Хунни и Вонни в гробу

      Грязно выругавшись, Чонвон обтер подошву ботинка о смятую жухлую траву: идя по темноте, освещаемой лишь гирляндой тускнеющих ламп, под аккомпанемент надрывной трескотни полевых сверчков, он не заметил, как наступил в какое-то вонючее месиво, мерзко хлюпнувшее у него под ногами. По донесшемуся до его носа запаху распознал рыбные консервы, которые до того уронили чьи-то растущие из задницы руки. Ну, и то хорошо, что не говно, хотя в их лагере он бы такой находке не удивился.       Вообще-то, он и так был пиздец какой злой. Эрн, ушастый уродец-жонглер ростом от силы три фута, которые сутки раздражал его своим свистом: на днях они повздорили, и до сих пор этот таракан всеми возможными способами пытался вывести его из себя, гадливо улыбаясь всякий раз, когда встречался с ним, разъярившимся, взглядом. Иррационально бесили пьяные рожи труппы, ожидаемо надравшейся после очередного представления в этой богом забытой дыре, хотя обычно он и сам был не дурак пригубить любую горючую жидкость прямиком из горла и ханжеством не страдал. Вконец достала и босяцкая публика, пялившаяся на них весь вечер – обрюзгшие, стремительно лысеющие мужчины, снулого вида женщины в затрапезных, застиранных платьях и их вырод– в смысле, ребятня, чумазая и краснощекая; впрочем, с этой прослойкой общества они сталкивались везде, куда бы ни отправлялись со своим шоу.       Но главное – мудила-директор уже с несколько месяцев торчал им с Сонхуном деньги, их кровно заработанные бабки, ради которых они, два брата, старший и младший, рожденные и выросшие в этом бродячем цирке, пахали на него, сколько себя помнили, будучи воздушными гимнастами. «Потом», отмахивался он, наивно полагая, по всей видимости, что раз они в труппе самые младшие, то с ними можно было не считаться. Хрена лысого! И до того высказывавший недовольство, сегодня Чонвон был намерен поставить вопрос ребром, и потому к директору шел в полной боевой готовности, не удосужившись даже снять костюм после номера и пылая праведным гневом, чем дальше, тем только сильнее множившимся.       – Чего тебе? – небрежно осведомился директор, когда Чонвон, без предупреждения и стука, вошел внутрь его трейлера, обшарпанного, но всяко лучше обустроенного, чем общие, многоместные, с кишевшими клопами вдавленными матрасами. – Ко мне должны… кхм, прийти. Чонвон скривился. Как будто никто не в курсе, что этот пройдоха потрахивал девчонок-индианок, сиамских близнецов, сросшихся в тазу и деливших одну пару ног. Вообще-то, помимо своего уродства, они были вполне сносными шпагоглотательницами – и, судя по всему, не только на арене. Ну, да Чонвон уже не раз мерзко шутил по этому поводу.       – Надолго не задержу. Где наши с Хуном деньги, Фрэнк? – без преамбул перешел он к сути дела.       Директор устало цокнул языком, показывая, насколько осточертел ему этот пацан, имеющий наглость требовать оплату за свою работу.       – «Где, где». Нигде. Нет их пока, не могу я вам заплатить. Да и не только вам: вон, у меня полтруппы выступающих сидит на голодном пайке. Билетов продали мало. Не видишь, что ли?       – Ага, не жрут, зато пьют в три горла, и ничего им больше не надо, – мгновенно ощетинился Чонвон. – Ты за кого меня держишь? Можно подумать, раньше по ебеням не ездили. Ты, сдается мне, вздумал нас за нос водить?       С этими словами он, субтильный подросток, «мелочь», как, дразня, называл его Сонхун, угрожающе надвинулся на мужчину, и тому отчего-то стало не по себе. Надо было полагать, от того, как зло сверкнули глазища малолетнего коллектора, который пришел по его душу выбивать должок.       – Спокойно, – поспешил осадить его он, непроизвольно выставив перед собой руки. – Ты пойми, сейчас время такое. Нестабильное. Ну как я могу решать какие-то финансовые вопросы, пока у нас в стране рынок ходуном ходит? Доллар-то падает, приходится затягивать пояса.       – Да похуй мне, Фрэнк, что там у кого падает. Заплати нам, и дело с концом, а сам затягивай пояс на своем пузе сколько угодно. Или что, на баб твоих у тебя бабло есть, а как нам, так шиш?       – Ты мне не дерзи, щенок, – рассердился вдруг директор, пусть и растерявшийся поначалу под таким напором, но от вмешательства в личное вмиг вернувший былое самообладание. – Проваливай отсюда, пока я тебе не придал ускорение! Ишь, разлаялся!       Он замахнулся на Чонвона, и это стало ошибкой. Не только потому, что подобного унижения тот бы не стерпел и непременно ответил, но еще оттого, что из-за пазухи у него посыпались припрятанные до поры букмекерские купоны со ставками на лошадиные забеги – и все, как зорко заметил мальчишка, изрядно помятые. Проигранные, не иначе – потому и скомканные в порыве ярости. Стало быть, на своих артистов денег у него нет, а как ставки делать, так он первый. И нет бы ставить на фаворитов – все выбирал каких-то пропащих кляч!       – Что, что вылупился? – нервно рявкнул на него Фрэнк, дернувшийся собрать разлетевшиеся квитки с пометками и для того приземляясь на пол на колени. – Исчезни, пиздюк! Носишься с ними, а они пасть на тебя разевают!       – Ах ты... – весь затрясся Чонвон, готовый голыми руками придушить этого лживого лудомана. – Да я тебя...       Иногда с ним случалось нечто подобное – когда всплеск эмоций, обычно, крайне негативных, перекрывал вообще все разумно мыслящее в его беспокойной голове. В такие мгновения он не отдавал отчет своим словам и действиям и руководствовался чем-то прямолинейным, инстинктивным, тем агрессивно-первобытным, что заставило однажды дикую обезьяну, предка древнего человека, схватить тяжелый камень и с силой огреть им своего изрядно выводившего из себя противника. Это всегда было продиктовано чем-то сиюминутным, что разом кипятило в нем кровь, но в случае с Фрэнком сказалось еще и все накопленное за долгие годы «сотрудничества» – и потому неудивительно, что следующим его действием было схватить со стола первое попавшееся – какую-то статуэтку, сделанную из самого дешманского грубого сплава и покрытую облезавшей позолотой – и с размаху вмазать по голове ничего не подозревавшего любителя калек и лошадиных бегов.       Удар пришелся в самый раз: запоздало замычав от болевого шока, мужчина, так и не подняв головы, грузно обрушился на пол, как пыльный мешок с картошкой. Но, мать твою, все еще дышал! Хрипел, как прохудившийся аккордеон, булькал, до последнего цепляясь за свою ничтожную жизнь. Попробовал было даже поползти, правда, куда бы ему деваться, учитывая, что еще чуть-чуть – и он не жилец?       Ну, Чонвон, в отличие от него, жадным не был: саданул острым краем фигурки повторно, по плюгавому темечку, чтоб наверняка. Тогда-то Фрэнк прекратил сипеть и сдох уже окончательно. Будет теперь в аду вести свои расчеты – правда, там и своих дельцов, нечистых на руку, хватает.       Подумав об этом, Чонвон насмешливо фыркнул и потер тыльной стороной ладони зачесавшийся нос. Почувствовав, что размазывает что-то по лицу, отнял руку и увидел, как на длинном-предлинном рукаве его в широкую, черно-белую полоску костюма проявилось смазанное пятно темно-алого цвета. В запале он, должно быть, даже не заметил, как умудрился запачкаться брызнувшей на него кровью, а теперь он осознал не только это, но и вообще сам факт того, что произошло. Типа, да, у него и раньше были неконтролируемые припадки агрессии, но никогда прежде это не доходило до убийств.       Впрочем, на свой счет Чонвон никогда особенно не обманывался, так что подобный перфоманс был вопросом времени. А старика он убил за дело: меньше жидовничал бы – больше прожил. Принял бы смерть как мужчина, упахавшись на любовницах.       К слову, об этих двоих: пытаясь сплавить нежданного гостя, Фрэнк намекал, что у них запланировано рандеву, а значит, индийские девки могли припереться в трейлер в любой неудобный момент и поднять крик. Нужно было давать деру, потому как нести уголовную ответственность за свое неизящное преступление Чонвону не особенно-то хотелось.       