bish bash bosh

После секса в машине у Шейна ещё пару дней ныла спина. И задница. Особенно задница. Щёки вспыхивали от одних воспоминаний. Лицо Ильи — размытое, но до мурашек знакомое — всплывало в голове, как заставка на экране. Запомнилcя каждый отклик его тела: как дрожали бёдра, как сжимались пальцы на плечах, как низко он рычал прямо в ухо. Шейн готов был официально признать: это пока что самая горячая штука, которая с ним случалась. И да, он немного гордился, что выдержал. — Ты меня вообще слушаешь? — Роуз размахивала руками, как ветряная мельница в ураган, — С тобой точно что-то не так. Обычно ты хотя бы киваешь в такт, а сейчас сидишь с этой идиотской улыбкой и мешаешь кофе уже пять минут. Что стряслось, Холландер? Шейн опустил взгляд в чашку, продолжая крутить ложкой по кругу, и улыбнулся ещё шире — виновато, но счастливо. — Эй! — Роуз тут же переключилась на игривый тон и прищурилась, — Неужели Крис? Шейн скорчил грустную физиономию и покачал головой: «Холодно». — Тогда кто-то из Тиндера? Горячий аноним с выставки? Ещё более трагичная гримаса и большой палец вниз. — Хватит клоунаду устраивать! Ну расскажи уже, — она сложила ладошки в умоляющий жест, — Пожалуйстааа. Шейн вздохнул. Он даже не знал, с какого конца начинать эту историю. — Я стал чаще сидеть с Аней. Роуз поставила руки в боки и вздёрнула бровь так высоко, что она почти скрылась под чёлкой. — Это очень плохое начало, но я пока молчу и жду продолжения. — И с её дядей я тоже стал чаще видеться. Помнишь дядю? — он специально выделил слово «дядя», растягивая его, как резинку. Роуз фыркнула. — Ох, этот чёртов мужлан Розанов? Конечно, помню. Надин до сих пор ноет, что вместо своего номера он сунул ей номер своего стоматолога. Шейна окатило ведром холодных сомнений. Он на секунду замер. — Он меня поцеловал. Роуз открыла рот так широко, что туда можно было засунуть ложку. Потом схватила Шейна за руки и замерла в паузе, полной драмы. — Он тебя обижал? — Нет! — Шейн чуть не поперхнулся, — Ещё он помог мне убраться в классе. — Ого, благодетель года, — Роуз закатила глаза, но хватку не ослабляла, — И что дальше? Шейн набрал воздуха, как перед прыжком в холодную воду. — А потом, мы… потрахались в его машине. Роуз медленно отпустила его руки. Встала. Начала ходить кругами по кухне, почёсывая лоб. — Вы теперь вместе? Шейн пожал плечами — честно, без понятия. — Пока не знаю. — А что ты к нему чувствуешь? — тихо спросила Роуз, уже без шуток, просто глядя на него внимательно, как будто видела что-то, чего он сам ещё не решился назвать. Шейн замолчал. Надолго. Внутри него чувства были не просто словами: началом весны, первыми лучами солнца в лесу, холодным горным источником — чистым до дрожи, звёздным небом над головой в августе — огромным, бесконечным, и ты вдруг понимаешь, что ты маленький, но это почему-то не страшно, а наоборот — правильно; тысячами воздушных шариков, разом отпущенных в небо; мелодиями на старой акустической гитаре, горячим песком под босыми ногами, морской пеной, которая щекочет щиколотки, шёлком или сатином, скользящим по коже, прикосновением мягкой кисточки по внутренней стороне предплечья, летним дождём, первым глотком любимого вина. И Шейн молчал. Слишком долго молчал, перебирая эти образы, как будто боялся, что если произнесёт их вслух — они растают, как снег под солнцем. Ему просто не верилось, что всё это проросло в нём так глубоко. Он наконец поднял взгляд на Роуз — глаза блестели, но слёз не было, только какая-то мягкая, почти детская растерянность. Роуз улыбнулась — медленно, нежно, без единой шутки. — Окей. Ладно. Тебе хотя бы понравилось? От одного этого вопроса Шейна словно окатили красной краской из ведра. Лицо вспыхнуло моментально, уши загорелись, как два рождественских фонарика. — У него правда большой, — вырвалось у него с усмешкой, и он тут же закрыл лицо руками, потому что сам от себя офигел. Роуз замерла. Потом расхохоталась — громко, искренне, почти истерично. А потом схватила салфетку и ручку и начала составлять «личный список мести Розанову» — на случай, если хоть один волосок с головы Шейна упадёт не по своей воле. Шейн смеялся до слёз, подыгрывая и записывая за ней, как верный секретарь. В тот вечер они