающее место, — пробормотал Локхарт, брезгливо приподнимая полы своего роскошного одеяния. Голос его, обычно звучный и самоуверенный, здесь невольно делался тише. — Вы уверены, что это действительно дом древнего рода? Всё это больше напоминает декорации к посредственной пьесе о мстительных духах. Навстречу им вышел старый слуга. Ханьфу его, хотя и было безупречно чистым и тщательно отглаженным, протёрлось на локтях до прозрачности, а спина согнулась под бременем долгих лет службы. Однако в медленном поклоне старика чувствовалось то упрямое достоинство, которое переживает и бедность, и упадок. — Дом семьи Блэк приветствует досточтимых господ, — произнёс он. — Прошу простить моих хозяев за невозможность встретить вас лично. Старый господин Блэк уже много лет прикован к постели и редко узнаёт даже родных. Госпожа же… Старик на мгновение умолк, и в тусклых глазах его мелькнула неподдельная скорбь. — С тех пор как исчез молодой господин Регулус, она почти не покидает молельни. Она велела передать, что сердце её слишком убито горем для достойного приёма гостей. — Горе редко делает людей любезнее, — холодно заметил Северус. Он бегло осмотрел двор. Здесь не было беспорядка — лишь тихое, благородное увядание. Блэки разорялись с тем же упрямым аристократическим достоинством, с каким прежде, вероятно, жили в роскоши. Даже теперь, когда богатство почти покинуло их, они продолжали держаться за старый этикет, словно за последнюю преграду между собой и окончательным падением. — Какая трагедия! — воскликнул Локхарт, прижимая ладонь к груди. — Передайте госпоже, что Гилдерой Локхарт прибыл лично. А там, где появляюсь я, отчаяние обычно долго не задерживается. Слуга посмотрел на Локхарта с тем вежливым недоумением, с каким смотрят на заморскую птицу, случайно залетевшую в фамильный склеп. — Вы очень добры, господин, — произнёс старик, снова кланяясь. — Позвольте мне проводить вас в восточный павильон. Именно там молодого господина видели в последний раз. Они двинулись по саду, где когда-то, должно быть, цвели редчайшие пионы, а теперь царило запустение. Камыши с болот перемахнули через ограду и стояли в пруду, словно захватчики, вонзившие свои копья в самое сердце поместья. Каменные плиты дорожек, которые когда-то выравнивали лучшие мастера империи, теперь вздыбились под надиском сырости и болотных корней. Трещины, похожие на глубокие морщины на старческом лице, змеились повсюду, и в них уже густо зеленел мох. Северус поднял взгляд на окна главного дома. Тёмные и неподвижные, они походили на пустые глазницы черепа. А ведь когда-то за ними кипела жизнь: звучал смех, обсуждались политические союзы, заключались сделки, от которых зависели судьбы целых провинций. Теперь же в доме царствовал полумрак. Наконец, в глубине сада показался изящный павильон. Переступив порог, Северус невольно замедлил шаг. Воздух здесь всё ещё сохранял слабый аромат дорогой туши, сандала и той особой свежести, которая бывает только в комнатах молодых людей, ещё не успевших разочароваться в жизни окончательно. Повсюду царил живописный беспорядок — свидетельство жизни, прерванной на полуслове. Стопки свитков с классической поэзией лежали вперемешку с набросками тушью, на которых тонкие бамбуковые листья казались живыми. Это была обитель юноши, влюблённого в свободу и красоту, ищущего в искусстве спасения от скуки провинциальных будней. Лишь один предмет в комнате вносил в эту идиллию ноту фатальной неизбежности. На низкой кушетке, безупречно разглаженный и замерший, точно саван, лежал свадебный костюм жениха. Тяжёлый красный шёлк, расшитый золотыми нитями, выглядел вызывающе ярко в полумраке комнаты. Этот наряд был безмолвным судьёй, возвещавшим, что дням беззаботной юности суждено было закончиться под венцом, принося себя в жертву спасению семейного имени. Гилдерой Локхарт остановился перед одеянием, любуясь игрой света на золотом шитье. Поправив собственный