Но прежде – кража, старая добрая! Замочить кого-то и потом не обчистить? Нонсенс! Идейным человеком Чонвон не был, и за их с братом неоплаченный труд им до́лжно было воздаться. Так что в следующие мгновения он незамедлительно занялся тем, что принялся рыться по ящикам, коробка́м, потаенным углам, распахнул шкаф с хлипкими дверцами, заглянул в своих поисках даже под матрац и подушку и не побрезговал покопаться в – буквально – чужом грязном белье, где, простучав второе дно, обнаружил припрятанную заначку, пухленькую зеленую стопку. Не Мидасова казна, но и на том спасибо. Может, и правда не обманывал старый пень, что денег особо не водилось. Ну, да и похуй, собственно. Чонвон по нему плакать уж точно не будет.       Наспех обтерев лицо о фалду фрака распростершегося на полу трупа, он тихо, как мышь, засеменил прочь. Необходимо было как можно скорее разыскать Сонхуна, чтобы пуститься в бега, исчезнуть до того, как будет обнаружено тело, а по вызову оставшихся без надзора артистов приедут копы. Плана у него не имелось, но зато была четкая установка скрыться во что бы то ни стало. Весь этот блядский цирк осточертел ему так сильно, что он и без непреднамеренной «мокрухи» рано или поздно сбежал бы отсюда – не один естественно, а вместе с братом, и раз он уже пришил директора, то и драпать можно было смело прямо в те же самые мгновения.       Сонхун, конечно же, совершенно точно не думал, во что втянет его Чонвон этим вечером. Он не знал даже, что ранее тот направлялся вытрясать из управляющего деньги, и потому, когда его брат вынырнул из темноты и схватил его, курившего близ их трейлера, за локоть, дернулся как ошпаренный и чуть не влепил ему затрещину, рефлекторно обороняясь от внезапного нападения.       – Бу! Обосрался? – поинтересовался этот чудила, расплывшись в своей типичной злодейской улыбке от уха до уха.       – Завались, – недовольно отозвался Сонхун, пускай то было, скорее, напускным: когда Чонвон крутился рядом, ему было спокойнее, нежели тот болтался где-то без него.       Обязанность старшего брата – всегда следить за своим беспокойным младшим сиблингом, и его это устраивало. Он, вроде бы, даже справлялся. Ну, или, по крайней мере, ему так казалось – пока Чонвон вдруг не сообщил, что прикончил Фрэнка, стырил у него бабки, и теперь им в срочном порядке надо валить отсюда, потому что неровен час в лагере начнется сущий хаос, а с легавыми у него никогда не ладилось (возможно, потому что не стоило при любом случайном столкновении вести себя с ними, как наглая, самонадеянная козявка). С тем, что брызгами крови на его одежде мелкий шкодник компрометировал сам себя, все становилось просто пиздец каким серьезным, и на шутку ни капельки не походило – разумеется, если Чонвон не ебнулся окончательно и не решил таким образом его разыграть, пустив кровь какой-нибудь несчастной бродячей кошке.       – И, блять, что, и куда мы теперь? – раздраженно осведомился Сонхун, взъерошив челку.       – Хоть куда! Что ты тут яйца мнешь, – заныл Чонвон, хватая его за грудки в попытке встряхнуть: тщетная попытка, учитывая, что Сонхун значительно превосходил его и в физической силе, и в росте. – Нам надо срочно отсюда съебаться! Ищи, на чем сможем свалить, а я пока гляну, что можно будет взять. Скорее давай!       – Пиздец, – проскрежетал себе под нос невольный соучастник, но делать было и в самом деле нечего: когда маленький командир с грохотом ввалился в трейлер, принявшись набивать свой рюкзак, Сонхун стал усиленно соображать, как и на чем можно было отправиться в ночи в их незапланированное путешествие к черту на рога.       