Хунни и Вонни в гробу

      Утром следующего дня, позавтракав ублюдским растворимым кофе и одной на двоих сигаретой, они продолжили свой путь. Велосипед они оставили там же, где и припарковали накануне: найдется еще любитель разжиться чужим имуществом на халяву. Чонвон назвал это «Байсикл-кроссинг», как будто в дальнейшем они опять позаимствуют у кого-то очередное транспортное средство – естественно, без разрешения владельца. Учитывая, что им уже светила уголовка, одному за убийство, другому – за укрывательство, от нового маячившего на горизонте угона было, честно говоря, ни горячо, ни холодно.       Но до этого им пришлось пройти пешком не одну милю, и пока Сонхун стоически терпел, Чонвон, раздраженный, проклинал все и вся. Время от времени он умолкал, отфыркиваясь, как недовольный еж, и как только старший находил определенный дзэн в шуме проносившихся мимо машин и гуле пыльного ветра, мальчишка принимался браниться вновь.       – Уроды, – зло выплевывал он каждое слово. – Будь я длинноногой блондинкой с гигантскими буферами, за мной бы уже выстроилась очередь. Правда, тебя бы так и не взяли, и ты продолжил бы плестись, как мул, позади, хе-хе. Нет, ну неужели тебя не раздражает эта вселенская несправедливость?       – То, что ты не блондинка с сиськами?       – А, ты только это уловил?       – Ну, ты же жаловался, что раз ты не похож на соску с гигантскими дойками, то мужики на тебя не смотрят и не останавливаются, вот я и подумал...       – Ой, все, мыслитель, умолкни. Но тебе тоже так больше бы нравилось?       – Что?       – Ничего, блять! Тупица!       Примерно таким же образом происходили почти что все их периодические стычки. Зачинщиком обычно всегда был Чонвон (кто б спорил, с таким-то характером), а вот Сонхун чаще всего отмалчивался и лишь иногда флегматично подавал голос. Иногда то действовало весьма успокаивающе, но в основном от такого непоколебимого спокойствия младший мгновенно выходил из себя, и это было уморительно. В подобные моменты он напоминал одну из тех крошечных декоративных собачек, у которых аж пена шла изо рта, когда они, трясясь от бешенства, заходились истошным лаем. Когда Чонвон особенно лютовал, Сонхун представлял себе именно такой образ – и смотрел на мелкого скандального братца с мудрой снисходительностью.       Пропуская чужой негатив мимо ушей, он куда более был сосредоточен на ином занимавшем его чувстве. Оно мерно, томительно покачивалось в нем равнозначно тому, как неизящной, резкой походкой шел его брат, вертя худосочными бедрами. Облепленные шортами из грубой джинсовой ткани, они неизбежно притягивали взгляд, и Сонхун позволял себе пялиться на его задницу, отчего-то даже не задумываясь, было ли это хоть сколько-нибудь уместным.       – Какая тачка, – вздыхает Чонвон, издалека углядев красный «Шевроле Корвет» с откидным верхом. – Вот бы Санта принес мне ее на Рождество.       – С твоим поведением тебе даже задрипанный «Рэмблер» не светит, – поддел его Сонхун. – Нам бы и грузовик сгодился.       – Тебе, может, и сгодился бы, а я хочу эту, – уверенно заявил младший, твердо решив, что достаточно с него было хождений, и водитель именно этой машины внемлет им, страждущим, и пустит к себе.       И на удивление, им везет: машина притормаживает, подъезжая ближе. Чонвон почти выбегает на нее, и Сонхун думает, что владелец авто сделал это только для того, чтобы наорать на нарушителя дорожного порядка, однако мужчина за рулем оказывается в самом что ни на есть милостивом расположении духа.       – Подвезти? – спрашивает он, и тот масляный, двусмысленный взгляд, которую он адресует Чонвону, Сонхуну ох как не нравится. – Садитесь.       – Так мило с Вашей стороны! – сияет Чонвон как начищенный пятак, будто бы это не он мгновениями раньше был мрачнее тучи. – Мир не без добрых людей.       