Хунни и Вонни в гробу

      Далее действовали так. Голову мертвеца Чонвон положил в принадлежавший ему же рюкзак, перед тем вытряхнув из него все скромные пожитки. Ничего особенного – несколько блядских обтягивающих топов, сигареты, гондоны и смазка. Тут же нашлись несколько мятых купюр, а больше поживиться было и нечем. Чонвон обернул голову в одну из чужих тряпок, хотя особо кровью та больше не сочилась, снял с себя отжившую свое кофту, всю сплошь перемазанную кровью, и надел один из коротких топов жертвы, и сам становясь не отличимым от местных работниц трассы. Затем он сунул в карман шортов заряженный пистолет из арсенала бывшего владельца, легко легший ему в руку – мало ли для чего пригодится – и вернул в рюкзак все прежнее содержимое. Сонхун к тому времени, взамен столь же взмокшей черной футболке, уже застегнул на себе леопардовую рубашку Джейка, становясь похожим в ней на сутенера, над чем Чонвон не преминул пошутить, запрыгивая в машину на переднее сиденье.       – Сутенер и ночная бабочка, – ухмыльнулся тот, про себя отмечая, что на самом деле, в своей одежде мелкий смотрелся не так уж и дико. – Пускаю твою дырку по кругу за бабки, а потом присовываю тебе за бесплатно. Как тебе такая идея для семейного бизнеса в Мексике?       – Пососи мой хуй, фантазер, – осклабился Чонвон, поправляя на себе то и дело сползавшие с плеч лямки. – Смотри, как бы это я тебя не подложил под местных авторитетов.       Сонхун фыркнул, заводя тачку и резко трогаясь.       По пути они сделали еще одну остановку, заехав в какой-то ободранный круглосуточный магазинчик: сигареты Джейка оказались все насквозь вымокшие, поэтому требовалось купить новые. Ну и, может, взять что-нибудь пожрать. Завтра к вечеру, если все и дальше будет на мази, они подъедут к границе – ну, может, сутки сверху. Это уже мелочи, по сравнению с тем, что они уже пережили. Было бы славно поспать в горизонтальном положении и сполоснуться под душем, потому что Чонвон весь перемазался в траве и, возможно, судя по тонкому флеру откуда-то снизу, наступил на что-то сгнившее, а от Сонхуна пасло пряным крепким потом, пускай, в некотором роде, это даже прибавляло последнему сексуальности – вкупе с отросшей на лице колкой щетиной и густыми зарослями подмышками.       – О, гляди! – оживился Чонвон, углядев на вешалках сувенирные футболки ярко-красного цвета с надписью желтыми мультяшными буквами «Sweet Home Alabama». – Возьмем парные?       Он приложил к себе поверх топа футболку, которая, даже будучи его размера, смотрелась на нем, как будто он снял ее с брата, высокого и плечистого. Тот, оценив масштаб проблемы, взял себе идентичную, ровно тех же параметров – и на него она села прямо-таки божественно, не облегая излишне, но подчеркивая атлетически сложенную фигуру. Рубашка Джейка стесняла его в движениях рук и в груди, и потому футболка казалась отличным приобретением. Со своим переодеванием Чонвон решил повременить, тут же сочтя, что если и он нацепит этот мешок, то вместе они станут похожи на дурацкую семейную парочку с мероприятий по типу «Веселых стартов». Пусть Сонхун отдувается.       А потом ему в голову пришла очередная идея – дикая, разумеется, какими он обыкновенно и фонтанировал. Размахивая корзинкой, которую они планомерно заполняли трапезой всякого уважающего себя подростка, питавшегося фастфудом и снэками, он вдруг остановился у рядов с приправами. На рекламном постере, выгоревшем от бренности бытия, красовалось изображение запеченной индюшки, чья поджарившаяся масляная корочка не могла не вызывать аппетит даже через пожелтевший фильтр времени, и поэтому он, не отрывая глаз от картинки, сказал:       – Давай попробуем его мясо?       – Чье? – без особого внимания изучая отдел бакалеи, располагавшийся рядом, не сразу понял Сонхун, груженый парой бутылок дешевого виски с содовой.       – Этой шлюхи.       В повисшей за тем тишине слышалось лишь мерное гудение энергосберегающих ламп и едва различимый бубнеж радиоведущего.       – Ты знаешь, Чонвон, – проговорил Сонхун неторопливо, словно бы что-то в нем еще тщетно надеялось на то, что это было и останется тупой шуткой. – Иногда я думаю, что ты уже ничем не сможешь меня удивить, но каждый раз ты это опровергаешь. Ты же понимаешь, что предлагаешь полную дичь?       – А почему нет? – остался невозмутимым Чонвон, уже вовсю изучая представленный ассортимент специй. – Он, конечно, суповой набор, даже жопы особо нет, но можно будет освежевать и зажарить бедра. Натрем их солью, перцем... Будет вполне себе сносно. Говорят, человечина на вкус – как телятина, вот и проверим. Горчица или кетчуп?       Все-таки действительно не шутил.       – Ты передумал его выбрасывать?       – Отчего же? Не передумал. Обязательно выбросим. Просто мне показалось это забавным. Мы должны обязательно запечь эту дрянь! И яблоко впихнуть в ее поганый рот. Неужели ты не хочешь хотя бы раз в жизни попробовать человеческое мясо?       – Не горю желанием, если честно. На какой хер нам это вообще делать?!       – Не думал, что ты такой скучный. Неужели в тебе нет никакой экспериментаторской жилки? О, здесь и соус барбекю с дымом! По скидке!       Просто прекрасно. Кто бы не мечтал о чипсах с паприкой и филе блядьон в собственном соку на ужин?       – Ну, так что, братик? – полюбопытствовал Чонвон, повернувшись к старшему и держа в одной руке баночку с сырном соусом, а в другой – бутылек Ранча. – Что берем?       – Чонвон, я не буду есть его мясо, ты что, сдурел?       – Не в сыром же виде я тебе это предлагаю!       – Я ни в каком не буду!       – Почему?       – Потому что это мерзко, вот и все!       – Вы посмотрите на него! В позу он встал, наш неутомимый блюститель нравственной чистоты. У нас целый дармовой окорок лежит в багажнике, а ты отказываешься от такой халявы? Я хуею с тебя. Вот что – возьму сырный соус. Бьюсь об заклад, у тебя у первого слюнки потекут, когда ты почуешь запах жареного мяса.       – Пошли уже, – усталым голосом проговорил Сонхун, легко подталкивая неугомонного братца коленом к кассе, пускай тот и продолжал сетовать на то, какими безыдейными людьми был окружен.       Продолжая перекидываться бессмысленными ленными поддевками, они вышли из магазина, и только было направились к машине, как вдруг заметили, что ее, ну, типа... нет. Стоянка была пуста, как и до их приезда – не хватало только перекати-поля, в никуда влекомого ветром.       Парочка застыла, не понимая, что им делать дальше, а Чонвон, кашлянув и не сводя ошарашенного взгляда с пустоты, задал старшему вопрос:       – Ты... оставил в тачке ключи?       – Я думал, ты взял, – севшим голосом отозвался Сонхун, столь же фраппированный сим неожиданным происшествием (читать как: пребывавший в тотальном ахуе).       Тогда-то Чонвон со всей дури врезал ему по колену, и удар этот прошелся по Сонхуну разрядом тока.       – Какого хуя, Чонвон?! – взвыл тот, от болезненности складываясь напополам. – За что?!       – Я тебе еще не так наподдам, чучело! – бушевал маленький деспот. – Сука, у нас угнали тачку, а он еще спрашивает, за что! Да я тебе сейчас башку откручу, она тебе все равно за ненадобностью! Просто пиздец! Мы как будем добираться до границы?       – Да так же, как изначально, – огрызнулся старший, впрочем, справедливо ощущая свою вину за то, что так тупо проебался. Ну, а действительно, кто бы не позарился на шикарный шевроле, так легкомысленно брошенный без охраны, да еще и с любезно предоставленными ключами? Пользуйтесь, люди добрые, мы ж богатые, нам не жалко. – Поймаем какого-нибудь лоха и доедем.       – Пока что только главный лох здесь – это ты! – все еще смертельно расстроенный и чертовски злой, Чонвон полыхал. – Там ведь... Бля-я-ять... – протянул он, осознав еще кое-что, добившее его. – Там вся наша наркота, которую можно было сбыть! И детская порнуха! И труп на ужин! И все наши оставшиеся колеса! Сонхун, я тебя ненавижу!       