составили целых три страницы угроз — от реалистичных до совершенно абсурдных. Светлана приехала чуть раньше, чем планировала. Илья встретил её в аэропорту, подхватил чемодан и довёз до её апартаментов. По дороге она поправляла помаду в зеркале заднего вида, а они болтали о её работе, о том, как Аня ведёт себя без неё, и о том, что дома, наверное, уже всё заросло пылью. — Как у тебя с мистером Холландером? — вдруг спросила она, и в голосе было что-то такое проницательное. Илье даже стало не по себе, будто она увидела у него на лбу невидимую надпись «Виноват». Он расправил плечи, крепче сжал руль и выдал максимально равнодушным тоном: — Учитель как учитель. Ничего особенного. Светлана молча открыла бардачок, порылась там секунду и вытащила школьный пропуск Шейна. Подняла его двумя пальцами, как улику на месте преступления. — А это что? — Илья уставился на дорогу сосредоточенною. Светлана расхохоталась —заливисто, заполняя всю машину, — Я надеюсь, я не найду где-нибудь здесь его трусы. Или, не дай бог, носки. Илья закатил глаза, но щёки уже предательски горели. — Да, мы трахались. Не бойся, на твоё место почти ничего не попало, — он демонстративно бросил взгляд на пассажирское сиденье, — Хотя, на твоём месте я бы прежде, чем сесть, постелил салфеточку на всякий случай. — Фууу, Илья! — она шлёпнула его по плечу, но смеялась ещё громче. Теперь уже заливисто хохотал и он сам — низко, с облегчением, — Ну ты же понимаешь, что с ним твой фирменный «трахну и брошу» не прокатит? — Светлана вытерла слёзы от смеха, — Тебе придётся общаться с ним ещё минимум год. — Всё хорошо. Шейн… — само имя словно нажало на какой-то тайный выключатель в голове. Всё вокруг стало мягче, теплее, как будто включили туман и подсветку, — Он умный. Чудесный. Сам играл в хоккей, и неплохо разбирается — может часами говорить про броски и тактику. Не любит лук — вообще ни в каком виде. Перед сном всегда читает гороскоп на завтра, даже если завтра понедельник. В его доме пахнет деревом, иногда едой — он готовит отменно, я пробовал его пасту, чуть не умер от счастья. Любит шёлк — у него есть такой халат из Японии, тонкий, тёмно-синий. Я, наверное, закажу себе такой же. Он выглядит стильно, пахнет хорошо, дышит ровно, и когда улыбается- — Стоп, — Светлана сидела с приоткрытым ртом, глаза круглые, как у совы, — Илья. Это серьёзно. Он пожал плечами — будто это ничего не значило. Но внутри всё сжалось. — Скажи честно. Что ты к нему чувствуешь? Слово «люблю» уже дрожало на языке — тяжёлое, горячее, как раскалённый уголь. Просто смотрел на дорогу и молчал. Светлана не торопила. Просто положила руку ему на колено и тихо сказала: — Ладно. Я поняла. Машина ехала дальше, а в салоне повисла тишина — не неловкая, а тёплая. Как будто они оба только что признали то, что Илья ещё не готов был произнести вслух. На следующий день, директор Коулман сообщила, что на этих выходных хоккейная команда Оттавы приглашает второклассников на маленький мастер-класс. Джанис пищала от восторга, а учителя третьих и четвертых раздражительно сплетничали в сторонке. Однако, Коулман успокоила их — их мастер-классы состоятся, но чуть позже. Только Холландер был немного взволнован (его тошнило) от этого предложения. Он надеялся, что Ильи там не будет. Надо сказать, Шейн в юности пару раз попадал на эту арену — на раскатки, на игры в составе хоккейной школы. Тогда он ещё верил, что лёд — это его судьба. Потом травма, прощание с клюшкой и вечный статус «зрителя». Теперь же вернуться туда — значит снова пройти по тем же коридорам, раздевалкам, почувствовать запах льда и резины, увидеть знакомые трибуны. Всё это будет отзываться в груди тупой, ноющей болью — как старый шрам, который вдруг решил напомнить о себе. Мастер-класс назначили на вторую половину дня — недолго, чтобы дети не устали и не начали ныть «хочу домой». Шейн сам повёз их на школьном автобусе. В дороге второклассники хором затянули «The Wheels on the Bus», крутя ручки воображаемых колёс и подпевая «round and round». Шейн улыбался через силу, но их детский энтузиазм и правда немного отвлекал от тошноты в животе и от мыслей «а вдруг он там будет». Когда песня закончилась он вернулся на своё место рядом с Джанис. — Я вообще-то