Он не дает Сонхуну сесть на переднее сиденье, вместо того занимая его сам, и старшему ничего не остается, кроме как переместиться на заднее. Плюсы: можно было по-королевски устроиться, расслабленно расставив ноги. Минусы: ему решительно претил тот интерес, которым явно проникся их новый (пока еще не) знакомый к его младшему брату, отвечавшему на него с не меньшим приторным энтузиазмом.       – Ну, как вас зовут? Куда держите путь? – спрашивает мужчина, и когда Чонвон отвечает, самым любезнейшим образом расплывается в белозубой, контрастировавшей с его загорелым лицом улыбке. – Вот так совпадение! Я и сам еду в Мексику.       Он представляется Хисыном («для друзей – Эван», хотя это, блять, буквально два разных, не связанных друг с другом имени), и в каждом его слове проступает небрежное, ленивое самодовольство. Вонючий павиан. Он не называет свой возраст, но навскидку ему можно было дать от тридцати до сорока. Мало того, что павиан, так еще и старый. Ну, да это неудивительно: годы идут, а прельщать юных созданий по-прежнему хочется. Этот-то явно большегрудым блондинкам очевидно предпочитал мосластых малолеток – вон как распушил перья перед смазливым попутчиком.       На запястьях у него поблескивают весьма недешевые часы, на воротник полурасстегнутой цветастой рубашки прицеплены сложенной дужкой солнцезащитные очки-авиаторы, а от него самого пахнет взопревшим телом, дезодорантом поверх пота и таким едким сигаретным запахом, что благослови Господь то, что они не в обыкновенной закрытой легковушке, и этот смрад развеивается по ветру. Впрочем, пасет от него, вдобавок к прочему, еще и сладкими нотками шмали, ввинчивавшимися в этот сомнительный букет, и Сонхун сразу понимает, что этот приятный во всех отношениях человек явно направлялся к югу Штатов не просто так. Как знать, может, под этими кожаными сиденьями надежно запрятаны чемоданы с отмытым баблом?       Неизвестно, что думает о нем сам Чонвон, хотя в разговорах он держится такого воодушевления, будто им предстояла ну просто пиздец какая веселая дружеская поездка. Друзей, к слову, у него никогда не водилось – только Сонхун, хотя их сомнительная, отрицающая всех привязанность друг к другу подпадала под несколько иные категории близости. Они жили так всю свою жизнь, никого в нее не впуская, и даже так, зная, с каким собственничеством сам Чонвон всегда относился к своему старшему, Сонхун не мог отбросить то растущее в нем все сильнее мерзкое чувство, глодавшее его изнутри, оглушавшее своим яростным шепотом, цеплявшая его нервы, как пальцы – струны щипкового инструмента.       Сонхун ревновал Чонвона, хотя сам для себя пока еще не сделал этого открытия.       Не особенно разговорчивый и прежде, сейчас он молчал так оглушительно, что если бы кто-то на переднем сиденье соизволил о нем вспомнить, то наверняка бы это отметил. Но его брат, чрезвычайно довольный тем, каким образом складывался их импровизированный побег, совершенно не думал ни о ком, кроме себя и своего благополучия – знай себе хихикал, когда водила отпускал ему сомнительные сальные комплименты.       Справедливости ради, пару раз он все-таки к нему поворачивался – и на том спасибо. Бросал любопытствующий взгляд или спрашивал что-то типа «Жив?» и, не дожидаясь ответа, отворачивался вновь. В какой-то момент даже раскрыл перед ним ладонь, протянув руку, но отнюдь не для какого-нибудь жеста поддержки, боже упаси: затребовал вчерашний леденец на палочке, который остался со вчерашнего ночного пиршества.       – У меня нет, – соврал Сонхун из вредности, пускай конфета и покоилась у него на дне одного из карманов, которые он оттягивал, пряча в них руки.       – Слышь, не гони, я сам к тебе вчера убирал в куртку! – возмутился Чонвон, справедливо негодуя от того, что его лишали сладкого.       – Чонвонни хочет конфетку? – тут же посмеивается Хисын. – Ну-ну, не сердись на своего брата. Дядя Эван тебя сейчас угостит.       С этими словами он, расслабленно держа одну руку на руле, извлек второй из нагрудного кармана початую пачку жвачки и протянул ее мальчишке.       – Возьми парочку, – сказал он, выглядя при этом так, словно извращенец предлагает ребенку мороженое. Следующим шагом, не будь они в дороге, он бы позвал его посмотреть на щенят у него дома. – Будет поинтереснее твоего леденца.       – Что это? – вмиг напрягается Сонхун, готовый оградить подопечного сиблинга от дурного влияния, на что Хисын, едва ли жаждавший поддержания с ним диалога, снисходит до ответа:       – Всего лишь жвачка с гашем. Панамское производство, нашему, кустарному, до него расти и расти.       Сонхун на этот абсолютно уебищный каламбур только закатывает глаза.       – Он несовершеннолетний, – предупредительно говорит он, пускай сама тема веществ и прочих мозгопомутнителей в среде, в которой они выросли, никогда не была табуирована и осуждаема, а уж поборником морали он не являлся.       – И что? – вспыхнул Чонвон, совершенно точно не желавший выслушивать внезапные нотации от старшего. – Забыл, как мы однажды обожрались грибов? Тогда я еще младше был, и ничего тебе не жало.       – Прелесть, – усмехается Хисын, когда юный бунтарь отправляет себе в рот пару подушечек. – Значит, ты совсем уже не ребенок и ничего не боишься?       – Не-а, – заявляет тот, гордясь тем, что отстоял свое право на дурманящее баловство. – Мой брат вечно считает меня дитем, хотя это я кокнул... Ну, да не будем. Так. Не важно.       Намеренно ли он осекается или же, чуть не проговорившись в порыве, вовремя прикусывает себе язык, но эффект то производит. Не подавая вида, что сказал что-то на самом деле компрометирующее, он старательно и громко разжевывает жвачку, чавкая, как малолетняя шалава, берущая в рот в школьном туалете для мальчиков, и затем выдувает блекло-зеленый пузырь, который, лопнув, прилипает тонкой пленкой у него на кончике носа.       Сонхун аж холодеет со злости, когда Хисын, издав очередной смешок предвкушения, будто то зрелище адресовалось ему, легонько пощипывает младшего за щеку:       – Даже если и так, что плохого? О тебе хочется заботиться, так что... Вполне понимаю твоего брата.       Судя по всему, его услышанное нисколько не удивило. Возможно, он и вовсе посчитал это пустым трепом. Ну кого могла уложить такая кроха? Плюшевого медведя?       Чонвон презрительно фыркает, отворачиваясь, потому что он прекрасно понимает, куда ведет этот разговор. Старина Эван читается как открытая книга – как, впрочем, подавляющее большинство мужчин, которых он знал, за приторной симпатией скрывавшей желание присунуть. Загадкой же, которую он все никак не мог понять до конца, был Сонхун, отчего-то вдруг вскинувшийся из-за безобидной жвачки с травой. Обиделся, что ему не предложили? Ну так и поделом жадюге. Пусть сидит теперь с заныканным леденцом.       Конечно, сравнивать этот суррогат с каким-нибудь сортом, даже самым паршивеньким, не стоило: хотя концентрация вещества ощущалась в резинке резко и явно, тем более, на голодный подростковый желудок, эффект они производили мягче, чем это делал косяк. Так, баловство, способное пронзить разве что какого-нибудь дрочилу, который ни капли в рот, ни грамма по ноздре.       Но свою порцию приятной расслабленности Чонвон все-таки получил. Его настроение заметно улучшилось, он мурлыкал себе под нос, вторя незамысловатым мотивчикам, льющимся из магнитолы, и в целом совсем не думал о том, что бесплатный сыр обыкновенно бывал только в мышеловке, и за свою автомобильную помощь ушлый любитель малолеток мог вполне справедливо взыскать что-то в ответ – а учитывая, что в деньгах он, по всей видимости, особенно не нуждался, способ оплаты был на поверхности.       