Психанув, он бросил небольшой пакет с провизией наземь, после чего рухнул на корточки и, обхватив колени руками, уткнулся в них лицом, определенно переживая нервный срыв из-за порушившихся надежд на светлое дилерское будущее. Или порнографическое. Или каннибальское. Ну, и злясь, конечно, что не скоро придется заправиться вкусненькими таблеточками вновь.       – Ну, прости меня, Вонни, – негромко сказал Сонхун, в самом деле ощутив себя самой большой на свете тупицей, и от того, что мелкий теперь грустил, что-то снедало и его. Потому-то он и обратился к нему, как в былые деньки, когда они оба были сопливыми детишками и называли друг друга не иначе как «Вонни» и «Хунни». Глупость, конечно, приторная, но все же это было что-то их сокровенное, что они держали меж собой.       Он поставил свою алкогольную тару на землю и сам приземлился рядом с Чонвоном, обнимая его со спины. Тот попытался было дернуть плечом, стряхивая с себя чужие руки, но хватка у Сонхуна всегда отличалась крепкостью.       – Я правда не знал, что так получится, – повинился он, утыкаясь лбом брату в шею. – Я конченый идиот, я это признаю. Прости, что так вышло. Ладно? Можешь меня побить, если хочешь. Я это заслужил. Только не грусти, хорошо? Мне всегда очень плохо, когда плохо тебе. Ты простишь меня?       Чонвон молча слушал его, не перебивая. Конечно же, он не плакал – он вообще чаще всего изливал эмоции гневом и бранью, нежели слезами, и Сонхун, признаться, даже не смог бы вспомнить, когда последний раз его младший брат предавался унынию. Слишком уж тот был... своеобразным в плане выражения чувств, и многое общечеловеческое его совершенно не трогало. Поэтому, вероятно, он и загорался идеями то убить кого-нибудь, то ограбить, то сожрать. Скромное обаяние юных психопатов.

***

      В общем, непутевые старшие братья были прощены, и их странствие продолжилось вновь – теперь, как и в самом начале, пешим ходом.       – Смотри-ка, – сказал Чонвон, когда, спустя несколько часов, свернув с трассы на проселочную дорогу, они вдруг обнаружили, что бредут мимо старого кладбища. – Вечной жизни тихая юдоль. Однажды с тобой тоже преставимся и будем гнить в сырой земле.       – Пока что хотелось бы еще пожить, – усмехнулся Сонхун, не умевший романтизировать смерть так же, как это делал его брат.       – Жить надо так, чтобы умирать было не страшно, – философски заметил младший, поправив лямку рюкзака. – На полную катушку.       В следующий момент он, потерев руки на манер сдабривания их тальком, как делал при исполнении акробатических трюков, схватился за гнутые железки на ограде и, оттолкнувшись от стены, перемахнул через нее, оказываясь на территории кладбища.       – Ты куда это? – спросил несколько удивившийся сему перфомансу Сонхун.       – Уже поздно, поэтому нам нужен привал. Вот я и заприметил несколько весьма уютненьких склепов, – безмятежно ответствовал Чонвон, нисколько не шутя. – Идешь?       Идет, конечно – что Сонхуну, собственно, еще оставалось.       Кладбище, вполне ожидаемо в такой поздний час, пустовало. Проходя мимо полуразрушенных, заброшенных захоронений с трагично сложившими руки скульптурами ангелов, Чонвон вслух читал короткостишья эпитафий на надгробных камнях, попутно комментируя строки, полные печали и боли, теплых семейных чувств и светлой надежды на воссоединение однажды где-то там, на небесах.       – Люди могут быть так сентиментальны, – сказал Чонвон, впрочем, не тая издевки в тоне, а говоря это с размеренным равнодушием. – Они посмертно ставят памятники и пишут скорбные стихи, а ведь покойникам от этого ни горячо, ни холодно. Это что, сможет кого-то воскресить?       – Ну, люди делают это, чтобы успокоить самих себя, – заметил его собеседник, находя подобные изваяния, скорее, безынтересными и не особенно трогающими. – Им больше ничего не остается.       – Ага. Но я не понимаю, какой в этом смысл. Только если не умер какой-нибудь богатый дядюшка, оставив в наследство все свое состояние. Ради такого не грех и пышные похороны устроить, и в гроб положить из золота-брильянтов.       – Скажешь тоже. Чаще всего наследнички, наоборот, ждут-не дождутся, когда такой коптящий небо старикан отбросит коньки, и панихиды пышные устраивают, только чтобы соблюсти протокол.       – Допустим, но зачем это делает какая-то безродная голытьба?       – Как мы с тобой?       – Как мы с тобой.       – Ну, может, потому что они любили тех, кто скончался?       Чонвона этот аргумент не убедил:       – По-моему, все это показуха. Умерли и умерли, подумаешь. Как будто кто-то исключительный в ящик сыграл. И потом, – добавил он уже тише, – у нас с этими обывалами разные понятия любви. Они бы убили ради того, кого любят? Снесли бы к чертям собачьим голову какой-нибудь зарвавшейся шлюшке, расчленив ее костлявый труп?       – Пырнули ли бы они похотливого кобеля, много на себя взявшего? – невзначай напомнил Сонхун и о своем проявлении их по всем фронтам больной, но сладко-терпкой, как хмельное вино, привязанности.       На его губах играла легкая улыбка, потому что он ни разу не жалел о том, что сделал, и коль скоро его Чонвону вздумал бы присунуть свой хер еще какой-нибудь типок, то охотничий нож, верное орудие, был тут же, наизготовку, наточенный и безжалостный. По тому, как потупил взор Чонвон, чрезвычайно довольный тем, как сплетались их измышления по сему поводу, он мог сделать уверенный вывод о том, что все это было правильно, и что никакого иного расклада у них и быть не могло. Да, они не вписываются в конформное общество, но не посрать ли им на него было?       Окончив прогулку по саду смерти, они остановились у одного из склепов, с гостеприимно приоткрытой дверью, при желании которую можно было отворить полностью. Чонвон, не без помощи Сонхуна, то и сделал – и их взорам предстало последнее пристанище некоего прежде весьма влиятельного человека, но ныне лишь тлевшего в своем каменном коробе. Не самая занятная компания, но выбирать особенно не приходилось.       Они разожгли костер, отогреться у которого было весьма кстати, а затем, не останавливаясь на достигнутом, решили освоить еще и купленный ранее алкоголь, крепкий несоразмерно низкой цене настолько, что проняло их сразу, как каких-то сопляков, впервые понюхавших пивную крышку. По сути, ничего удивительного: сыграло то, что за все прошедшие сутки они, скорее, не ели, а кусочничали, а градус полупустому желудку, как известно, не товарищ, а главный сподвижник в разного рода ебанутых затеях.       Потому-то голову Джейка, которую Чонвон со смехом вытряс из рюкзака, в самом деле было решено запечь, как молочного поросенка на гриле. Зря, что ли, соус покупали?       Сначала языки пламени слизали с головы всклокоченные каштановые волосы, затем охватили оголенный скальп и лицо. Ноздри наполнил резкий, серный запах, когда начала обугливаться и трескаться кожа, обнажая розовое мясо. Сама же плоть, поджариваясь, имела, на удивление, не отличимый от любого животного запах, едва слышимой примесью которого был тошнотворный сладковатый оттенок.       Из отверстий отрезанной головы начала сочиться влага, но особенно привлекшим внимание Чонвона зрелищем стало то, как вытекали лопнувшие глазные яблоки. Как завороженный, он смотрел за тем, как постепенно на том месте оставались чернеющие дыры, бездонные выбоины, в которые ужасно хотелось засунуть пальцы и ощупать голую плоть изнутри. Он не преминул отпустить ужасную шутку о том, что трахнуть кого-нибудь в глаз было бы наверняка забавно, на получил ответ: «фетиш у тебя на них, что ли, на эти ебаные глаза?».       