не очень люблю хоккей, — призналась она, всё ещё сияя, как маленькое солнце в жёлтом свитере, — но уверена, будет весело! Её улыбка буквально заливала весь автобус — заразительная, безоблачная. Шейн кивнул, соглашаясь больше из вежливости. — Тебя укачало? У меня есть таблетки, — она уже полезла в сумку. — Нет, спасибо, — он покачал головой, — Просто немного волнуюсь перед встречей со звёздами НХЛ. Почти не соврал. — Да ладно тебе, — Джанис мягко приобняла его за плечи и положила голову ему на плечо, — Они такие же люди, как мы. Только с клюшками. Шейн прикрыл глаза на секунду, позволяя автобусу покачивать их обоих. Рядом была Джанис, которая пахла ванилью и верой в то, что всё будет хорошо. И от этого действительно становилось чуть легче дышать. На арене, которая когда-то была для Шейна почти вторым домом, всё вдруг показалось другим. Те же стены, те же запахи льда и резины, те же гулкие коридоры — но теперь он смотрел на них глазами человека, который давно попрощался с этой жизнью. И от этого внутри что-то болезненно сжималось. Их встретила Тесса — уже знакомая, приветливая, с той самой фирменной улыбкой «мы рады каждому ребёнку». Аня, немного стесняясь, протянула ей руку — как настоящая взрослая. За ней потянулись остальные второклассники, один за другим, и каждый рукопожатие вызывало у сотрудников арены такие тёплые улыбки, что Шейн невольно улыбнулся сам. Дети — это всегда беспроигрышный вариант. Пока их вели по коридорам, гид рассказывал историю арены: вот фотографии легенд, вот кубки под стеклом, вот медали, которые когда-то висели на чьей-то шее после решающего гола. Шейн шёл молча, и с каждым шагом ком в горле становился всё тяжелее. Может, это была старая зависть к тем, кто остался на льду. Может, тоска по тому, что могло бы быть его. А может, и то, и другое разом — коктейль, от которого горчит во рту и хочется одновременно убежать и остаться навсегда. Арена без зрителей казалась огромной и странно тихой. Холодная, тёмно-синяя, почти торжественная. На льду уже ждали несколько хоккеистов — они стучали клюшками по льду в приветственном ритме. Второклассники взвизгнули от восторга и рванули к скамейке запасных — той самой, где сидят настоящие игроки во время матчей. Там уже лежали маленькие коньки, и дети принялись торопливо их надевать, толкаясь локтями и хихикая. И, конечно, там был Илья. Он стоял чуть в стороне, в полной форме, с клюшкой в руке, и когда заметил Шейна — неловко, почти по-мальчишески помахал. Улыбка вышла широкой, немного виноватой и такой яркой, что для Холландера она стала как один огромный прожектор — осветила всё внутри разом. В груди завязался узел — тугой, горячий, из тревоги и радости пополам. Сердце стучало где-то в горле, пальцы похолодели, а ноги вдруг стали ватными. Илья смотрел на него так, будто они были одни во всей этой огромной арене. Они разделили второклассников на две команды — криво, весело, по принципу «кто первый схватил клюшку». Хоккеисты показывали самые простые приёмы: как правильно держать палку, как не падать сразу на пятую точку, как хотя бы разок попасть по шайбе, а не по воздуху. Джанис тоже полезла на лёд — у неё выходило так себе (она больше напоминала пингвина на роликах), зато смеялась так заразительно, что даже бортики, кажется, подрагивали от её восторга. А Шейн сидел на лавочке запасных, сжавшись в комок от переизбытка всего сразу: радости, ностальгии, тревоги и этого дурацкого тепла в груди. Звёзды НХЛ — те самые, чьи имена он когда-то выкрикивал на трибунах — сейчас просто и беззаботно играли с детьми. Подбрасывали их на плечи, катали кругами, поправляли шлемы, подбадривали после каждого падения. Всё выглядело так естественно, так по-домашнему, что у Шейна щемило в горле. Мастер-класс пролетел молниеносно. Родители уже ждали у выхода. Илья, стоя у бортика, поймал взгляд Шейна и сказал спокойно, но с какой-то особой интонацией: — Шейн, отведи детей, а потом возвращайся к нам. За Аней придёт Светлана. Холландер кивнул, хотя внутри что-то шевельнулось — предчувствие, смутное, сладко-страшное, которое пока заглушала обычная нервозность. Светлана и правда появилась — как всегда безупречная, в длинном пальто и с той самой улыбкой, от которой