воротник, он с глубоким вздохом произнёс: — Какая трагедия… добровольно надеть подобные цепи. Знаете, — он повернулся к старику, и лицо его приняло выражение возвышенного самоотречения, — я сам давно решил никогда не связывать себя узами брака. Моя жизнь принадлежит человечеству. Я посвятил себя защите невинных от нечисти, а в таком служении нет места семейному очагу. Старый слуга склонил голову. — Это поистине благородный выбор, господин мастер, — проскрежетал он. — Мир держится на таких самоотверженных сердцах. Локхарт просиял. Его плечи расправились, а в глазах снова зажглась привычная искра самолюбования. Он явно нашёл в этом старике самого внимательного слушателя во всей провинции. Северус же, не обращая на них внимания, медленно обходил комнату. Его пальцы, длинные и чуткие, скользнули по поверхности стола, коснулись пустой чашки из-под чая. Затем он вышел на террасу, за которой сад окончательно уступал место дикой природы. — Куда ведёт эта тропа? — спросил Северус, указывая на узкую, едва заметную дорожку, исчезающую в тумане. — К задним воротам, господин, — отозвался слуга, ковыляя к нему. — А за ними начинается роща. Старые деревья, корни которых уже давно пьют болотную воду. Дальше — только топи. — Я хочу осмотреть рощу, — коротко сказал Северус и уже сделал шаг к ступеням. Старик испуганно всплеснул руками. — Ради всего святого, не делайте этого! Без проводника туда соваться — верная смерть. Тропы обманчивы, туман скрывает трясины под ковром из мха. Вы не из наших мест, а я… я слишком стар, мои глаза затянуло пеленой, я не смогу провести вас дальше ворот. Северус некоторое время молча смотрел в серую мглу. Лицо его оставалось непроницаемым, однако он понимал, что безрассудство здесь равносильно самоубийству, а Локхарт в качестве напарника для разведки был полезен не более, чем расписной веер в его руках. — Возвращаемся, — произнёс он наконец. — Как? Уже? — возмутился Локхарт. — Но мы ведь ещё ничего толком не выяснили! — Я выяснил достаточно. — И что же именно? Северус медленно повернулся к нему. — Молодой Блэк был избалованным бездельником, вечно жалующимся на судьбу, — сухо ответил Северус. Его замечание, острое и беспощадное, заставило старого слугу вздрогнуть. — Семья разоряется, — продолжал Северус спокойно, — но сам господин Регулус не отказывал себе ни в чём. В доме не хватает слуг, чтобы поддерживать прежний блеск: бронза потускнела, подсвечники покрылись патиной, — однако бумага и чернила у него самого лучшего качества. Северус подошёл к письменному столу. — Он был слишком ленив, чтобы учиться, зато с охотой посвящал выспренные стихи какой-нибудь куртизанке. — С чего вы решили, что именно куртизанке? — спросил Локхарт, с любопытством вчитываясь в текст на одном из свитков. Судя по выражению его лица, он нашёл поэзию Регулуса Блэка весьма недурной и даже созвучной собственному стилю. — Потому что портрет госпожи Ху, его невесты, запачкан пятнами от вина и туши, — Северус точным движением выудил из горы бумаг небольшой портрет молодой девушки. При виде её лица Гилдерой тут же разочарованно скривился. — Если бы он дорожил им, то относился бы к нему более трепетно. К тому же… — Северус скептически осмотрел изображение, — она мало напоминает тот идеал, который он воспевает в стихах. — Пожалуй, вы правы, — был вынужден согласиться Локхарт. Он с явным облегчением отложил портрет госпожи Ху в сторону, словно боясь заразиться её обыденностью. — Вы поразительно проницательны. — Это возмутительно! Резкий женский голос заставил их обернуться. В дверях стояла пожилая дама в траурном одеянии — госпожа Блэк. А рядом с ней, бледная и расстерянная, находилась девушка — живая копия того самого портрета. Госпожа Ху тихо всхлипнула и, не выдержав тяжёлого взгляда Северуса, со слезами выбежала во двор, закрыв лицо рукавом. Старый слуга побледнел. — Госпожа… — Вон! — резко бросила она, впиваясь в гостей бешеным взглядом. — Немедленно