Сонхун желал исследовать Чонвона схожим образом, но вместо пустых глазниц предпочел бы его задницу. Он был так кошмарно пьян, что безо всякого стыда открыто лез к младшему брату. Вокруг – ни души, так для чего он должен был себя сдерживать? Почему, собственно, он не может трахнуться с ним, если так хочет? Ведь, если подумать, никто раньше не интересовал его так же, как Чонвон, прежде о котором он только заботился, а теперь, когда тот вырос, захотел его еще и отыметь. Жизнь сама сталкивала их, давала понять, что только они двое есть друг у друга, лишенные родителей, но обретшие один в другом опору и единомышленника. Секс – еще один способ сказать «люблю»: порой, пожалуй, даже наиболее явственный и честный.       Чонвон, поначалу отшучивавшийся и отбивавшийся от домогательств и томного пьяного шепота на ухо, в конце концов, поддался. Этическая составляющая чего бы то ни было никогда его не волновала, и если его старший брат предлагал ему развлечься, он не возражал. К тому же, Сонхун был горяч – настолько, что приходилось вечно ревновать его к девкам из цирка, которые были совсем не прочь перепихнуться с таким красавчиком. Вот только этот красавчик – его и ничей больше. Если понадобится, Чонвон вырежет это его же ножом на его крепкой груди. Секс – еще один способ сказать «ты принадлежишь мне»: порой, пожалуй, даже наиболее ощутимый и чувственный.       – Сделаем это в склепе? – соблазнительно предложил Чонвон, когда Сонхун нетерпеливо дергал пряжку ремня на своих джинсах, чтобы расстегнуть их.       Не дожидаясь ответа, он вспорхнул с места (а располагались они, не особенно беспокоясь о чистоте, прямо на поросшей сорной травой земле) и подхватил тюбик со смазкой, одолженной у поджариваемого на костре покойничка – все равно тому больше не пригодится, а его девственное очко обойдется малой кровью: инструмент у Сонхуна был что надо, это он хорошо прочувствовал, когда сосал ему и на каждый внезапный и резкий толчок испытывал рефлекторный рвотный позыв.       Сонхун, как зверь, чуявший течную самку, быстро, хотя и неуклюже из-за опьянения, поднялся следом и, придерживая приспущенные джинсы, послушно отправился в предложенный уединенный уголок, заросший от древности паутиной, напитавшийся запахами трупной гнили и известняка. Было очень кстати, что Чонвон сам уже спустил с себя шорты с бельем, подставляясь, потому что терять драгоценные мгновения еще и на возню с его одеждой было бы сущим расточительством. Не терпелось скорее пристроить сзади свой колом стоящий член.       Разгоряченный, он выдавил с треть и без того початого тюбика со сладким химозным запахом, наспех обмазал Чонвона меж ягодиц, бесцеремонно просовывая в его дырку два пальца, потому как на самом краю своего воспаленного сознания все же понимал, что мало-мальски растянуть пиздюка ему все же придется.       – Ебаный ты в рот, Сонхун, – болезненно простонал младший. – Понежнее никак?       – Прости, – отозвался тот, извлекая пальцы и смазывая остатками лубриканта твердую плоть. – У меня ща просто яйца лопнут, если я тебе не вставлю.       Он на самом деле старался хотя бы немного сдержать себя, но с тем, как сжала его тугая дырка Чонвона, стоило ему, наконец, ввести член внутрь, это казалось практически невозможным. Самому же мальчишке поначалу было откровенно больно, пускай значительную долю этого ощущения скрадывал алкоголь. Хера с два он в следующий раз даст Сонхуну трахать себя без нормальной подготовки.       А впрочем... Разве не было чего-то особенно приятного в том состоянии, когда, стремясь к половому наслаждению, испытываешь боль? Возбуждение в большей степени перебивало дискомфорт, а потому, найдя в себе силы, чтобы расслабиться, он, умея претерпевать, сумел отдаться тому чувству, что захватывало их обоих, поправших последние моральные условности.       И чем активнее Сонхун толкался в него, сжимая узкие мальчишеские бедра любовника, тем отчетливее становилось удовольствие, которое обыкновенно настигало от наполненности другой плотью, от ощущения вбивавшегося вглубь горячего толстого члена, от самого только понимания происходящего, в котором они, как двое кроликов, смачно ебались на пошедшей трещинами крышке чьего-то каменного гроба.       