bish bash bosh

Неделя началась бурно — Холландер выдал сразу полный джентльменский набор — поездка в зоопарк, подготовка к хэллоуинской ярмарке и, конечно, легендарный конкурс талантов. Но настоящий взрыв оваций случился, когда он милостиво сообщил, что из-за зоопарка тест откладывается на денёк. Дети чуть не расцеловали его. К тому моменту Шейн уже успел получить «подарки» от таинственного анонима. Все дружно ткнули пальцем в Картера Спинозу — и тот, не отпираясь, гордо признался, что да, это он. В честь его заслуг перед школой решили устроить небольшое чествование прямо на конкурсе талантов, а дети из «умелых ручек» уже клеили, лепили и вырезали для него что-то трогательно-кривое. Шейну этот тип казался типичнейшим воздухом в красивой обёртке, но, видимо, только ему так казалось — все остальные млели. С Ильёй всё плавно скатывалось к «ну и ладно». Холландеру было тоскливо, но в этой тоске уже проглядывало облегчение: чем быстрее пройдёт эта дурацкая привязанность, тем скорее можно будет выдохнуть и перестать притворяться, что ничего такого не было. И правильно, что не было. Всё равно ведь не взаимно, ведь Розанов — классический канадский казанова. На выходных он устроил вечеринку с настольными играми, Роуз пришла туда с их общими знакомыми, и одним новым знакомым — Крисом. Он был чуть моложе Шейна, очень общительный, обаятельный и умный. Холландер заметил, что тот игриво косится на него, и, возможно, этот мальчик заслуживает его внимания. Догадка подтвердилась быстро: Крис вскоре пригласил его на выставку какого-то своего знакомого художника. Шейн поймал себя на том, что внутри что-то приятно ёкает от перспективы чего-то нового. И при этом Илья всё равно не вылезал из головы, как назойливая мелодия. На игры они больше не ходили — ни в понедельник, ни во вторник. Роуз сослалась на завал по работе, а Шейн честно признался себе, что видеть Илью даже на льду сейчас — выше его душевных сил. В среду он проводил детей в зоопарк за город. Сопровождающими были Джанис, двое родителей из его и её класса и учитель биологии из средней школы. На самом деле, он бы и сам съездил, но традиция «дня генеральной уборки», которую он сам и придумал, не давала ему такой возможности. Он уверенно затянул платок на лбу, как настоящий самурай, и принялся ждать родителей. Родители никогда не приходили. В середине недели мало у кого есть окно, а в выходные возвращаться на работу — это уже садизм. Один раз мама Джаспера всё-таки появилась, но, увидев, что она единственный боец, тут же «вспомнила», что ей срочно нужно куда-то. Шейн для приличия подождал ещё минут десять, после чего с чистой совестью открыл окно на проветривание и пошёл за инвентарём. Холландер уже достал коробку со всей таблицей Менделеева, а также кучей ведер и тряпочек, когда в кабинет зашёл Розанов. Он был какой-то беззаботный, крайне спокойный и улыбчивый, будто бы Холландер попал в точку его каких-то особых внутренних интересов и этим интересом стала уборка в классе. — Привет, мистер Холландер, — буква «р» вибрировала на его языке из-за русского акцента. — Привет. Аня что-то забыла? — он пшикнул средство на окно. Илья молча закрыл дверь на замок, бросил кепку на учительский стол, пятернёй взъерошил волосы и — без лишних слов — стянул рубашку. Остался в обтягивающей чёрной майке. Холландер героически попытался продолжать мыть окно и не пялиться. — Нет, сегодня же день генеральной уборки, — Илья сделал шаг ближе, почти вплотную, — Дайте мне задание, мистер Холландер. Шейн нервно посмотрел на него, оббегая глазами стеклянно-зеленые глаза. — Ты можешь отодрать жвачки из-под парт. Розанов только плечами пожал, будто ему каждый день предлагают выковыривать окаменелую жвачку. — Сделаем, — коротко бросил он и полез в коробку с инвентарём, шурша тряпками и скребками в поисках идеального оружия против липкого ужаса. Минут десять они работали молча. Шейн яростно тёр маркеры с