вон из моего дома! Локхарт тотчас выступил вперёд, расплываясь в своей самой заискивающей улыбке, призванной очаровывать вдов и сирот. — Боюсь, произошло ужасное недоразумение. Позвольте представиться: Гилдерой Локхарт. Возможно, вы слышали о моих трудах… — Ваше имя я теперь действительно запомню! — возмущённо подхватила она, отчего Локхарт невольно вздрогнул и отступил. — Недоразумением было впустить вас сюда! Как смеете вы оскорблять память моего сына и унижать мою невестку в её собственном доме? — Уверяю вас, мои намерения были самыми благородными… — Убирайтесь немедленно! Локхарт окончательно утратил своё красноречие и, поджав хвост, как побитая собака, прошмыгнул мимо неё. Северус же вышел во двор совершенно невозмутимо и только слегка кивнул госпоже Блэк на прощание. Когда они шли обратно к воротам по сырой дорожке, Локхарт наконец не выдержал: — Это всё из-за вас! У вас совершенно отсутствует чувство такта! — Я сказал правду. — Иногда правду полезно держать при себе! — Тогда она становится бесполезной. И потом, — Северус слегка наклонился к Локхарту, впиваясь в него тяжёлым взглядом, — разве не вы только что со мной согласились? Локхарт предпочёл сделать вид, будто не расслышал. — Вы невыносимы! Госпожа Блэк непременно пожалуется Кингсли. Вы хотя бы понимаете, какой удар это нанесёт по моей репутации? — Вас никто не заставлял ехать со мной. — И упустить столь громкое дело? Ну уж нет! — воскликнул Локхарт. — Не для того я двое суток трясся в повозке, чтобы теперь прозябать в прогнившей гостинице. Эта история непременно войдёт в мой новый сборник. Он с ворчанием забрался в повозку. Северус раздражённо поднял глаза к затянутому тучами небу. Болота Хэнани уже казались ему более приятным местом, чем общество этого человека.

***

Невилл шёл рядом с Гермионой с тем особенным выражением счастливой решимости, которое бывает у молодых людей, впервые уверовавших, что они способны изменить чужую судьбу одним лишь благородством собственного сердца. Всё его существо было охвачено тихим, почти детским волнением. Ему хотелось не только поделиться с Ханной своим решением, но и познакомить её с Гермионой; в своём простодушии он был абсолютно уверен, что они станут лучшими подругами, так как чистая душа всегда видит другую чистую душу. Однако ещё прежде, чем они приблизились к постоялому двору семьи Аббот, до них начал долетать тяжёлый, тревожный гул человеческих голосов. У ворот уже собралась толпа. Это были те праздные провинциальные зеваки, которые с одинаковым любопытством смотрят и на ярмарочных фокусников, и на чужое несчастье. Люди стояли тесно, вытягивая шеи, переговариваясь вполголоса, и в воздухе уже чувствовалось то особенное возбуждение толпы, которое всегда предвещает жестокость. Невилл нахмурился. — Что там такое? — быстро спросил он. — Что там происходит? — Да Гридли опять явился, — равнодушно бросил кто-то из стоявших впереди. — Делит наследство. Невилл побледнел и, забыв обо всём, стал пробираться сквозь толпу. Гермиона поспешила за ним. Во дворе царил настоящий разгром. Несколько грубых мужчин с тупыми, равнодушными лицами переворачивали столы, разбивали глиняную утварь и вытряхивали на землю содержимое сундуков. Вещи, которые покойный хозяин, вероятно, собирал долгие годы тяжёлым трудом, теперь валялись в грязи под ногами. А посреди этого хаоса стоял Гридли. Это был человек ещё не старый, но уже совершенно опустившийся: с опухшим от вина лицом, мутными глазами и тем выражением наглой злобы, которое часто появляется у людей, привыкших жить за чужой счёт. Он держал Ханну за волосы, грубо запрокинув ей голову назад, и почти рычал ей в лицо: — Где купчая?! — ревел он, тряся её так, словно хотел вытрясти душу. — Куда ты её запрятала? Говори! Ханна пыталась вырваться, но была слишком испугана. — Не смей её трогать! Невилл бросился вперёд с неожиданной для самого себя яростью. В эту минуту в нём не осталось