хочется одновременно спрятаться и подойти ближе. — Привет, Шейн, — она демонстративно затоптала окурок сапогом. — Привет, Светлана, — он улыбнулся неловко, — Аня сегодня очень старалась. — Старалась впечатлить дядю, да? — Светлана подмигнула, поправляя шапку на голове девочки. Аня кивнула с гордым видом. Потом Светлана вдруг шагнула ближе, обняла Шейна одной рукой — легко, но твёрдо — и тихо сказала ему на ухо: — Не торопитесь. Шейн замер, вопросительно посмотрел на неё. Она только подмигнула ещё раз — хитро, по-доброму — и увела Аню к машине, оставив его стоять с бьющимся сердцем и ощущением, что сейчас произойдёт что-то важное. На нервах он вернулся в арену. Лёд уже почти опустел — остались только несколько игроков, которые неспешно перекидывались шайбой, разминаясь. Шейн снова сел на лавку, засунул руки в карманы куртки и попытался сделать вид, что всё нормально. — Хочешь сыграть с нами? — вдруг спросил Хейден Пайк, подъезжая к бортику, — Небольшая разминочная игра, ничего серьёзного. Просто покатаемся. Шейн чуть не поперхнулся воздухом. — Ох… — он потёр шею, чувствуя, как краснеют уши, — Я не смогу быстро двигаться. Во всяком случае, не так, как вы. Хейден усмехнулся — добродушно, без насмешки. — Всё в порядке. Мы предлагаем тебе поиграть, зная, что ты не Сидни Кросби. И даже не пытаемся тебя обмануть. Это прозвучало немного обидно, но честно. Шейн слабо улыбнулся. — У меня нет… снаряжения. — Илья оставил тебе всё в раздевалке, — Хейден кивнул в сторону коридора, — Переодевайся, но быстрее. Мы ждём. У Шейна внутри что-то лопнуло — тихо, но оглушительно. Илья. Попросил. Звёзд НХЛ. Поиграть. С ним. С тем самым Шейном, который уже давно считал себя «бывшим», «зрителем», «тем, кто не может». С тем, кто думал, что лёд для него навсегда закрыт. Он встал — ноги слегка дрожали — и пошёл в раздевалку. Там, на скамейке, аккуратно лежала форма: свитер, щитки, коньки. Всё его размера. Он начал переодеваться. На джерси была фамилия Ильи, что тоже вызывало чувства. Чувства, однозначно, приятные. Сердце колотилось так, будто он выходил на решающий матч. Только на этот раз приз был не кубок, а что-то куда дороже: возможность снова почувствовать лёд под ногами. И человека, который ради этого готов был устроить целое представление. Когда он вышел обратно — в полной форме, чуть неуклюже ступая на новых коньках, — Илья уже ждал у бортика. Посмотрел на него сверху вниз и улыбнулся той самой улыбкой — широкой, тёплой, как будто весь мир сузился до них двоих. — Ну что, Холландер? Готов вернуться на лёд? — Шейн кивнул. И впервые за много лет шагнул на белую поверхность — не как зритель, а как игрок. А Илья протянул руку — крепко, надёжно — и помог ему удержать равновесие. Шейн, всё ещё слегка дрожа от адреналина, подъехал к каждому из ребят на льду — по очереди, как полагается. Протянул руку в перчатке, пожал ладони всем парням из команды. Каждый отвечал крепким рукопожатием. Игра началась — маленькая, несерьёзная, но настоящая. Их команда с Ильёй, конечно, продула вчистую (три-один, и то последний гол Шейн забил почти случайно, отскочившая шайба сама прыгнула на крюк клюшки). Зато после финального свистка (который заменял громкий свист Хейдена пальцами) все трое игроков Оттавы подошли ближе. — Слушай, Холландер, — сказал Клифф, снимая шлем и вытирая пот со лба, — для парня, который «просто когда-то играл и сейчас интересуется», ты двигаешься очень прилично. Реально. Хейден кивнул, усмехаясь: — Да, если бы не травма, ты бы точно где-нибудь в низшей лиге сейчас бегал. А может, и не в низшей. Шейн почувствовал, как щёки горят — не от холода, а от этих слов. Услышать такое от настоящих легенд НХЛ — было одной из самых крутых вещей, которые с ним случались за последние годы. Он только пробормотал «спасибо, ребята» и улыбнулся так широко, что аж щёки заболели. А с лица Ильи улыбка вообще не сходила. Она была такой огромной, что, казалось, ему физически больно держать её на месте — щёки напряглись, глаза блестели, как будто он сейчас заплачет от гордости. Он смотрел на Шейна, пока тот катался, падал, вставал, забивал, и в каждом взгляде читалось одно: «Шейн чертовски крут.» Когда остальные ребята уехали в раздевалку — хлопая Илью