доски, Илья методично отдирал разноцветные комки и складывал их в пластиковый стаканчик, как какой-нибудь коллекционер страшных трофеев. Обычно Холландер болтал без умолку — шутил с детьми, подбадривал, разряжал тишину. А сейчас тишина была густая, почти осязаемая. Первым не выдержал Илья. — Как ты понял, что это, — он обвёл рукой кабинет, парты, плакаты с мотивашками и разными таблицами, — твоё дело жизни? Шейн шумно выдохнул, бросил губку в ведро и плюхнулся на подоконник. Потёр запястьем лоб, оставляя влажную полосу. — Наверное, ещё со школы началось. Помогал учителям вести кружки для малышни, придумывал всякие мероприятия, конкурсы, квесты… У меня получалось. С детьми всегда было легко. Почти всегда понятно, — он слабо улыбнулся. Илья сидел на полу, скрестив ноги, и понимающе кивал, продолжая ковырять жвачку плоской отвёрткой, — Я хотел играть в хоккей, и играл довольно неплохо. А потом — травма. И всё. Теперь я навсегда зритель. — Зачем ты соврал тогда? Я точно видел тебя и Роуз на трибунах. Плюс ко всему, Аня сказала, что видела тебя в коридоре. Шейн моментально стал цвета спелого помидора. Прижался затылком к холодному стеклу, зажмурился, будто это могло сделать его невидимым. — Не знаю. Не хотел выглядеть обезумевшим фанатом. Илья сначала фыркнул. Потом не выдержал и разразился своим низким, раскатистым смехом — тем самым, от которого у Шейна внутри всё неприлично сжималось. Шейн открыл один глаз, потом второй. Посмотрел на Илью — тот всё ещё улыбался, но уже мягче, без поддразнивания. Лёд между ними трещал. Не ломался с грохотом, а именно потихоньку таял — капля за каплей, оставляя лужицы неловкого, но уже не такого холодного молчания. — Хорошо, а теперь могу я задать личный вопрос? — Холландер не понимал, где он набрался этой храбрости. Розанов заметно напрягся. — Задай. — Где Анины родители? — Илья замолчал. Медленно поднялся с пола, подошёл и уселся на подоконник рядом — так близко, что Шейн почувствовал тепло его плеча. — Невеста брата просто отказалась от неё. Брат умер. Я приехал в Москву… — голос у Ильи постепенно становился тише, будто кто-то выкручивал громкость. — Отец в депрессии. Мать с младенцем на руках ревёт, трясётся. Аню могли запросто забрать в детдом — родителям опеку не давали из-за возраста. Шейн слушал, не дыша. В глазах было настоящее, без фальши, сочувствие. — Они уговаривали меня взять опеку. Мол, сами на ноги поставят, а по бумагам — я. Я подумал: им и правда уже немало лет. Зачем на старости лет ребёнка тянуть? А я — здоровый, молодой, с деньгами. Но, чёрт… — Илья коротко хмыкнул, — быть «отцом», — он показал пальцами кавычки, — это, мягко говоря, не пикник. Не понимаю, как Светлана вообще всё это одна вытягивала. От имени «Светлана» у Шейна по спине пробежали мурашки размером с хоккейную шайбу. — А почему тогда ты трахаешь Надин, когда… — Когда что? — Илья резко повернулся, глаза в глаза, — Я свободный мужчина. Могу хоть в щель для ключей, если приспичит. Он смотрел выжидающе, явно проверяя, как Шейн это проглотит. Холландер честно не знал, что чувствовать: облегчение, злость, отвращение или всё сразу в блендере. — Но Светлана… она же столько для тебя сделала. А ты ей изменяешь. Илья вдруг рассмеялся — не зло, а как-то устало и тепло одновременно. От этого смеха Шейн только сильнее растерялся. — Она моя подруга с пелёнок. Я её обожаю. Восхищаюсь. Люблю. Но это… другое. Совсем другое. — Платоническое? — подсказал Шейн, чувствуя себя немного глупо. — Ну типа того, да, — Илья кивнул и слегка улыбнулся уголком рта. — Типа того. Шейн вдруг поймал внутри себя такую глубокую, почти неприличную радость — и сам не мог объяснить, откуда она взялась. Просто — бац, и тепло разлилось по груди, как будто кто-то открыл форточку в давно запертом помещении. — Спасибо, — тихо сказал он, почти шёпотом. Илья посмотрел на него с непривычной мягкостью, хлопнул ладонью по бедру — дружески, но ощутимо — и вернулся к своим партам. Напряжение между ними наконец-то отпустило хватку. Одна тема цеплялась за другую, шутка за шуткой, и уборка, которая могла бы тянуться вечность, вдруг пошла легко и почти весело. Осталась самая мелочь — рассортировать всякую мелочёвку по баночкам и коробочкам. Шейн вытащил из коробки крошечную пробирку с чем-то подозрительно ярким внутри. — Интересно, что это за штука? Не помню, чтобы я такое заказывал. Наверное, из новых поставок. Илья в этот момент вертел в руках клеевой пистолет, разглядывая его с видом человека, который впервые видит подобное оружие. — Подарили или сам купил? — Картер Спиноза, наш выпускник, оплатил всем вишлисты. Илья уронил пистолет прямо себе на ногу. Зашипел сквозь зубы, потирая ушибленное место. — Кто-кто? — переспросил он, прищурившись, — На моём родном языке «Спиноза» звучит как «спина» плюс «заноза». Уже не нравится. — Он сделал реально хорошее и полезное дело, — Шейн попытался защитить спонсора. — Он. Сам. Дааа, — Илья растягивал каждое слово, будто пробовал их на вкус и явно не верил ни единому. Холландер усмехнулся, продолжая допытывать пробирку. — Чёртова хрень! — вырвалось у Шейна так искренне, что Илья даже вздрогнул и удивлённо уставился на него. Холландер закатил глаза, и достал 50 центов, намереваясь положить их в баночку ругательств. — Я помогу, — Илья потянулся к злополучной пробирке, но Шейн вцепился в неё, как в последний кусок пиццы. — Я. Сам, — это детское упрямство почему-то вызвало у Розанова улыбку — тёплую, почти умилённую. Он отступил на полшага и стал наблюдать за битвой человека с колбочкой. И вот — чудо случилось. Миллионы цветных блёсток вырвались на свободу, как будто ждали этого момента всю свою блестящую жизнь. Пол, который они только-только отмыли до скрипа, мгновенно превратился в дискотеку 80-х. Блёстки осыпали парты, полки, их одежду, плечи, руки, волосы — везде. Шейн стоял посреди этого сияющего хаоса и выглядел как человек, которого только что крестили в фейри-районе. — Ох, — вдруг сказал Шейн, — Всё было зря. Илья замер. Потому что Шейн в этот момент буквально сиял. Розовые, золотые, фиолетовые искры переливались на его волосах, на щеках, на ресницах. Он выглядел так, будто кто-то включил на нём прожектор «самый милый в мире неудачник». Розанов сделал шаг вперёд. Медленно, почти осторожно, протянул руку и пальцами взял Шейна за подбородок — мягко, но уверенно. Притянул ближе. Холландер не сопротивлялся. Но и не двинулся навстречу. Просто стоял под этим странным углом — чуть наклонив голову, весь в блёстках, с растерянно-виноватым взглядом и крошечными звёздочками в глазах. — Шейн, — Илья притянул его ещё ближе, так близко, что их дыхание смешалось, и прошептал прямо в губы: — Ты такой красивый… Слова ударили Шейна током — приятным, тёплым, разливающимся по всему телу. Он даже на миг забыл, как дышать. — Можно… украсть твой поцелуй? — голос Ильи стал ниже, почти умоляющим. — Мне нужен только один. От этой неожиданной, почти старомодной галантности у Шейна защемило в груди — сладко, до мурашек. Он не ответил словами. Просто чуть качнул головой — едва заметно, но этого хватило. Илья не стал ждать повторного разрешения. Поцелуй начался мягко, осторожно — словно проба, словно вопрос. Но уже через секунду Илья углубил его, прижимая Шейна к себе крепче, а Шейн — сам того не замечая — ответил тем же: прильнул всем телом, обхватив руками за шею, будто боялся, что этот момент сейчас исчезнет. Илья думал только об одном: как же он, оказывается, давно и отчаянно был голоден именно до этих губ. До их тепла, до их вкуса, до того, как они дрожат под его поцелуем. Всё остальное — блёстки на полу, уборка, весь день — вдруг стало неважным фоном. Остались только они двое на этом подоконнике, в сияющем хаосе из золотых и розовых искр, и поцелуй, который уже не хотел заканчиваться одним. — Шейн, — голос Ильи дрожал, низкий и хриплый от того, как