Решение обнаружилось тут же – яркий шутовской велосипед с корзиной перед рулем, обычно часть представления с мелкой пушистой живностью, а ныне единственный и самый простой для них способ удрать с места преступления. Слишком далеко на нем не проедешь – заебешься педали хуярить, но выбирать не приходилось. Выкрашенный в ярко-розовый, звонок на нем не работал, из сигнализации в распоряжении был только клаксон, прожав который можно было взбаламутить всех в округе – такой он был пронзительный, а спицы, частично погнутые, покрывала едкая ржавчина. М-да, на такой колымаге только в неизвестность и мчаться.       Чонвона их транспорт не впечатлил, а на слова Сонхуна о том, что ему придется забраться в корзину, он только хмыкнул и водрузил брату на плечи весь собранный в рюкзаке весь их малочисленный скарб, сам же ничем себя не отяготив. Правда, что-то у него в карманах все же имелось, и от этого «чего-то» он собирался совсем скоро избавиться.       – Что это? – спросил Сонхун, углядев в темноте только то, как блеснул бочок предмета у Чонвона в руках.       Тот повертел статуэтку и приоткрыл завесу сей нехитрой тайны:       – С фестиваля в Южной Каролине. Приз за участие, конечно. Когда бы наш парашный коллектив выиграл что-то достойное?       – И им ты..?       – Чем пришлось.       – А нахуя взял с собой? Это же улика.       – Тебя спросить забыл, умник.       На самом деле, Чонвон не планировал ее забирать, но руки в миг помешательства, по всей видимости, решили иначе, на автомате отправив орудие убийства в глубокий карман – на удивление глубокий для тех коротких шортов, что были на горе-преступнике. Он мог бы посетовать на свою неосмотрительность, но мысль, как можно было исправить проблему, пришла к нему сама собой, и потому он пулей ринулся куда-то в темноту – Сонхун даже спросить не успел, что тот задумал.       Однако вернулся он быстро, сияющий, и с размаху хлопнул брата по плечу, велев ему усадить себя в корзину: «устал я что-то», сообщил он, когда старший помог ему забраться.       – Да уж, не каждый день приходится кого-то мочить, – съязвил Сонхун, пускай от того, что сделал Чонвон ему было ни горячо, ни холодно, и если о чем он и парился, так это о том, куда им теперь податься.       Нет, он не станет скучать ни по цирку, ни по контингенту, с которым работал. В конце концов, собаке – собачья смерть, и Фрэнк вполне заслуживал такого неприглядного финала. Но отныне их ожидал долгий путь в никуда, и если Чонвон, на правах младшего, об этом, судя по всему, не думал, то его брат был куда менее беспечен, и с тем принялся крутить педали что есть мочи, чтобы отдалиться от лагеря как можно скорее.       – А куда ты дел ту херню? – спросил он чуть позже, когда, выехав на пустынную трассу, дал себе немного передохнуть и войти в ровный темп.       – Подкинул близняшкам, – отозвался Чонвон, выглядя крайне довольным тем, какую мстительную проявил находчивость. – Вот ржака будет, если они вызовут копов, а те обнаружат сюрприз у них под трейлером!       – Ну, допустим, не «если», а «когда», – пессимистично заметил Сонхун, мысленно все же надеясь на первый вариант. – Очень самоуверенно с твоей стороны считать, что наши на такое закроют глаза. Поднимется кипиш, приедут легавые, начнут рыскать, а наши еще сдадут нас с тобой, что мы свинтили. Первые же попадем под подозрение.       На его вполне здравые доводы Чонвон лишь отмахнулся:       – Кому обосралось наше захудалое шапито? Да все только рады будут, что можно будет свалить. Ну, приедут копы, и что дальше? Будут допрашивать карлика, индийских уродок, бородатую толстуху Бет, черножопого Тони с его кроликами и всех прочих – короче, клоунов всех мастей. А нас с тобой к тому времени уже не найти, ищи-свищи ветра в поле. Да и вряд ли они будут копать дальше того, что и так на поверхности. А когда найдут у девок статуэтку, то сложат два и два. Бытовуха на почве ревности, и не доставайся же ты никому, старый хрыч...       – Тебе бы романы писать с такой фантазией, – усмехнулся Сонхун, впрочем, найдя такое объяснение вполне успокаивающим.       