по плечу— Холландер медленно вернулся на лавку запасных. Сел, вытянул ноги, снял перчатки и просто сидел. Смотрел на пустой лёд, на синие бортики, на выключенные прожекторы над головой. — Я хочу посидеть здесь ещё, — тихо сказал он, вдыхая полной грудью холодный, металлический воздух арены. Илья молча опустился рядом. Снял шлем, встряхнул мокрые волосы, аккуратно положил клюшку поперёк колен. Они сидели плечом к плечу — в полной тишине, только где-то вдалеке гудели вентиляторы да капала вода с потолка где-то в раздевалке. Молчание было густым, тёплым, нужным. Не неловким — а таким, когда говорить уже не обязательно, потому что всё сказано без слов. Шейн чувствовал, как тепло от тела Ильи просачивается сквозь форму, как их дыхание постепенно синхронизируется. Он повернул голову — и увидел, что Илья смотрит не на лёд, а на него. — Ты сегодня был невероятный, — сказал Илья тихо, почти шёпотом, — Я думал, что горжусь Аней, когда она забивает гол в ворота шкафчика. Но это… — он кивнул на лёд, — это совсем другое. Ты вышел. Ты играл. Ты не сдался. И ты улыбался, как будто родился заново. Шейн сглотнул ком в горле. — Это ты всё устроил. — Я просто попросил ребят. А вышел на лёд — ты сам. Шейн наклонился ближе и коснулся губами щеки Ильи — коротко, нежно, но с такой благодарностью, что тот замер. — Спасибо, — прошептал Шейн прямо в кожу, — За то, что вернул мне это. Хотя бы на час. Розанов растаял. Это был буквально последний день перед его «командировкой» — завтра времени на Шейна просто не осталось бы. Всё, что произошло сегодня на льду, было задумано в первую очередь ради Холландера (ну и детей, конечно, куда без них), но сердце Ильи стучало именно для него одного. — Я думаю, мы можем вернуться в раздевалку, — тихо сказал Шейн, кивая в сторону коридора. Они поднялись с лавки и пошли медленно, почти не торопясь, будто оба хотели растянуть эту последнюю минуту тишины и близости. В раздевалке уже никого не было: только аккуратно сложенные в шкафчики вещи, клюшки в креплении в углу и холодильник с напитками, который тихо гудел. Шейн прислонился к своему шкафчику — тому, который ему специально выделили сегодня, — и стал смотреть, как Илья медленно снимает с себя форму: сначала перчатки, потом щитки, джерси. Каждый предмет падал на пол с мягким шорохом. — Кстати, — Шейн улыбнулся, проводя пальцами по ткани своей джерси, — мне нравится моя. А тебе? Илья прикусил нижнюю губу, глаза потемнели. Вместо ответа он просто улыбнулся — медленно, почти хищно, и это было красноречивее любых слов. Холландер тоже начал раздеваться: снял щитки, нагрудник, остался в лёгкой майке и штанах. Кожа ещё была горячей от льда и адреналина, на плечах и шее блестели капельки пота. Он прижался спиной к холодному металлу шкафчика, скрестил руки на груди и посмотрел на Илью — дерзко, но с лёгкой дрожью в ресницах. Илья стоял напротив, уже без джерси — в одной чёрной майке, обтягивающей плечи и грудь. Он смотрел на Шейна тем самым взглядом — тяжёлым, голодным, от которого у Холландера всегда подгибались колени. Шейн взял свою джерси, медленно натянул её через голову. Ткань скользнула по мокрой коже, прилипла к телу. Он закинул волосы назад ладонью, тряхнул головой — мол, ну и что ты теперь сделаешь? Шейн повернулся к нему боком, специально, чтобы Илья увидел спину полностью. Фамилия «РОЗАНОВ» тянулась через всю ширину плеч — гордо, нагло, интимно. Он слегка покачал бёдрами, будто проверяя, как сидит форма. Илья метнулся к двери в три шага, повернул ключ в замке — щелчок прозвучал как выстрел в тишине раздевалки. Потом он развернулся и в два прыжка оказался рядом. Одним движением прижал Шейна к узкому пространству шкафчика — тот едва влезал туда спиной, а теперь ещё и Ильёй спереди. Металл холодил лопатки, а тело Розанова обжигало спереди. — Ты дразнишь меня, Холландер? — прошептал Илья прямо в губы, касаясь их едва-едва. Потом наклонился ниже, к шее, и провёл носом по коже, вдыхая запах пота, льда и своей собственной джерси, — В моей форме. С моей фамилией на спине. Ты хоть понимаешь, что это значит? — Может быть… — прошептал он, но голос сорвался, когда Илья прижался бёдрами ближе, давая почувствовать, насколько сильно его уже завело. Илья