сильно его уже накрыло. Холландер дышал ему прямо в губы — коротко, рвано, горячо. Илья провёл большим пальцем по острой линии скулы, спустился ниже, обхватил затылок и притянул к себе. Поцелуй вышел влажным, жадным, — Шейн ответил моментально, вгрызаясь, кусая нижнюю губу, будто хотел наказать за то, что вообще позволил этому случиться. Блёстки с его скул и висков тут же перекочевали на кудри Ильи — тот уже запустил туда пятерню, сжимая, перебирая жёсткие завитки, и мысленно усмехнулся: именно такими он их и представлял — непослушными, горячими, пахнущими лаком и его собственным шампунем. Рука Ильи скользнула вниз, нагло и уверенно обхватила уже заметно напрягшийся член через ткань джинсов. Сжал — не сильно, но достаточно, чтобы Шейн выдохнул ему в рот короткий, сдавленный стон. — Блять… — вырвалось у Холландера, когда Илья начал медленно, но неотвратимо опускаться, не отрывая взгляда. Шейн дрожал — не от холода, а от того, как сильно его колотило внутри. — Мы не можем, — голос Шейна срывался, когда ловкие пальцы Ильи уже расстёгивали пуговицу, тянули молнию вниз, — мы не можем делать это здесь, Илья, чёрт возьми… Розанов даже не ответил. Просто наклонился ниже, одним движением стянул резинку боксеров вместе с джинсами ровно настолько, чтобы освободить член полностью. Головка уже блестела — тяжёлая, горячая, пульсирующая. Илья обхватил его у основания крепкой ладонью, провёл языком снизу вверх — медленно, плоско, смакуя каждую жилку, каждый нерв. Шейн вцепился пальцами в волосы Ильи, выгнулся, пытаясь сдержать звук, но не смог — тихий, почти жалобный стон всё-таки вырвался. А потом Илья просто взял его в рот. Глубоко. Сразу. Без предупреждения и без игр в аккуратность. Горячая влажность сомкнулась вокруг головки, язык прижался снизу, а потом Илья начал двигаться — ритмично, плотно, с лёгким нажимом щёк, создавая то самое вакуумное ощущение, от которого у Шейна подгибались колени. Он то заглатывал почти до конца, чувствуя, как член упирается ему в горло, то выпускал, проводя языком по уздечке быстрыми, дразнящими движениями, пока Шейн не начинал мелко дрожать и ругаться сквозь зубы. — Илья… Блять…— выдохнул Холландер, уже почти не контролируя бёдра — они сами подавались навстречу, мелко, жадно. Илья только хмыкнул — низко, с вибрацией, от которой у Шейна закатились глаза. Он не торопился доводить до конца. Ему нравилось чувствовать, как тот разваливается у него во рту — по кусочкам, по стонам, по тому, как пальцы в его волосах то сжимаются до боли, то разжимаются, будто Шейн сам не знает, хочет ли он притянуть ближе или оттолкнуть. Пока что он просто тонул. И явно не собирался всплывать. Илья не торопился. Он знал, что Шейн уже на грани — по тому, как напряглись мышцы на его бёдрах, как пальцы в волосах то сжимались до дрожи, то разжимались, будто Холландер сам себя удерживал от того, чтобы не схватить Илью за затылок и не начать двигаться сам. Розанов отстранился на секунду — ровно настолько, чтобы посмотреть вверх. Губы блестели, щёки горели, взгляд был тяжёлым, почти хищным. — Хочешь кончить мне в рот? — спросил тихо, с лёгкой хрипотцой, специально проводя языком по нижней губе, чтобы Шейн это увидел. Шейн выдохнул сквозь зубы, голова запрокинулась назад, ударилась о стену. — Блять… да… — почти простонал он, и в голосе не осталось ни капли того обычного сарказма. Только голая, рваная нужда. Илья усмехнулся уголком рта — коротко— и снова взял его в рот. Теперь уже без всяких игр. Он заглатывал глубоко, до самого горла, чувствуя, как головка упирается, как Шейн инстинктивно подаётся вперёд, как член пульсирует у него на языке. Движения стали быстрее, жёстче — рука у основания сжимала ровно настолько, чтобы не дать Шейну кончить слишком рано, а вторая ладонь скользнула между ног, обхватила тяжёлые яички, слегка сжала, покатала в пальцах, отчего у Холландера вырвался низкий, почти животный звук. — Илья… я… — Шейн