Зато об этом думал Сонхун. Тот факт, что им оказалось по пути, внезапно предстал перед ним такой помехой, которой не являлись даже копы – а уж что и стоило брать в расчет, так это возможное объявление в розыск и последующее преследование. Это были разумные опасения, хотя Чонвон и уверял его, что все на мази, и легавые, скорее, впаяют вину сиамским близняшкам, потому как никто не будет оставлять этот никому не нужный «висяк», когда есть прекрасная возможность поскорей с ним расправиться. Ехать до границы им еще пару-тройку суток, так что лицезреть лоснящуюся физиономию хмыря за рулем им придется все это время, бок о бок существуя в качестве попутчиков. Хрен знает, чего от него можно было ожидать. Люди, кажущиеся располагающими, частенько таят за своей личиной такое отборное дерьмо, что только и остается, что охуевать, когда с них слетают их добродетельные маски.       Участливость их нового знакомого, впрочем, и без того была писана ясно какими мотивами. Едва ли Чонвон о том не догадывался, но себя он вел куда менее осторожно, чем Сонхун, и даже умудрился придремать, сморенный усталостью и кайфом. У старшего же сна не было ни в одном глазу – уж точно не в ситуации, когда они полностью зависели от чужого человека. Ну, а разговор не клеился у них сам по себе: они с Хисыном не обменялись и словом, и пока Чонвон спал, слышно было только шум дорог да прерывавшиеся хрустом радиочастоты.       К глубокому вечеру они доехали до севера Джорджии. Когда по одну сторону от них издалека замаячили бензоколонки, Хисын сказал, что нужно будет заправиться, а после можно подумать и о ночлеге. Чонвон пожаловался на то, что с самого утра у него во рту не было и маковой росинки, на что мужчина с улыбкой пообещал всенепременно накормить его чем-то «очень вкусненьким».       – На заправке можно будет купить еды, – добавил он, выкручивая руль и въезжая на территорию их кратковременной передышки. – Возьмем, что захочешь.       Затем же, обернувшись к Сонхуну, он отсчитал несколько купюр и протянул их ему:       – Не в службу, а в дружбу, а? Купи нам всем что-нибудь, пока я буду заправляться. Сгоняешь?       – Один? – с недоверием уточнил Сонхун, переводя взгляд на брата, ленно откинувшегося на спинку сидения. – Чонвон, пошли-ка вместе.       – Нянька нужна? – поддел его тот, зараза языкастая. – Не хочу. Находился уже за утро. Я так устал, что не сделаю и шага.       – Разомнешься как раз.       – Не хочу!       – Чонвон!       – Ладно тебе, пусть отдохнет, – миролюбиво сказал Хисын и, не дожидаясь активного согласия старшего из братьев, вышел из машины первым, чтобы снять с колонки заправочный пистолет. – Да, Чонвонни?       – Да, – решительно кивнул тот, и Сонхуну в самом деле не оставалось ничего, кроме как, скрепя сердцем, отправиться в минимаркет в гордом одиночестве.       Какого черта он вообще так взбеленился? Ну, подумаешь, на его брата положил глаз очередной извращенец, который как только ни увивается, чтобы залезть пацану в трусы. Кого еще встретишь на автостраде? Они и похуже видели кадры за все годы своей непродолжительной жизни. Урод и урод, зато на нормальной тачке, а не на какой-нибудь ржавой, воняющей гарью колымаге. Противно, но что поделать. Да и Чонвон не какой-то сопляк, и за себя, в случае чего, сможет постоять. Пускай по нему, худенькому, и не скажешь, но при надобности вся его сила точечно концентрируется у него в конечностях, и схватить, ударить или пнуть он сможет так мощно, что непременно останется синяк.       Нужно поскорее разобраться с покупками и вернуться.       