ни привычной робости, ни сомнений — только простое и сильное желание защитить. Он вцепился в руку Гридли, заставляя того отпустить Ханну. Но Гридли, бывший гораздо сильнее и привычный к грубым потасовкам, с презрительным ругательством пихнул Невилла сапогом в грудь. Невилл, не удержавшись, тяжело упал на грязную землю двора. Гермиона тотчас подбежала к нему. — Вы не ушиблись? — быстро спросила она, помогая ему подняться. Но прежде чем Невилл успел ответить, во дворе появился ещё один человек, и сама атмосфера мгновенно изменилась. Это был Аргус Филч — начальник городской стражи. Он двигался медленно, тяжело переставляя ноги, словно всё вокруг принадлежало ему по праву. Его вытянутое лицо с дряблой жёлтой кожей напоминало старый пергамент, долго пролежавший в сырости; маленькие мутные глаза смотрели подозрительно и зло, а тонкие губы были сжаты в выражении вечного раздражения. От всей его фигуры веяло той особенно отвратительной уверенностью мелкого тирана, который слишком долго пользовался безнаказанной властью над людьми слабее себя. На боку у него висела плеть. И Гермиона с отвращением заметила, как некоторые из стоявших у ворот невольно отвели глаза при одном её виде. — Что здесь происходит? — прохрипел Филч. Гридли мгновенно отпустил Ханну. Она, всхлипывая, бросилась к Невиллу, и тот тут же обнял её — неловко, крепко, с такой искренней готовностью заслонить собой от всякой беды, что Гермиона почувствовала, как у неё болезненно сжалось сердце. — Господин Филч! — заговорил Гридли угодливо и громко. — Я пришёл забрать имущество, которое принадлежит мне по закону. Мой дядя умер, а эта девчонка скрывает купчую и препятствует передаче собственности законному наследнику. Филч медленно перевёл взгляд на Ханну. — Этот дом построил её отец! — сдерживая дрожь в голосе, воскликнул Невилл, выступая вперёд. — Ты пальцем не ударил, чтобы помочь ему! Всё, что её семья созидала долгие годы трудом и потом, ты просто проиграешь в карты в первый же вечер! Толпа за воротами согласно и грозно загудела — простые люди ненавидят откровенных паразитов. Это единодушие привело Гридли в бешенство, и он зло обернулся к Невиллу. — А ты кто такой, чтобы совать свой нос в чужие семейные дела? — рявкнул он. Филч медленно поднял руку, требуя тишины. — Закон империи, — произнёс он с важностью человека, привыкшего произносить чужие приговоры, — гласит, что имущество мужчины, не оставившего сыновей, переходит ближайшему родственнику по мужской линии. У покойного Аббота сыновей нет. Следовательно, наследником является господин Гридли. — Вот именно! — торжествующе подхватил тот. Но Невилл вдруг выпрямился. И Гермиона с удивлением увидела, как в этом обычно застенчивом молодом человеке внезапно проступила твёрдость, которой она прежде в нём не замечала. — Нет, — сказал он. — Не является. Даже Филч поднял на него глаза с лёгким раздражённым удивлением. — У господина Аббота действительно нет сыновей, — продолжал Невилл, и голос его становился всё увереннее. — Но у Ханны есть жених. Гридли расхохотался. — Жених? Кто же захочет жениться сейчас? После всех этих смертей? Покажите мне такого безумца! Невилл побледнел ещё сильнее, но не отвёл взгляда. — Я, — произнёс он. Во дворе стало тихо. Даже толпа у ворот замолчала. Ханна смотрела на Невилла так, словно не могла поверить услышанному. В её заплаканных глазах появилось то потрясённое, благодарное выражение, которое бывает у людей, внезапно спасённых в минуту полного отчаяния. — Я женюсь на тебе, Ханна, — повторил Невилл уже тише и, повернувшись к девушке, вдруг ужасно смутился. — Если… если ты сама этого хочешь, конечно. — Невилл… — только и смогла прошептать она. Он улыбнулся ей своей доброй, немного растерянной улыбкой. — Всё будет хорошо, — сказал он. — Я не боюсь демона с болот. Гридли коротко и зло рассмеялся, но в этом смехе уже не было прежней уверенности. — Что ж, прекрасно, — процедил он. — Тогда я с