уже не говорил связно. Только обрывки, — Сейчас… Илья не ответил — просто ускорился. Язык работал по уздечке быстрыми, резкими движениями, щёки втягивались сильнее, создавая плотное, горячее давление. Он то отпускал почти полностью, обводя языком только головку круговыми движениями, то снова заглатывал до упора, глотая вокруг, позволяя горлу сжиматься в ритме. Шейн уже не сдерживался. Бёдра дёргались мелко, неконтролируемо, пальцы в кудрях Ильи сжались так сильно, что стало больно — но Илья только хмыкнул от этого, вибрация прошла по всему члену, и Шейн окончательно сломался. — О боже, — выдохнул он хрипло, почти испуганно, и тут же его накрыло. Струя ударила Илье глубоко в горло — горячая, густая. Илья не отстранился ни на миллиметр. Продолжал двигаться, проглатывая всё, что Шейн давал, чувствуя, как член пульсирует у него во рту, как тело Холландера выгибается, как ноги подкашиваются. Шейн стонал — низко, надрывно, почти рыча, каждый толчок сопровождался коротким, сдавленным звуком. Илья принимал всё до последней капли. Только когда Шейн начал мелко дрожать от перегрузки, когда хватка в волосах ослабла до беспомощной ласки, Илья медленно выпустил его изо рта. Провёл языком по всей длине напоследок — успокаивающе, почти нежно — и поднялся, вытирая губы тыльной стороной ладони. Шейн стоял, прислонившись к стене, тяжело дыша. Глаза полуприкрыты, щёки красные, губы искусаны. Блёстки с его лица теперь были размазаны по щекам Ильи, по его подбородку, по шее. Илья придвинулся ближе, прижался всем телом, поймал его взгляд. — Ну что, — прошептал он с лёгкой насмешкой, но голос всё ещё хриплый от напряжения, — теперь точно нельзя было здесь? Шейн только выдохнул короткий смешок, бессильно опустил голову ему на плечо. — Ты невыносимый, Розанов… — Знаю, — Илья мягко провёл пальцами по его мокрым от пота волосам. И они просто стояли так ещё какое-то время — тяжело дыша, прижавшись друг к другу в тесном закутке. — И что теперь будет? — тихо спросил Холландер, всё ещё ловя воздух губами. Розанов только пожал плечами — легко, почти беспечно. Потом снова притянул Шейна к себе и поцеловал — медленно, будто пробуя этот новый вкус на языке. — Думаю, будет весело, — шепнул он прямо в губы. И весело правда было. У Ильи оставалось меньше недели до приезда Светланы, а потом — сразу выездные игры, две недели. Но за эти несколько дней он успел растопить то, что оставалось ледяным в сердце Шейна, и они стали видеться чаще — жадно, украдкой, как будто каждый раз был последним. Илья оставлял Аню на Шейна во время тренировок. Они вместе делали уроки, красили ногти яркими лаками (Аня выбирала самые безумные цвета), дурачились, играли в настолки, которые Шейн специально для неё притащил из магазина. Он научил её фокусу с исчезающим большим пальцем — девочка визжала от восторга каждый раз, когда «палец пропадал», а потом волшебно возвращался. Однажды они испекли домашние кексы — шоколадные, с кремом и посыпкой. — Можете забрать их домой, — неловко пробормотал Холландер, когда они втроём стояли вокруг стеклянного поддона с ещё тёплой выпечкой. Илья упёр руки в бока, приподнял бровь. — А можно здесь съесть? Аня тут же посмотрела на Шейна огромными умоляющими глазами. — Да… конечно, — ответил он почти без паузы. Так случился их первый ужин втроём. — Это очень вкусно, — сказал Розанов, вгрызаясь в кекс с такой скоростью, будто не ел со вчерашнего дня. После тренировки он был голоден по-настоящему. Одной рукой он прижал к себе Аню справа, чмокнул её в макушку — крепко, по-отцовски. Другой рукой — Шейна слева. Поцеловал в щёку — уже нежнее, чуть задержавшись, так что кожа вспыхнула. Аня лишь рассмеялась, а Холландер покраснел. Розанов цеплялся зубами за каждую возможность увидеться снова. Но таких возможностей было катастрофически мало. Он всё ещё не хотел светиться —ни перед родителями из школы, ни перед кем бы то ни было. Просто прийти к Шейну в