усмехнулся прямо в кожу. — Тогда держись. Он схватил Шейна за бёдра, приподнял — легко, как будто тот ничего не весил — и поставил на нижнюю полку шкафчика, чтобы их лица оказались на одном уровне. Шейн инстинктивно обхватил Илью ногами за талию, вцепился в плечи. Илья поймал его губы — жадно, глубоко, языком сразу вторгаясь внутрь, пробуя вкус пота, адреналина и чего-то сладкого, что всегда было только у Шейна. Илья оторвался на секунду, только чтобы чуть приподнять джерси — ткань задралась до подмышек, обнажив живот и грудь. Он наклонился и провёл языком по ключице, потом ниже — по соску, обвёл его медленно, прикусил. Шейн дёрнулся, ударился затылком о шкафчик, но даже не заметил боли — только жар и это ощущение: «РОЗАНОВ» на его спине, руки Ильи на его теле, дыхание Розанова на его коже. — Ты мой, — повторил Илья, уже хрипло, почти умоляюще. Одной рукой он расстегнул молнию на штанах Шейна, нырнул внутрь, обхватил член — горячий, твёрдый. Движения были быстрыми, уверенными — вверх-вниз, с нажимом на головку, большим пальцем размазывая предэякулят по всей длине. Шейн стонал тихо, но уже не сдерживался — каждый толчок бёдер навстречу руке Ильи заставлял джерси тереться о кожу, напоминая снова и снова: это не просто форма. Это метка. Илья не стал ждать, пока Шейн сам договорится. Он просто подхватил его под бёдра — одной рукой, уверенно, как будто Шейн весил не больше Аниного рюкзака — и понёс к старому кожаному дивану в углу раздевалки. Тот самый, на котором обычно сидели игроки после матча, уставшие, мокрые и счастливые. Сейчас на нём не было никого, кроме них двоих. Илья опустил Шейна на диван спиной вперёд, но не дал упасть — придержал за талию, пока тот не устроился удобнее. Джерси с фамилией «РОЗАНОВ» задралась до середины живота, обнажив напряжённую кожу, но Шейн даже не подумал её снять. Наоборот — он сам потянул ткань вверх, оголяя грудь и соски, но оставил на плечах и спине. Как будто хотел, чтобы Илья видел свою фамилию на каждом движении, на каждом вздохе. — Не снимай, — хрипло сказал Илья, становясь между ног Шейна на одно колено, — Хочу, чтобы ты кончил именно в ней. Шейн только кивнул — глаза блестели, губы приоткрыты, дыхание уже сбивалось. Илья наклонился, поцеловал его в живот — медленно, оставляя влажный след, потом выше, к рёбрам, к груди. Илья не стал тянуть. Шейн дёрнулся, вцепился в волосы Ильи, прижал ближе. — Илья… Розанов поднял взгляд — глаза почти чёрные от желания; зарычал тихо, почти по-звериному. Встал, быстро стянул с себя штаны и боксеры — член вырвался наружу, уже твёрдый, готовый. Он подставил ладонь, чтобы Шейн сплюнул в неё и вернулся к Шейну. — Ляг на живот. Ноги шире. Шейн послушался — лёг, задрал джерси выше груди, чтобы ткань не мешала, но фамилия всё ещё виднелась на спине, когда он повернулся чуть боком. Илья встал на диван коленом, приподнял бёдра Шейна, подсунул под них свою руку. Пальцами — сначала один, медленно, осторожно — вошёл внутрь. Шейн выдохнул резко, сжал мышцы, потом расслабился, принимая. Второй палец — уже быстрее, глубже, растягивая, находя ту самую точку, от которой Шейн сразу выгнулся и застонал громче. Он добавил третий палец, пошевелил, растянул до предела. Шейн уже дрожал, бёдра подрагивали, член тёк на живот, оставляя блестящие дорожки на ткани джерси. — Хватит, Илья… Илья убрал пальцы, смазал себя своей слюной щедро, приставил головку к входу и вошёл — медленно, но одним плавным толчком, до упора. Шейн вскрикнул — тихо, сдавленно — вцепился в плечи Ильи, ногти впились в кожу сквозь майку. Илья замер, давая привыкнуть, потом начал двигаться — сначала коротко, неглубоко, потом всё длиннее, сильнее. Диван скрипел под ними, кожа шлёпала о кожу, дыхание смешивалось в горячие, прерывистые стоны. Илья держал Шейна за бёдра, прижимая к себе, каждый толчок приходился точно в ту точку, от которой Шейн выгибался и шептал его имя. Джерси задралась до шеи, ткань тёрлась о соски, фамилия «РОЗАНОВ» мелькала при каждом движении спины Шейна. Илья наклонился, притянул Шейна за шею, и заставил его немного повернуться назад, поймал губы в мокрый поцелуй. Шейн сорвался первым — тело напряглось, и он кончил между ними, горячими толчками на джерси, на свой живот, на