Правда, на какое-то время Сонхун все-таки задерживается: кассир-то никуда не торопится, пробивая покупки и считая деньги. У него впереди целая ночная смена, и потому он, постигши, вероятно, поистине буддийского просветления в своем деле, размещает товары в пакете с непоколебимой обстоятельностью. Набрал Сонхун немало: в конце концов, не он же платит, поэтому на прилавок ложится вся полученная сумма – за провизию и полный бак. Чтобы больше не останавливаться и не бросать мелкого один на один с этим мудилой.       Наверное, он может не переживать, но что-то сосет у него под ложечкой, изъедает сомнениями. Даже если он уверен в Чонвоне, оставлять его с этим козлом лишний раз Сонхуну не хочется. И это им еще придется кантоваться вместе эту ночь, следующую!.. Лучше бы, блять, их подобрал любой вонючий дальнобойщик, и всю дорогу они бы тряслись, как маленькая фигурка гавайской танцовщицы на передней панели, в пыльном салоне грузовика под кантри-мотивы, дыша несвежей одеждой и висевшей на зеркале «елочкой».       Выходя из магазина, Сонхуна решает, что прямо сейчас же заставит Чонвона пересесть назад, чтобы тот не светил больше голыми коленками перед непонятно кем, кто не его старший брат, но предложение так и стаивает на кончике его языка, непроизнесенное, а заполненный продуктами пакет приземляется на холодный асфальт.       – Детка-конфетка, ну давай, – горячо уговаривает мальчишку Хисын, нависший над ним и закрывавший почти полностью – только и торчали у него по бокам те острые, расшибленные коленки, которыми Чонвон, возмущаясь, усиленно колотил мужчине по ребрам. – Давай с тобой поиграем. Здесь никого нет, нас никто не увидит. Ты боишься? Не стоит. Дядя Эван сделает тебе хорошо.       – Блять, нет! Пусти! – глухо отпирался Чонвон, но как бы он ни сопротивлялся, в стесненной обстановке не имевший возможности дать толковый отпор, Хисына то будто бы лишь сильнее раззадоривало, и он, отыскав чужие губы своими, жадно впился в них, отчего маленькая жертва в его руках зашлась жалобным стоном.       Неслышной, медленной поступью Сонхун двинулся на водителя. В руке у него блеснуло лезвие охотничьего ножа, что он ловко извлек из кармана куртки, и когда не стало почти никакого расстояния, он в один миг распахнул дверь со стороны шофера и вбил нож ему прямо в горло, отчего горячие струи крови окатили руль, лобовое стекло и замарали руку самому свежеиспеченному убийце, а кроме того – оросили лицо Чонвону, беззвучно закричавшему, как только до него дошло, отчего вдруг он оказался придавлен обмякшим телом.       – Что ты сделал? Что ты, мать твою, сделал?! – едва слышно просипел тот, когда, получив искомую свободу, сумел выбраться из-под нефункционировавшего, сиюминутно умеревшего от обильной потери крови мясного мешка. – Блять, здесь все в крови! Просто пиздец, Хун! Какого хуя?       – Замолчи и помоги мне перебросить его, – резко пресек все его претензии Сонхун. – Быстро.       Когда в его голосе звучала сталь, Чонвон не осмеливался с ним спорить: он редко видел старшего в таком состоянии, и когда это происходило, он сразу понимал, что дело было из ряда вон. Поэтому, оставив всю какую-либо демагогию на потом, он трясущимися руками взялся за плечи трупа и, сморщившись от того, что меж его пальцев бурно заструилась кровь, вместе с Сонхуном, зажавшего тому бедро и сгиб коленей, свалил его за кресла.       Нож, как был, Сонхун сунул себе в карман, не удосужившись его даже обтереть, и все вокруг – руль, передняя панель, сиденье, все оказалось заляпано кровью. С его лица не сходило жесткое выражение, и весь он был напряжен и резок. Чонвон, стараясь унять дрожь во всем теле, сидел нахохлившийся, как воробушек, и ничего не говорил, но стоило только Сонхуну, усевшемуся на водительское место, вдарить по педали газа и стремительно выехать с заправки прочь, как он вскинулся и закричал:       – А хавчик?!       – Что? – не сразу понял Сонхун, сжимая руль до побелевших костяшек.       – Жратва в пакете, бля! Которую ты купил! Возвращайся!       – И не подумаю. Мало ли кто нас видел?       – Ну и похуй! Быстро вернулся, понторез! У нас и так бабок почти нет, а ты разбазариваешь халявную еду?!       Сонхун гневно засопел, но, понимая всю правильность слов младшего, развернулся (благо, проехали они всего-ничего) и снова въехал на территорию заправки, где, обнаружив брошенный на произвол судьбы пакет со спасительным провиантом, почти на ходу подхватил его и впихнул Чонвону в руки.       – То-то же, – удовлетворенно сказал тот, когда они вернулись обратно на шоссе и помчали по нему дальше, в ночной темноте, разрезаемой лишь свечением фар. – Посмотрим, чего ты там набрал. О, сэндвич с ветчиной! Наверняка просроченный. Шоколадный коктейль... Даже вскрывать боюсь... А кукурузные палки чего мятые такие? Из чьей жопы доставал?       – Да с чего ты это взял? – будь Сонхун более эмоциональным, Чонвон мог бы счесть, что его это даже задело. Но Сонхуна не трогало практически ничего, и из них двоих это он всегда был вспыльчивым и остро реагирующим на поддевки, упреки и поучения.       – Да потому что ты вечно берешь, не глядя. Хочешь, чтобы я слег с заворотом кишок или обрыгал здесь все?       – Ну, хочешь, я выкину? Давай сюда.       – Э-э-э, нет, – воспротестовал Чонвон и прижал пакет к себе, стоило только старшему в одно движение руки попытаться его выхватить. – За дорогой следи, а то как вмажемся в кого-нибудь. А у нас и так труп в тачке. Прикинь, лежим мы с тобой ломаные-перекореженные, копы осматривают место происшествия, а тут, рядышком, в дымящемся авто, лежит себе в довесок этот хуесос. То-то они охуеют! Нет, ну ты можешь себе представить? Как только ты ушел, он как давай ко мне приставать. Руку на ляжку положил, начал сюсюкаться со мной. Вот же извращуга. Я даже вдарить ему не успел, как он меня уложил. Но... ты пришел, так что, вроде как, спасибо, братец.       – Всегда пожалуйста, – невозмутимо отозвался Сонхун, виду не подавший, но несколько утихомирившийся от той благодарности, что воздал ему Чонвон. В общем-то, как ни крути, приятно, когда тебе говорят «спасибо» за то, что ты пырнул кого-то ножом. – Ты поменьше вертись, а то реально остановят еще.       – Нам бы избавиться от этого супчика, – задумчиво проговорил Чонвон, по-волчьи жадно откусывая сэндвич, после чего протянул его Сонхуну, также сделавшему укус. – Здесь все в этой ебучей кровище, и мы с тобой тоже. Нас заметут, просто даже посмотрев на наши рожи. Давай заедем на какое-нибудь озеро, чтобы отмыться? Как думаешь, здесь есть что-нибудь в окрестностях?       Им повезло, и ближайшее озеро они нашли довольно скоро: Чонвон, когда заприметил его, чуть не вывалился из тачки на ходу, перегибаясь через дверцу. У воды было гораздо более промозгло, чем на трассе, но братьям холод был по барабану: их горячило осознание того, чем они были заняты.       Сперва они вытащили наружу Хисына, прислонив его отяжелевшее тело к раскинувшемуся поблизости старому дубу, всему изъеденному следами времени, после чего принялись за срочную отмывку всего и вся от крови, начавшей уже запекаться и сворачиваться в противную липкую жидкость. Пришлось натягивать на себя мокрую после воды одежду, но проблему скоро решил огонь, который развел Сонхун, набравший поблизости всяческих веток. Чонвон, смеясь, назвал его «бойскаутом», но подобные навыки были при их образе жизни вполне рядовым явлением. Живя так, как они, в условиях, далеких от домашнего уюта, чему только ни учишься. Ну, там, разжигать костер. Или отмывать тачку от крови.       