Это было очень хорошо – Чонвон почти сорвал голос, когда ныл, всхлипывал и громко, несдержанно стонал от того, что испытывал в те мгновения. Просто пиздец, что они не начали трахаться еще раньше, потому что все, о чем он сейчас думал, это то, что с этих самых пор хотеться ему будет больше и чаще, и что Сонхуна он выдоит дочиста. Блять, ну как можно было тянуть так долго? Какая растрата их юношеского пыла.       На пике оргазма, когда Чонвон, надрачивая себе, слышит братнино жалобное мычание, а его движения бедрами становятся все чаще и резче, случается то, чего, в общем-то следовало ожидать, но о чем заблаговременно не подумал ни один из них. В тот самый миг, когда младший, дрогнувши всем телом, пачкает себе руку, а Сонхун, в свою очередь, заполняет его горячим семенем, под ними с адским грохотом трескается крышка каменного саркофага, и сами они с криками проваливаются в темные недра прямиком к захороненному.       Произошедшее они осознают не сразу, но, завидев переломанные, иссушенные временем кости, белеющие в склепной полумгле, тупо смотрят на них, как будто пытались уразуметь, что, собственно, это вообще такое.       – Чу́дная картина, – со смешком изрекает Чонвон, придавливаемый весом брата к залежи костей. – Хунни и Вонни в гробу.       Сонхун, догнав, дергается, еле отлепляясь от брата (и извлекая из его хлюпнувшей дырки член), а вот тот, не удосуживаясь натянуть шорты и сверкая голой задницей, в восторге трогает чьи-то хладные останки.       – Осторожнее, – предупреждает Сонхун, когда Чонвон за чем-то тянется рукой под сломанную плиту. – Что-то уронил?       – Чувак явно был при деньгах, – с воодушевлением охочего до новых открытий археолога отозвался тот. – Ну, впрочем, нищете склепы не ставят. И я кое-что увидел...       «Кое-что» он явил, когда, выпрямившись, вернулся с добычей: ею оказался золотой зубной мост, а кроме того, часы на цепочке, которые, должно быть, для покойника являли собой особую сердечную ценность. Семейная реликвия или типа того. Еще одна причина, по которой сантименты были бессмысленны: родственнички могли бы сохранить часы (весьма недешевые, между прочим) для себя, но вместо этого, уважая последнюю волю, самолично попотчевали расхитителей гробниц. Ну, и на том спасибо им, не слишком-то дальновидным, от парочки беглецов, которые не дураки отказываться от легкой случайной наживы.       А после неистовой ебли их ожидала трапеза у костра: голова, все это не поворачиваемая для равномерной прожарки, начисто сгорела с одной стороны, но с другой все равно осталась вполне пригодной для употребления. Есть там, правда, было особо и нечего, но Сонхун, подавляя брезгливость, все же срезал с запекшегося лица обе щеки.       Снаружи мясо было с хрустящей, обугленной корочкой и пахло дымом, но внутри, при надкусывании, Чонвон не без удивления обнаружил, что те были невероятно сочные: видимо, сделал свою работу тот небольшой, содержавшийся в них процент жира, вытопившись и придав плоти мягкость, как если бы это в самом деле был стейк какой-нибудь прожарки уровня «медиум» – правда, очень тонкий. Не едавшему кулинарных изысков, ему это и вовсе показалось неожиданно вкусным, хотя Сонхун, в отличие от своего кровожадного братца, был не в восторге, медленно пережевывая и размышляя, выблюет ли он это сейчас или хотя бы отойдет в сторонку. Победил первый вариант, ибо стоило только подумать о том, что это человечина, как к горлу немедленно подступило то, что он только что проглотил.       – А мне понравилось, – сказал Чонвон, облизываясь. – С соусом вышла промашка, конечно. Надо было брать брусничный: к мясу самое оно.       – Твои пристрастия в еде меня настораживают, – кисло усмехнулся Сонхун, прополоскав рот глотком виски. – Сначала щеки, а дальше что? Чей-нибудь хер?       – За свой можешь не переживать, – не остался в долгу младший, хитро сверкнув глазами. – Он мне нужен в функционирующем состоянии, а если я тебя укокошу, как же ты выебешь меня в следующий раз?