удовольствием выпью сначала на свадьбе, а потом — на твоих похоронах. С этими словами Гридли отозвал своих людей, которые с той же тупой исполнительностью, с какой минуту назад громили дом, принялись собирать дубины и выходить со двора. — Чего уставились?! — рявкнул Гридли на толпу. — Представление окончено! Толпа неохотно, с глухим ропотом стала расходиться. Во дворе сразу стало просторнее, но это была та зловещая, обнажённая пустота, которая остаётся после урагана. Невилл повернулся к Гермионе. Его лицо, всё ещё бледное после падения, горело отчаянным, почти болезненным стыдом. — Мне так жаль, госпожа, что вам пришлось стать свидетелем этой ужасной сцены, — виновато произнёс он, и его плечи понуро опустились. — Совсем не так, совсем не в такой обстановке я хотел представить вас своей возлюбленной. При этих словах Ханна густо покраснела и опустила глаза. Только теперь, когда суета и страх отступили, Гермионе удалось рассмотреть девушку получше. Ханна Аббот принадлежала к тем молодым женщинам, чья красота раскрывается не сразу. В ней не было ни ослепительности, ни кокетства; напротив, всё в её облике дышало тихой мягкостью и домашним теплом. Светло-каштановые волосы обрамляли свежее, открытое лицо, а серые глаза смотрели с тем выражением искреннего участия, какое встречается у людей, привыкших больше думать о чужих тревогах, чем о собственных достоинствах. — Ханна, — сказал Невилл, осторожно беря её за руку, — познакомься. Это госпожа Грейнджер. Жена того самого культиватора, о котором я тебе рассказывал. В глазах Ханны тотчас появилось почтительное волнение. Она поспешно поклонилась. — Для меня большая честь познакомиться с вами, госпожа. Но Гермиона тут же шагнула вперёд и тепло взяла её за руки. — Гермиона, — с мягкой, располагающей улыбкой поправила она. — Пожалуйста, зовите меня просто по имени. В эти тёмные времена нам ни к чему излишние церемонии. Ханна робко улыбнулась в ответ, и эта улыбка мгновенно прогнала тень с её лица, сделав её ещё милее. — Давайте зайдём внутрь, — предложил Невилл, оглядывая разгромленный двор. — Здесь слишком холодно. Я помогу всё убрать, а Ханна приготовит чай. Он говорил это так просто и естественно, словно уже много лет принадлежал этому дому. И Гермиона вдруг с неожиданной ясностью почувствовала: среди разбитой посуды, перевёрнутых лавок и грязи, оставшейся после чужой жестокости, здесь всё-таки рождается что-то настоящее — то тихое человеческое счастье, которое держится не на богатстве и не на громких словах, а на взаимной доброте и верности.

***

После полудня, когда тусклое солнце Хэнани начало склоняться к болотам и вечерний свет окрасил туман в тревожный багровый цвет, Северус и Локхарт вернулись в гостиницу. Новость, которую им взахлёб поведал трактирщик, заставила Локхарта разразиться громогласными тирадами о падении нравов, но Северус не потерял ни секунды на пустую болтовню. Развернувшись, он стремительным шагом направился к постоялому двору Абботов. Переступив порог разгромленной гостиницы, Северус замер. В полумраке помещения пахло сыростью, разбитыми горшками и мокрым деревом. Но его взгляд приковало вовсе не зрелище разрухи. В самом центре разгрома, среди щепок и перевернутых столов, стояла Гермиона с высоко закатанными рукавами, обнажавшими её белые, тонкие руки. На ней был простой холщовый фартук, уже испачканный сажей, а волосы её от быстрой работы слегка растрепались и ложились мягкими завитками на шею. Она подметала пол. И было что-то удивительно домашнее и тёплое в этом зрелище женщины, которая среди чужой беды без колебаний принялась за самую простую и тяжёлую работу. Увидев Северуса, Гермиона тотчас остановилась. Лицо её, ещё мгновение назад усталое и сосредоточенное, мгновенно изменилось. В карих глазах вспыхнуло то тихое, глубокое тепло, которое женщина порой бессознательно хранит только для одного человека. Она быстро вытерла руки о фартук и поспешила к нему