Они слили натекшую на коврики кровь, а с кожаных сидений оттирали кровь разодранной рубашкой же самого Хисына. Чонвон, когда расстегивал ее, присвистнул:       – Надо же, крестик носил. Думаешь, в раю его ждут сорок малолетних девственников?       – Надеюсь, его пускают по кругу в аду, – отозвался Сонхун, перехватывая у младшего чужое, уже никому не нужное тряпье и разрывая его надвое, чтобы общая работа шла бойчее: не заставит же он мелкого корячиться в одиночку. Да и едва ли тот позволит ему сидеть без дела. – Надо было ему вдобавок еще и хуй отрезать.       – Иногда твоя жестокость удивляет даже меня, – хохотнул мальчишка, нисколько, впрочем, ошарашенный братниной кровожадностью. Напротив, ему показалось это ужасно забавным, и он наступил Хисыну на пах, с чувством вдавливая нечувствительную уж боле плоть. – О, отрезать-то было что, судя по всему! Ха-ха, оказывается, наступать мужикам на яйца так весело!       Сказав это, Чонвон вмазал Хисыну по мошонке еще с пару раз настолько ощутимых, что у Сонхуна, наблюдавшего за этими игрищами, непроизвольно сжалась своя собственная – от сочности ударов, надо полагать.       – И кто тут из нас должен удивляться чужой жестокости, – сказал он, кисло улыбнувшись. – Пойдем, монстрятина.       Хотя они изрядно попотели, вымывая салон, но результат того стоил – видимых следов не осталось, а впитавшиеся в ткани мелкие брызги можно было заметить, только если тщательно в них вглядываться. А кроме того, за свое трудолюбие они оказались вознаграждены: когда Чонвон усердно тер переднюю панель, то, пройдясь по бардачку и случайно его открыв, обнаружил, что не только резинкой с гашишем был богат их попутчик.       – Нихрена... – произнес он, доставая увесистый прозрачный пакет с уймой разноцветных таблеток, марок и комочков шмали, любовно упакованных порционно. – Хун, иди сюда! Смотри, что я нашел!       Впрочем, особенно удивительным это не было. Коль скоро Хисын располагал таким баловством, как та жвачка, то вполне логично, что он имел при себе и что поинтереснее. Чонвон мгновенно загорелся идеей повеселиться после дел праведных, и потому поспешил изучить сокровищницу поближе, развязывая мешочек.       – Чонвон, нет, – предостерегающе сказал Сонхун, испытывая вполне логичное опасение перед колесами непонятного содержания.       – Чонвон, да, – утвердительно заявил Чонвон. – Если ты думаешь, что я, найдя такой клад, не попробую отсюда что-нибудь, то ты ошибаешься.       Сонхуну хотелось бы ошибаться, но его брат, если что-то пришло ему в голову, никогда не отказывался от своих затей – даже самых диких. Не логично ли, в таком случае, соглашаться на его авантюры, чтобы участвовать в них всех вместе? Долг старшего сиблинга, епта, и все такое.       – Ладно, я тоже буду, – сказал он, протягивая руку. – Отметим, что ли, наше очередное убийство.       – Один-один, между прочим! – будто только того и ждавший, счастливо сказал Чонвон, смело делясь со старшим львиной долей находки, словно бы собирался угробить его передозом. – Фрэнка замочил я, этого слизняка – ты! Семейный бизнес. Откроем свое агентство наемных убийств?       Иногда Чонвон мог нести абсолютную чепуху, но Сонхуна она не раздражала. Сейчас, когда безмолвную компанию им составлял свеженький жмур, она казалась даже осмысленной.       А после, в момент, когда «колеса» начали действовать, картина стала еще насыщеннее и гуще, как если бы ее окрасили в кричаще-яркие цвета. Мир сохранил осязаемость, но в ней был удивительно ирреален, как будто бы сломалась грань между настоящим и выдуманным, и все приобрело чудаковатые, фантастические, невероятно притягательные формы. Обозримое то начало сужаться, то резко видоизменяться, звуки зазвучали иначе – четко и словно бы волгло, наполняя голову и кружа ее.       