майку Ильи. Стоны заглушил поцелуй — долгий, глубокий. Илья продержался ещё несколько толчков — резких, глубоких — и кончил внутрь, с низким, протяжным рыком, прижимаясь так сильно, будто хотел слиться с ним навсегда. Они замерли — тяжело дыша, мокрые, липкие, прижатые друг к другу. Джерси Шейна была испачкана — спереди спермой, сзади всё ещё гордо несла фамилию «РОЗАНОВ». — Мы всегда такие грязные, — выдохнул Шейн, всё ещё пытаясь отдышаться. Голос был хриплым, довольным и немного виноватым одновременно. Илья тихо хмыкнул, провел ладонью по спине Шейна — от лопаток вниз, по буквам своей фамилии, как будто хотел убедиться, что она на месте. — Прости, — сказал он мягко, но без особого раскаяния, — Я каждый раз забываю про презервативы. Желание накатывает так внезапно, не успеваешь даже подумать. Он аккуратно перевернул Шейна на бок, чтобы тот оказался лицом к нему. Шейн послушно перекатился, уткнулся носом в шею Ильи, вдохнул его запах — смесь пота, льда и того самого одеколона, который всегда сводил с ума. Илья поймал его подбородок пальцами, приподнял лицо и поцеловал — уже не жадно, как минуту назад, а медленно, почти благоговейно. Губы скользили нежно, язык едва касался, будто пробовал на вкус всё, что только что произошло. Помывшись и переодевшись, они наконец вышли из арены. Оба ещё красные от льда, смеха и всего остального, обсуждали по дороге к машине сегодняшние детские падения — кто как плюхнулся на пятую точку, кто пытался встать и снова улетал в бортик, а Хейден при этом носился вокруг как наседка с цыплятами, поправляя шлемы и крича «не торопись, малыш, лёд не убежит!». Шейн помог закинуть сумки в багажник, сел на пассажирское сиденье и тут же откинулся назад с блаженным вздохом. Илья завёл мотор, но, прежде чем тронуться, положил ладонь на колено Шейна — тёплую, тяжёлую, собственническую. — В машине я больше не буду, — сразу предупредил Холландер, глядя на него искоса, — Моя поясница ноет. Либо ты будешь сверху. Илья обнажил зубы в широкой, почти волчьей улыбке. — Никогда. Он нажал на газ, машина мягко тронулась с парковки. — Теперь ужин, — добавил он тоном, который не терпел возражений. Шейн фыркнул и засмеялся — тихо, но так искренне, что Илья невольно повернул голову. — Что смешного? — И отъебали, и накормили, — Шейн развёл руками, — Я, наверное, умер и сейчас в раю. Илья пихнул его локтем — не больно, но ощутимо. По дороге Илья вдруг включил музыку — старую русскую попсу. Илья тут же заорал вместе с колонками — не фальшивя, но с такой самоотдачей, будто это его последний концерт. Свободной рукой он дирижировал воображаемым оркестром: махал ладонью вверх-вниз, бил по рулю в такт басу, даже чуть подпрыгивал на сиденье, насколько позволял ремень. Глаза он почти полностью оторвал от дороги. Поворачивался к Шейну, чтобы лучше видеть его реакцию, подмигивал, открывал рот шире на высоких нотах, как будто пел именно для него одного. Шейн сначала просто смотрел с открытым ртом — смесь ужаса и восторга. — Илья, дорога! — крикнул он, хватаясь за ручку над дверью. Илья только рассмеялся — громко, хрипло — и продолжил орать припев, теперь уже глядя прямо на Шейна, не на лобовое стекло. Машина слегка вильнула влево — не критично, но ощутимо. Шейн инстинктивно дёрнулся вперёд, вцепился в приборную панель, — Я не хочу умирать! Илья наконец моргнул, как будто только что вспомнил, что за рулём, и резко повернулся вперёд. Машина выровнялась, но он всё равно не убрал руку с колена Шейна — просто сжал чуть сильнее, как якорь. — Расслабься, Холландер, — подмигнул он, не отрывая взгляда от Шейна дольше положенного, — Я же профессионал. Управляю и машиной, и тобой одновременно. Когда они припарковались, Илья выключил музыку и повернулся к Шейну полностью — теперь уже без дороги между ними. — Я буду петь тебе эти песни каждый день. По телефону, по видео, в голове. Чтобы ты слышал мой голос. И чтобы помнил: я всегда смотрю на тебя. Даже когда веду машину. — Мне безумно приятно это слышать, — Шейн отстегнул ремень безопасности и повернулся к Илье с лёгкой, но тёплой улыбкой, — Ещё приятнее было бы знать, что ты водишь аккуратно и доживёшь до конца каждой своей поездки. Шейн вдруг поймал себя на мысли, что их