И вправду, кто станет разбираться в том, что наворотили какие-то маргиналы? Вот уж неспокойное выдастся похмельное утро для этих отбросов, которые в те самые мгновения горланили пьяные песни и продували в карты свое жалкое состояние, доходя до исподнего.       – И напишу! Зануда-старший и его маленькая очаровашка, – удовлетворенно сказал Чонвон. – Но до того давай ты, бля, не будешь так хуячить по камням. Всю жопу мне отбил в этой ебаной корзинке.       – Лучше уж, когда она от другого болит? – ехидно поинтересовался не самый деликатный водитель, на что его ценнейший пассажир закатил глаза:       – У тебя надо спросить, любитель заседать в толчке. Прямая кишка не вывалилась еще?       За подобными семейными разговорами они доехали до ближайшего придорожного отеля, типичной для провинциальной местности ночлежки, где обреталась всякая шушера, не располагавшая финансами для съема чего поприличнее. Хотя времени рассиживаться на одном месте у них особо не было, они все же решили остановиться на одну ночь, скоротав которую, смогли бы немного передохнуть и двинуться в путь дальше уже следующим утром.       Номер был ожидаемо паршивым: засаленные обои, потрепанное временем покрывало в цветочек на двуспальной кровати, замызганные, пыльные шторы, но в целом, с учетом того, как ютились они всю свою жизнь в маленьком тесном трейлере, он казался даже просторным – если не обращать внимания на все имевшиеся погрешности.       Зато был телевизор! Маленький, со скрипом работающий после удара внушительного кулака Сонхуна, он тихонько дребезжал, передавая зрителям чуть отстававшую от звука зернистую, монохромную картинку. А кроме того, вот прям тут же (не на улице!), встроенной комнаткой, располагался санузел, и поэтому, когда братья заселились, Чонвон авторитарно заявил, что займет его первым.       – А ты пока можешь заглянуть в прачечную на первом этаже, – велел он, стягивая с себя забрызганные кровью, а потому более непригодные к носке, чулки.       – Хочешь постирать вещи? – поинтересовался Сонхун, на что младший лишь сморщил нос:       – Вот еще! Ни цента из своих честно заработанных не отдам. Спизди что-нибудь носибельное тебе и мне. Ты же не будешь и дальше светить своим добром в этом пидорском трико?       Он гнусно хихикнул, одарив двусмысленным взглядом чужую паховую область, где вполне естественно, через эластичную ткань прилегавших брюк анатомически проступал первичный мужской половой признак. Бросающийся в глаза, мягко говоря. Как и Чонвон, после выступления Сонхун так и не переоделся, и потому в бега пустился в том, в чем еще только с пару часов назад выдавал один за другим воздушный пируэт на трапеции.       Они всегда выступали в паре – ни одно представление не обходилось без их дуэта. Могли работать и поодиночке, но с кем-то другим – никогда. В детстве Чонвон вел себя совершенно кошмарно, когда к Сонхуну пытались приставить партнерш, делая номера более конформными и социально приемлемыми, так что какой бы милой ни была юная леди, он столь отчаянно гнобил ее, что от совместного выступления она всегда отказывалась сама, в слезах сбегая с репетиций. Сонхун и сам не мог сосредоточиться, если рядом не оказывалось мелкого, за которым он следил, не сводя глаз, потому что всегда, всегда Чонвон был неутомимой, назойливой занозой в заднице, упрямой егозой, которая уж если что-то вобьет себе в голову, так ничем это не выкорчуешь. И потому что бы тот ни решил, Сонхун это принимал – не без бурчания, конечно, но так ему было куда спокойнее.       Собственно, поэтому он, изобразив смертельную усталость, отправился выполнять его поручение – разумеется, не впервые беря что-то тайком и без разрешения.       Разжившись постиранной, но еще хранившей в себе остаточную влагу одежкой, которую выцепил практически наугад, не представляя, что Чонвон забракует, а что с благосклонностью примет, сам он облачился в чьи-то мешковатые джинсы, низко севшие на его бедрах из-за отсутствия ремня, футболку и куртку – все черного цвета, в темноте сделавшими его практически незаметным. И так как через дорогу от отеля был круглосуточный магазин, по пути он также зашел за ужином, взяв пачку ментоловой жвачки, упаковку чипсов с солью и две бутылки с пивом, на сдачу захватив «Мальборо» с кассы и цветной леденец на палочке: детишкам на десерт.       – С возвращением, – поприветствовал его Чонвон, когда он вернулся в номер. – Ты смотри, вот это стиляга! Бомжа обобрал?       Собственная шутка показалась ему уморительной, и он прыснул со смеху, дернув плечами. Сам же мальчишка был одет буквально ни во что, если не считать фривольно задранного полотенца, в которое обернулся и теперь лежал на кровати на животе, лениво переключая каналы один за другим.       Сонхун проигнорировал безыскусную остро́ту и небрежно бросил ему стопку одежды – такой же черной, как и его собственная. Попутно он заскользил нечитаемым взглядом от тонких щиколоток вверх, к сгибу вечно побитых коленок и к упругим ляжкам, ощущения от прикосновений к которым знал почти наизусть (немудрено было выучить за столько лет совместных трюков и полетов в воздухе под куполом шатра), после чего остановился на крае махрового одеяния. Приподнять его – и увидишь куда больше, но едва ли это возможно будет списать на сугубо родственный интерес, хотя чего он там, собственно, не видел.       Видел-то видел, но в зеленом детстве – это одно. С недавних пор все воспринималось иначе. В одной общей постели – тем более.       – Ну-ка, что тут у нас... – Чонвон тут же подобрался к братниной добыче, но вскоре его лицо из любопытствовавшего стало алым, вспыхнув от негодования: – Что это за хуйня? То есть, сам ты оделся нормально, а мне притащил бабские тряпки?       – Я почем знал, что они женские? – не остался в долгу Сонхун, зло сверкнув глазами. – Надо было на тебя балахоны брать? Взял, что было внешне по размеру. Я виноват, что ты такой дохляк?       От прилетевшей в него подушки увернуться он не успел: Чонвон был прыткий и стремительный, как кошка, и такой же зловредный. В обувь, правда, не ссал, но отчего-то Сонхун не сомневался, что взбреди тому в голову эта мстительная мелочная мысль – он ее непременно воплотит.       Справедливости ради, при всей своей взбалмошности Чонвон был вполне отходчив, и потому через пару мгновений уже критически разглядывал ту одежду, которую раздобыл ему брат.       – Под пиво пойдет, – вынес он вердикт, прикладывая потрепанные джинсовые шорты к своим по-юношески угловатым бедрам. – Доставай бухло, кстати. Думал, я не услышу, как гремят бутылки у тебя в пакете?       И пока Сонхун, не без облегчения выдохнувший от того, что смог угодить зловредной ведьме, послушно выкладывал из пакета их позднюю трапезу, Чонвон уже переоделся, также натянув верх – кофту, что концептуально спадала с одного плеча, но держалась на нем же за счет вшитой лямки. Не то, чтобы с тем его образ как-либо радикально изменился – разве что, быть может, стал не таким кричащим и подчеркнуто-гротескным, как был до (к тому же, щедро забрызганный кровью). На выступлениях, для пущей контрастности с братом, подтянутым, рослым и атлетически сложенным, он, худенький недоросток, носил что-то менее гендерно-окрашенное, и чаще всего это были шорты, корсеты, чулки и блузки. В целом, его все устраивало, и потому сейчас он ворчал больше для проформы, чтобы Сонхун не расслаблялся. Пусть держится в эмоциональном тонусе.       – Какие теперь планы? – поинтересовался старший, после того, как с пивом и пачкой пересоленных чипсов было покончено, и теперь они ленно лежали в кровати бок о бок, как степенная, прожившая вместе с не один десяток лет супружеская пара.       – Мчать куда глаза глядят, очевидно, – резонно ответил на то Чонвон, в данный момент больше занятый рассматриванием пальцев своих маленьких ног. Он был совсем немного пьян, и поэтому, казалось, ничуть не переживал за ту неизвестность, в которой им с братом теперь приходилось существовать. – Погнали в Мексику? До границы рукой подать.       – На велике-то?       – Прям. Поймаем кого-нибудь автостопом. Я в эту ебаную корзину больше не полезу.       Сонхун усмехнулся. Было забавно слушать, как Чонвон все время их поездки то и дело костерил «чертовы дороги» и «рукожопого водилу», но никакого садистского желания провести мелкого через те же малоприятные ощущения вновь у него не имелось. Да и педали наяривать – такое себе удовольствие. Мышцы, пускай и закаленные многолетними силовыми тренировками, недовольно ныли, будто ему пришлось мчать марафон. Автостоп, так автостоп. Мало ли по стране тех, кто, как и они, бежал к южной границе от своих проблем.       Конечно, садясь к неизвестно кому в тачку, можно нарваться на неприятности, но и они не лыком шиты: Чонвон, например, без малейшего зазрения совести забил человека до смерти и вон, преспокойно лежал себе, как ни в чем не бывало. А Сонхун… Что ж, если придется обороняться, то он готов.       Из всех малочисленных личных вещей тем единственным, чем он по-своему дорожил, был складной охотничий нож. Сонхун нашел его еще мальчишкой, и с тех пор всегда держал при себе – вдруг что. Пока еще применить его так же, как Чонвон использовал статуэтку, ему не довелось, но в качестве того, чем можно было занять руки, многократно собирая и доставая или подбрасывая и ловя, нож отлично пригождался. Он и сейчас так развлекался, щелкая им, прикасаясь к острому лезвию и оглаживая гладкую деревянную рукоять.       – Что ты почувствовал, когда убил Фрэнка? – спросил вдруг Сонхун, мельком представив, как этот же самый нож входит кому-нибудь в горло, точно в масло.       Чонвон задумался, пытаясь сообщить тем ощущениям конкретные очертания:       – Что-то прикольное. Честно говоря, захотелось ударить еще много раз, потому что я не насытился. В руках было столько силы! Как-нибудь надо будет опробовать твой нож. Дашь? Порешаем какую-нибудь алкашку! Или шлюху. Их все равно никто не хватится.       – Ты больной, – улыбнулся Сонхун – слишком тепло как для человека, услышавшего откровения о сладости убийства от собственного сиблинга, после чего убрал свою реликвию в карман, от греха подальше. – И нож я тебе не дам, размечтался.       – Ну ты и говнюк! Младшим надо уступать, не слышал?       – Обойдешься.       – Вот жмотяра! Ну, Фрэнк тоже таким был. В курсе, да, что с ним сталось?       – Угрожаешь мне, шкет?       – А что, зассал? Правильно, бойся меня. Можешь пожаловаться нашим родителям. А, они же лет десять как червей кормят! Так жаль!       Сказав это, Чонвон зашелся противным смехом, который зазвучал только пронзительнее и визгливее, когда Сонхун, хотя и ничуть не задетый подобным оскорблением памяти общих предков, внезапно впился пальцами ему в бока, намереваясь защипать и защекотать до смерти – как делал множество раз в детстве и по сей день, демонстрируя превосходство своей физической силы.       – Грязный же у тебя рот, братец, – нависнув над младшим что плотоядный дикий зверь, он обнажил в хищной ухмылке острые клыки. – По-моему, это тебе, мелюзга, стоит бояться меня.       – С чего это? – хитро сощурил глаза Чонвон, немало охваченный пылом игры. – Я буду кричать. Громко. Ты знаешь, как.       Его мучителя, судя по всему, эти угрозы ни капли не впечатлили.       – Я заткну тебе рот.       – И как же?       Способ у Сонхуна имелся. Резко подавшись к уху Чонвона, он, опалив его теплым дыханием, негромко, но доходчиво сообщил:       – Язык прокушу.       И – о чудо! – отчего-то это предостережение сработало: расшалившаяся язва вдруг притихла, вероятно, не желая расставаться со столь ценной частью тела, и, проявив чудеса ловкости и неожиданной силы, отпихнула брата от себя.       – Ходи и оглядывайся, верзила, – сурово сказал Чонвон, держась внешней непоколебимости, но внутренне, Сонхун был уверен, немало присмирев и ведя себя уже с меньшей напыщенностью. – Откушенный язык не помешает мне тебя придушить.