Все смешалось в удивительном водовороте чувств и прикосновений, излилось в бурный коктейль всевозможных цветов, которые Чонвон еще не видывал, в ощущения, которые прежде не испытывал, в мысли, которые расползались и затем туго спутывались змеиным комком вновь. Или бельевыми веревками, на которых у них в лагере сушилось белье? Или шнурками от его ботинок, вытянувшимися из дырок в попытке сбежать? Чонвон захохотал, пытаясь их поймать.       За ними оставался влажный ультрафиолетовый свет: Чонвон ткнулся носом в смятую траву, с наслаждением снюхивая эту «дорожку», а подняв голову, увидел, куда она его привела – и идея, вмиг вспыхнувшая и забившаяся в нем аппетитом голодного хищника, одна только идея заставила его испытывать громаднейшее воодушевление: даже слюна выступила, стоило лишь подумать о вкусе.       – Сонху-у-ун! – заголосил он, – Сонху-у-ун! Еб твою мать, чего ты молчишь? Я такое придумал! Сонхун!       Но Сонхун не слышал, что кричал ему брат: он триповал иначе, и его нервную систему галлюциногены не возбудили, а разгладили, как утюгом по доске. Изогнувшись, будто он завис в попытке сделать обратный «мостик», но так и не встав руками, безвольно их раскидывая, он ловил связь с космосом, но, всматриваясь в небо, не видел ничего хоть сколько-нибудь ему понятного. Мир для него существовал сейчас в застывшем, подобно ему, состоянии, в моменте, длившемся столетие. Он не мог уразуметь, где в этом великолепии под названием «жизнь» есть он, а где было все остальное. Вязкая каша, вечные «вертолеты», благодаря которым он парил над временем и пространством.       Потом было еще что-то, чему Сонхун не мог дать внятного описания, но когда постепенно конечности его начали отживать, он на четвереньках, как собака, дополз до костра, плясавшего множеством языков пламени, что взымали в ночное небо точно алые ленты. Таким же алым, солоноватым, пахнувшим железом чем-то, Чонвон вымазал ему лицо. И когда только умудрился стащить у него нож, мелкий пройдоха? Еще и смеется, радостно о чем-то рассказывая, но Сонхун, хоть убей, не может вычленить ни единого слова. Он думает только о том, какой Чонвон... чертовски, неописуемо, невероятно красивый...       Ему невдомек, что Чонвон тоже о нем фантазирует, но если старший брат, голодный молодой мужчина, ведется на его привлекательность, гипертрофированно подчеркнутую иллюзией лифчика в женской кофте и короткими, махрившимися по краям джинсовыми шортами, то младшего изъедает сумасшедшее чувство несправедливости. Он хочет слипнуться с Сонхуном – настолько безумно он к нему привязан. Слиться, как два сгустка внутренних органов, срастись в единое целое, потому что в своей природе они – одно существо, разделенное надвое. И это, блять, просто неправильно, что они настолько далеко, стесненные мнимыми рамками.       Но никакие преграды и объявления не остановят Чонвона, потому что он не умеет читать. В смысле, хуй он клал на то, где что написано, вот. Запреты? Ссать он хотел с высокой башни. Вспороть брюхо трупу, покопаться, засучив рукава, в его кишках, а затем – полезть сосаться к родному брату? Вот это по-нашему.       Так что... Так что да, он потянулся к Сонхуну, чтобы затем жадно впиться в его губы своими, вталкиваясь языком, заставляя приоткрыть рот и ответить. Он любил инициативу, но один бездеятельный труп у них уже был, так что его братцу лучше было бы принять его поцелуй. Или он не так же сильно его любил?       – Чонво-о-он... – глухо простонал Сонхун, то ли пораженный, то ли взбудораженный сим действом, но отпираться не стал, и дал мелкому полную свободу в том, что тот творил.       Ну и, конечно, не без удовольствия ему ответил, что уж тут. Плоть слаба. Слаба и совершенно бездумна, раз его так дико влекло к собственному брату – и дело заключалось вовсе не в стирающих все рамки и социальные табу «колесах». Так просто... было. И, вероятно, уже очень давно.