разговоры звучат так, будто они вместе уже лет десять: привычные подколы, лёгкая забота, которая не требует объяснений, и эта тихая уверенность, что завтра будет то же самое. Пентхаус Ильи встретил их простором и тишиной — высокие потолки, огромные окна от пола до потолка, за которыми вечерняя Оттава мерцала огнями, как будто специально подмигивала. Шейн замер в прихожей, крутя головой: кожаные диваны, минималистичная кухня с мраморной столешницей, картины на стенах, которые явно стоили больше, чем вся его учительская зарплата за год. Его собственная квартира вдруг показалась крошечной коробкой с потрёпанными обоями. — Нравится? — Илья уже снимал куртки, вешал их в гардеробной и краем глаза следил за реакцией Шейна. — Конечно! — Шейн поправил волосы, пытаясь выглядеть собраннее. — Тут… дышится по-другому. Как будто воздух дороже. Илья подошёл сзади — тихо, но уверенно — и обнял его за талию, прижав к себе. Нос скользнул по тонкой линии шеи Шейна, вдохнул запах — шампунь, лёд, остатки адреналина и его самого. Шейн прикрыл глаза, расслабленно откинул голову назад, подставляя шею. — Ты можешь быть здесь, когда захочешь, — прошептал Илья прямо в кожу, губы едва касались, — Даже так, — он легко поцеловал маленький участок под ухом — медленно, влажно, оставляя лёгкий след. Шейн тихо выдохнул, плечи опустились, тело обмякло в его руках, — Я хочу, чтобы ты был здесь так часто, как только возможно, — продолжил Илья, голос стал ниже, почти бархатным. Шейн слабо улыбнулся, не открывая глаз. — Я понял. Ты хочешь, чтобы я остался няней Ани как можно дольше. Илья тихо рассмеялся — тепло, низко — и опустил лоб на плечо Шейна. — Идиот, — он легонько хлопнул его по заднице, — Хотя, идея неплохая. Он развернул Шейна к себе лицом, взял за подбородок и поцеловал. Илья кивнул в сторону кухни. — Стол накрыт. Ужин ждёт. Шейн остановился у стола, разглядывая его с тихой, почти детской улыбкой. Всё было просто, без лишней вылизанности: тарелки чуть криво стояли, салфетки сложены наспех, но от этого только уютнее. Запах жареного мяса, чеснока и трав смешивался с чем-то сладким — и посреди всего этого великолепия красовалась огромная стеклянная чаша, доверху набитая разноцветными M&M’s. Шейн невольно хмыкнул: это было так по-детски мило, что сердце сжалось. — Так… ну… — Илья неловко переступил с ноги на ногу, потирая шею, — Что-то точно уже остыло. Я готовил давно. Шейн резко обернулся, глаза округлились. — Ты сам готовил? Всё это? Илья кивнул — коротко, почти застенчиво. — Ты угощал меня и Аню у себя дома. Теперь моя очередь. Я, конечно, не такой шеф-повар, как ты, но я старался, честно. Хотел, чтобы ты- Шейн поднял ладонь, останавливая его на полуслове. — Я тебя люблю, — сказал он просто, без пафоса, но так искренне, что воздух в комнате будто потяжелел, — Я точно тебя люблю. И, возможно, сейчас я совершаю самую огромную ошибку в жизни, говоря тебе это вот так, посреди остывшего ужина. Илья замер. Рука, которой он опирался на стол, дрогнула. Он отвернулся — резко, будто хотел спрятать лицо, — но Шейн успел заметить, как по щеке скатилась одинокая слеза, блестящая в свете лампы. — Эй… — Шейн шагнул ближе, мягко взял его за лицо обеими ладонями и развернул к себе, — Илья… ты чего? Он всматривался в каждую черточку: в напряжённые скулы, в мокрые ресницы, в дрожь губ. Илья выглядел таким растерянным, таким открытым, каким Шейн его ещё никогда не видел. — Сейчас… — Илья встряхнул руками, как будто хотел стряхнуть с себя эмоции, запрокинул голову и шумно выдохнул в потолок, — Я просто… не ожидал. Мне страшно. Шейн не стал ничего говорить. Просто притянул его к себе — крепко, надёжно, — уткнулся лбом в его грудь и запустил пальцы в светлые, ещё влажные после душа кудри. Погладил, успокаивая, перебирая прядь за прядью. Илья уткнулся носом в его шею, обхватил руками за талию так, будто боялся, что Шейн сейчас исчезнет. — Я люблю тебя, — прошептал он в ткань рубашки Шейна — тихо, почти неслышно, но каждое слово дрожало, — Эти две недели… они всё изменили. А их было катастрофически мало. Шейн прикрыл глаза, томно выдохнул, чувствуя, как тепло Ильи разливается по всему телу.— У нас будет ещё много недель, — сказал он мягко, целуя его в макушку.