гости? Даже Аня не просилась — хотя это был бы идеальный предлог. Пригласить Шейна к себе? Дома Аня. И это маленькое, но очень тёплое препятствие делало всё сложнее. Илья был голоден. Не просто до прикосновений — до именно этих прикосновений. До того, как Шейн вздрагивает от его пальцев на затылке. До того, как он краснеет и пытается спрятать улыбку. До его запаха — смеси мела, кофе и чего-то неуловимо родного. Никакие случайные ночи с кем попало уже не закрывали эту пустоту. Фокус сузился до одного человека. И это пугало Илью сильнее, чем он готов был признать. Но в то же время — заставляло сердце биться чаще, чем перед любым матчем. Илья, как и следовало ожидать, на родительское собрание не явился. Зато уговорил Шейна задержаться в классе — «всего на пять минут». Родители уже разбрелись по домам, а Холландер стоял у книжного шкафа и трясся, как осиновый лист на ветру. Именно здесь у них с Розановым случился тот самый первый поцелуй. С тех пор прошло уже прилично времени, но они ни разу об этом не заговорили. И от этого молчания всё только запутывалось сильнее. Шейн думал об Илье круглосуточно. Днём — рассеянно перебирая тетради, ночью — пялясь в потолок. Он даже пытался выдавить из себя признание Роуз, но каждый раз язык прилипал к нёбу. Она по-прежнему приставала с расспросами про «того красавчика с выставки» — мол, ну и как там дальше? А дальше ничего и не было. Они сходили туда как два друга, выпили по кофе, посмотрели картины, Шейн мило улыбался, а внутри у него орала сирена: «Розанов! Розанов! Розанов!» — огромная туча, которая закрывала всё остальное небо. Холландер так глубоко ушёл в свои мысли и в перекладывание бумаг на учительском столе, что даже не услышал, как тихо скрипнула дверь. Как Илья аккуратно её закрыл. Как на цыпочках (ну почти) обошёл парты и подкрался сзади. Обнял крепко, прижался всем телом, уткнулся носом в шею и шумно втянул воздух. — Ммм… — выдохнул он прямо в кожу и легко поцеловал чуть ниже уха. Шейн дёрнул плечом, как от разряда, развернулся — и уставился на Розанова с таким выражением, будто тот только что материализовался из воздуха. — Привет? — выдавил он, слегка растерянно. — Да, привет, — Илья ослепительно улыбнулся, отступил на шаг назад и небрежно закинул ногу-лодыжку на ближайшую парту, опираясь на неё, как на барную стойку. Шейн кашлянул, пытаясь собраться. — У меня всё готово. Садитесь, мистер Розанов, сейчас я вам расскажу о повестке дня. Он царственным жестом указал на крошечную ученическую парту в первом ряду. Илья приподнял бровь, но послушно сложился пополам и втиснулся. Получилось эпично: длинные ноги широко расставлены, колени торчат в стороны, спина откинута на спинку стула — точь-в-точь лягушка на лилии, которая внезапно решила поучиться в начальной школе. Розанов засунул в рот шнурок от худи и принялся его задумчиво жевать, глядя на Шейна снизу вверх с видом «я здесь, но я не в восторге». Хотя на самом деле он пришёл явно не только за школьным отчётом. — У вас есть вопросы, мистер Розанов? — Шейн аккуратно уселся на край учительского стола, сложил руки на груди, словно пытаясь соорудить из них щит. Илья в этот момент выглядел нелепо: длинные ноги торчали из-под крошечной парты, как у жирафа, которого заставили сесть на детский горшок. Когда он попытался встать, стул с жалобным скрипом прилип к его заднице и поднялся вместе с ним. Розанов пару секунд балансировал, потом с достоинством стряхнул мебель и выпрямился во весь рост. — Почему здесь такие парты? — спросил он, уже медленно, хищно сокращая расстояние. — Потому что здесь второклассники сидят, а других у меня нет, — Шейн пожал плечами, но голос уже слегка дрожал. Илья подошёл вплотную. Шейн нервно расстегнул верхнюю пуговку на своей сатиновой блузке — то ли от жары, то ли от внезапного приступа клаустрофобии. Розанов наклонился, провёл носом по его щеке, медленно, почти лениво, вдыхая запах. Потом коленом