Хунни и Вонни в гробу

      Ночевали они все в том же склепе: перед тем как вырубиться до самого утра, они, прикончившие вторую бутыль виски, долго и влажно целовались, и только крайняя сонливость помешала им перейти на второй раунд. На завтрак Чонвон предложил найденный на одной из могил кекс, твердый настолько, будто он лежал здесь со времен французской революции. Конечно, есть это было невозможно, да и, в общем и целом, можно было перебиться, если добрести до какой-нибудь близлежащей кафешки – что они и сделали, продолжив свое нескончаемое путешествие.       В состоянии, близком к овощному, Сонхун, мучаясь от похмелья, лег за столик, в то время как его брат, куда более живучий, занимался в уборной тем, что мыл голову в раковине, а после, отряхнувшись, как мокрый пес, стоял, согнувшись в три погибели, под сушилкой для рук.       – Такого говна в жизни не пробовал, – сообщил он, когда по возвращении отхлебнул у брата из небольшой кружки здешний кофе. – Иди хоть ты тоже умойся, вонючка. А то нас никто не подберет. Увидят, что мы с тобой грязные, как черти, и мимо проедут.       – Не пойду, – пробурчал Сонхун, не поднимая головы.       – Ладно, – не стал спорить с ним Чонвон, преспокойно приземляясь рядом, после чего вновь, за неимением лучшего варианта, пригубил отвратного растворимого кофе без молока и сахара. – Тогда мне придется давать в жопу дальнобойщикам, чтобы они нас подбросили. Мы – то, что мы едим. Я съел шлюхину щеку, поэтому теперь тоже придется раздвигать ноги за еду и автостоп. О нет, я уже чувствую чей-то благоухающий ссаньем хуй у своего лица!       – Блять, уймись уже, – огрызнулся Сонхун, ожидаемо купившийся на такой блеф, а потому несколько оживший. – Сейчас пойду.       Пошатнувшись, он попытался было встать со своего места, но так и осел, потому что затем его внимание, как и взгляд Чонвона, привлек новостной репортаж, шедший со старенького телевизора. Лицо человека на фотографии на экране было знакомо им очень хорошо – можно даже сказать, они в этом вопросе собаку съели.       – ... Без вести пропал сын мэра Индианаполиса, Шим Джейк, – сообщала благообразная и постная, как рис без заправки, ведущая. – По словам отца, мистера Шима, он не выходит на связь уже несколько недель. Последний раз его видели близ Ноксвилла, штат Теннеси. Всем, кто располагает какой-либо информацией о его текущем местоположении просьба обратиться в департамент шерифа округа. За помощь в поисках сына мэр обещает вознаграждение.       – Ну, Хунни, – медленно произнес Чонвон, за последние сутки не удивлявшийся, казалось, уже никаким внезапным поворотам и стечениям обстоятельств. Наркобарона угрохали, теперь их коллекция пополнилась золотым сынишкой государственной шишки, надо полагать, не раз вытаскивавшего отпрыска из передряг. Кто станет следующим? Беременная жена какого-нибудь режиссера? – Звоним легавым и сообщаем, на каком кладбище можно найти голову милого Джейки? Озолотимся.       – Тогда не забудь уточнить, что другие части тела укатили в неизвестном направлении на краденой тачке с наркотой, – негромко ответствовал Сонхун, так и не шевельнувшийся, пускай репортаж о поиске пропавшего сменился на новости спорта. – Хочешь острых ощущений на электрическом стуле, Вонни?       – В Мексике, слава деве Марии Гваделупской, таких развлечений нет. Так что не дрейфь, компадре. Я просто шучу. Нет, ну какой же парашный кофе! Надеюсь, не придется обсираться где-то по пути.       – Мы с тобой и так уже в дерьме по самое не могу.       Чонвон осуждающе цокнул языком и покачал головой:       – Ну и нытик же ты! Все у нас супер. Сейчас опять рванем в дальний путь, а на новой родине заживем, как короли, когда толкнем наши сокровища из склепа, – задорно подмигнул он, после чего, поморщившись от послевкусия в очередной раз, опустошил кружку. – Ну и говнище же. Кстати, насчет сокровищ. Куда ты их дел? В рюкзаке я их не нашел.       Сонхун, нахмурив брови, привстал и похлопал себя по карманам джинсов, но сумел обнаружить коронку в одном и нож – в другом. Часов же у него не было.       – Сонхун? – нотки, прозвучавшие в голосе младшего, не сулили ничего хорошего.       Пипец.       – Что Сонхун? – попытался оправдаться тот, понимая, что грядет очередная буря. Ну, другого и не ожидалось, собственно. Всегда у них так. – Я думал, они у тебя. Разве ты вчера не клал часы к себе?       Чонвон, помолчав, будто ему требовалось переварить эту информацию, после того страдальчески застонал и схватился за голову:       – Сука, как же я тебя ненавижу. Мы войдем в анналы истории как самые лоховские серийники, а все потому, что у моего брата в башке что угодно, только не мозги. Просто потрясающе.       Сонхун благоразумно молчал, привыкший к подобным всплескам: не подпитывать же их, в самом деле, чем навлекать на себя лишь больший гнев? Ну, а если он захочет его треснуть – так это пожалуйста, не хрустальный, не развалится. Главное, чтобы мелкий простил его и больше не злился.       Но отчего-то Чонвон вдруг в последний момент перехотел устраивать старшему, готовому к любой экзекуции, разнос. Он провел по лицу раскрытыми ладонями и шумно выдохнул, словно бы размышляя над чем-то.       – Ладно, – сказал он, смиренно и стойко перенося новый удар судьбы. – Ладно. Как пришло, так и ушло. По крайней мере, у нас все еще осталась эта долбаная коронка. Такая себе финансовая подушка, но выбирать не приходится. Пять баксов, пушка и смазка. Что еще нам с тобой нужно для жизни, верно?       Неиссякаемый оптимизм Чонвона был чертовски заразителен, и Сонхун с теплом подумал, что просто не мог любить эту сумасбродную говнюху больше, чем сейчас, в те мгновения, когда они, оплетенные больной привязанностью друг к другу, прогрессировавшей с каждым днем, как раковая опухоль, сидели в каком-то захудалом кафе в жопе юга, с похмелья и без гроша в кармане. Может, именно от нее, от этой привязанности, они однажды и сдохнут, загнувшись, как от героиновой ломки в гробу на двоих, но пока что им хотелось жить, жить, жить – и наслаждаться каждым новым непредсказуемым днем вместе.