через заваленный обломками зал. — Вы получили мою записку… — Я просил тебя помочь, — перебил её Северус холоднее, чем намеревался, — а не ввязываться в неприятности. Гермиона тотчас поджала губы. В её взгляде мелькнуло знакомое упрямство — то самое, которое всегда раздражало Северуса именно потому, что он слишком хорошо знал: спорить с ней бесполезно. — Это моя вина, господин культиватор. Голос Невилла прозвучал виновато и неожиданно твёрдо. Он вышел из соседней комнаты, неловко поправляя рукав помятого ханьфу. На скуле его темнел свежий синяк. При виде юноши Северус заметно помрачнел. — Стало быть, именно так вы решили отплатить мне за помощь? — сухо спросил он. Невилл смутился и густо покраснел. — Прошу вас… позвольте всё объяснить. Он поспешно подвинул Северусу стул, словно надеялся хотя бы этим смягчить его раздражение. Гермиона тем временем тихо отошла к Ханне, перебиравшей уцелевшую посуду. Девушка всё ещё выглядела бледной после пережитого, хотя изо всех сил старалась держаться спокойно. Локхарт, появившийся последним, с величайшей осторожностью обошёл особенно грязную лужу на полу и с трагическим видом осмотрел помещение. — Какой вандализм, — пробормотал он. — Просто душераздирающее зрелище. Однако никто не обратил на него внимания. Невилл тем временем рассказал всё: появление Гридли, погром, вмешательство Филча и собственное решение жениться на Ханне. Пока он говорил, Северус сидел неподвижно, сцепив длинные пальцы и опустив взгляд. Лишь изредка в лице его появлялось то выражение холодной сосредоточенности, которое Гермиона уже научилась узнавать: так он выглядел, когда обдумывал опасность. Когда Невилл замолчал, в комнате на несколько секунд воцарилась тишина. За окнами медленно густел вечер. — Значит, вот как всё произошло, — наконец произнёс Северус. Голос его звучал ровно, но Гермиона сразу уловила скрытое напряжение. — Боюсь, Гридли не оставит этого просто так. Он производит впечатление человека не только жестокого, но и достаточно расчётливого. Подобные люди редко полагаются на случай, когда речь идёт о деньгах. Гермиона нахмурилась. — Вы хотите сказать… Она не договорила. Ханна сидела совсем рядом, и Гермиона не решилась произнести вслух собственную мысль. Но Северус не смягчил сказанного. — Он постарается сорвать свадьбу, — спокойно закончил он. Ханна побледнела ещё сильнее. Плечи её дрогнули, словно она уже готова была уступить страху. Но Невилл тут же взял её за руку. И этот простой жест неожиданно придал ему взрослую серьёзность. — Я не отступлю, — твёрдо сказал он. Северус поднял на него взгляд. Впервые за всё время в его глазах мелькнуло нечто похожее на сдержанное уважение. — Даже если это действительно демон? — тихо спросил он. Невилл побледнел, но руки Ханны не отпустил. — Даже тогда. Локхарт шумно выдохнул и поспешил вмешаться: — Разумеется, никто не допустит столь ужасного исхода! Пока здесь Гилдерой Локхарт, можете считать себя в полной безопасности. Северус медленно прикрыл глаза. — Это, — устало произнёс он, — прозвучало скорее как угроза. Локхарт оскорблённо выпрямился. Но прежде чем он успел ответить, Невилл снова заговорил: — Вы поможете нам? Теперь все взгляды действительно обратились к Северусу. Ханна смотрела на него со страхом и надеждой одновременно. Гермиона — спокойно, но внимательно. Даже Локхарт притих, чувствуя серьёзность минуты. Северус некоторое время молчал. За окнами сгущался багровый туман, и вечерняя сырость уже просачивалась в старый дом. Наконец он медленно поднялся со стула. — Похоже, — произнёс он с той сухой неизбежностью, которая всегда появлялась в его голосе перед особенно неприятной работой, — у меня не остаётся выбора. Невилл облегчённо выдохнул. Гермиона едва заметно улыбнулась. А Северус, бросив на неё короткий взгляд, вдруг почувствовал странное, почти болезненное раздражение от того, насколько сильно его собственное спокойствие зависело от этой женщины.