мягко, но настойчиво раздвинул ноги Холландера и прижался всем телом — горячим, твёрдым, уже заметно напряжённым. — Какие планы на сегодня? — спросил Илья тихо, почти в губы. — Много работы, — выдохнул Шейн, едва касаясь кончиками пальцев крепких плеч Розанова. Пальцы дрожали. — Я хочу пригласить тебя на ужин. Шейн моргнул. — Разве у тебя есть время? Аня же одна дома… — Мы поужинаем у нас, — Илья щёлкнул пальцами, будто только что открыл гениальный план, — Я больше не могу терпеть, Холландер. Он положил ладони на талию Шейна — крепко, почти собственнически сжал. — Что терпеть? Ты голоден? — Шейн попытался пошутить, но получилось жалко. — Не включай дурачка, — Илья наклонился и поцеловал его. Поцелуй вышел сразу жадным, горячим, слишком страстным для школьного класса. Губы Ильи двигались требовательно, язык скользнул внутрь без предупреждения, исследуя, пробуя, словно хотел запомнить каждый уголок. Шейн тихо застонал в рот, вцепился пальцами в ткань худи на спине Розанова, притягивая ближе. Илья ответил низким рыком, одной рукой скользнул под блузку, ладонью прошёлся по голой пояснице — кожа вздрогнула, мышцы напряглись. Другая рука запуталась в волосах Шейна, слегка потянула, заставляя запрокинуть голову. Поцелуй стал глубже, медленнее, мокрее — они уже не сдерживались, дышали друг в друга, тяжело, прерывисто. — Боже… — Илья оторвался первым, опустил лоб на плечо Шейна, тяжело дыша. Его бёдра всё ещё прижимались к промежности Холландера — и было очень очевидно, насколько сильно его трясёт от возбуждения именно к нему. Шейн чувствовал, как у него сносит крышу от этой мысли. От того, что этот огромный, уверенный в себе мужчина сейчас едва держит себя в руках — из-за него. — Я думаю… мы можем устроить свидание когда-нибудь в другой раз, — тихо сказал Шейн, специально выделив слово «свидание». Илья резко вскинул голову, глаза расширились, — Если это, конечно, свидание, — добавил Холландер почти шёпотом. До этой секунды Илья, похоже, не придавал слову никакого веса. А теперь оно повисло между ними — настоящее, опасно-реальное. — Это свидание, — хрипло подтвердил он, — И мне нужно будет подготовиться получше. Шейн кивнул — медленно, с улыбкой, которая всё-таки прорвалась сквозь смущение. — Могу ли я подвезти тебя до дома? — Шейн кивнул ещё раз. Уже без слов. Просто кивнул — и этого хватило, чтобы Илья снова наклонился и коснулся его губ коротким, но нежным поцелуем. По пути к дому Шейна они наконец-то заговорили по-настоящему — не о блёстках и не о жвачке под партой, а о делах насущных: как Аня тянет математику, что придумать на конкурс талантов, сколько бросков в створ у команды на последнем матче, стоит ли класть ананасы на пиццу (Илья был категорически против, Шейн — за компанию с большинством человечества), и почему новый сезон «скучнейшего на свете сериала» всё равно заставляет их обоих смотреть до полуночи. Розанов припарковался на задней парковке жилого комплекса — там, где фонари давно перегорели, а асфальт казался чёрным бархатом. Шейн даже не подозревал, что такая тёмная дыра существует. — Ты не подскажешь, где тут вход в здание? — спросил он, поворачиваясь к Илье. Тот смотрел на него уже не просто взглядом — а тем самым, пьянеюще-возбуждённым, от которого у Шейна внутри всё сжималось, — Я понял, — тихо сказал Холландер сам себе и, не давая себе времени на раздумья, притянул Илью за воротник худи. Поцелуй начался ласково — почти нежно. Шейн гладил предплечья Розанова, переплетал пальцы, будто хотел убедиться, что это реально происходит. Илья отодвинул сиденье назад до упора, одним движением — резко, уверенно, как будто машина была продолжением его тела. — Залезай сверху, — голос низкий, с лёгкой хрипотцой, в которой уже сквозила команда, а не просьба. Шейн фыркнул, но в глазах мелькнуло что-то голодное. — Я не влезу, буду башкой в потолок биться, как идиот. Илья только усмехнулся — коротко, нагло — и откинул спинку кресла ещё ниже, почти в лежачее положение. Теперь места хватало. Почти. — Попробуй, Холландер. Я же не кусаюсь… сильно. Шейн закатил глаза, но послушался. Аккуратно стянул кроссовки, закинул их под бардачок, чтобы не мешали, и полез через центральный тоннель. Движения неловкие, но торопливые — джинсы уже жмут, футболка задралась, открывая полоску напряжённого живота. Он наконец оседлал бёдра Ильи, колени упёрлись по бокам от сиденья, руки легли на грудь Розанова, чтобы удержать равновесие. Их губы встретились мгновенно — липко, влажно, жадно. Поцелуй вышел беспорядочным: языки скользили друг по другу, зубы цеплялись за губы, дыхание смешивалось в горячем, прерывистом ритме. Шейн уже дрожал — не от холода, а от того, как сильно его накрыло. Член стоял колом, натягивая ткань джинсов до предела, и каждое случайное касание бёдер Ильи заставляло его тихо шипеть в поцелуй. Илья не стал тянуть. Пальцы быстро нашли ремень Шейна — металлическая пряжка звякнула, кожа скользнула в петлях. — Нас могут увидеть, — выдохнул Шейн, но голос уже срывался. — Не могут, — отрезал Илья, и рука нырнула внутрь, обхватила горячий, пульсирующий член через тонкую ткань боксеров. Шейн дёрнулся, выгнулся, прервал поцелуй, чтобы выдохнуть прямо в губы Ильи: — Блять… Илья только хмыкнул — довольный, почти злой — и стянул резинку боксеров вниз, освобождая всё сразу. Член Шейна вырвался наружу — тяжёлый, покрасневший, с блестящей от предэякулята головкой. Илья обхватил его у основания крепкой ладонью, провёл вверх-вниз один раз — медленно, с нажимом, чувствуя, как Шейн инстинктивно подаётся навстречу. — Уже мокрый, — прошептал Илья, проводя большим пальцем по уздечке, размазывая влагу круговыми движениями, — А говорил, что не влезешь… Шейн зарычал тихо, почти по-звериному, схватил Илью за запястье — не чтобы остановить, а чтобы прижать руку сильнее. — Заткнись и делай. Илья усмехнулся, глаза блестели в полумраке. — Грубовато. Доллар за грязный рот. Но Илья сделал. Он начал двигать рукой — ритмично, плотно, с лёгким поворотом кисти на каждом подъёме, чтобы головка тёрлась о его ладонь. Вторая рука скользнула под футболку Шейна, прошлась по напряжённым мышцам живота, сжала сосок — резко, до лёгкой боли. Шейн выгнулся, голова запрокинулась, ударилась о потолок — он даже не заметил. Только стон вырвался, низкий и надрывный. Илья наклонился вперёд, поймал губами кожу на шее Шейна — чуть ниже уха, где пульс бился как сумасшедший. Прикусил, пососал, оставляя красный след, а рука внизу ускорилась. Теперь уже без пощады: вверх-вниз, сжимая у основания, проводя по всей длине, иногда задерживаясь на головке, чтобы большим пальцем надавить на щель и размазать новую каплю. Шейн уже не сдерживался. Бёдра мелко дёргались, он сам начал двигаться — навстречу руке Ильи, трусь о его ладонь, о его бёдра, о всё, до чего мог дотянуться. Дыхание стало рваным, коротким всхлипам. — Я близко, — голос дрожал, срывался. Илья прижался губами к его уху, прошептал хрипло: — Давай, кончи прямо на меня. Это добило. Шейн выгнулся, вцепился пальцами в плечи Ильи так, что останутся синяки, и кончил — сильно, длинными толчками. Струя ударила Илье на футболку, стекла по его пальцам, горячим и густым. Шейн стонал — низко, сдавленно, почти рыдая от облегчения, пока тело сотрясалось в судорогах. Илья продолжал двигать рукой — медленно, мягко, выжимая последние капли, пока Шейн не обмяк, не уткнулся лбом ему в плечо, тяжело дыша. В машине пахло сексом, потом и лёгким запахом нового кожаного салона. Шейн наконец поднял голову, посмотрел на Илью мутными глазами. Илья не дал Шейну отдышаться по-настоящему. Пока тот ещё дрожал, уткнувшись лбом в его плечо, Илья скользнул руками под футболку Холландера, стянул её через голову одним движением — ткань с тихим шорохом упала на заднее сиденье. Кожа Шейна была горячей, влажной от пота, и Илья провёл ладонями по его спине, вниз, к пояснице, сжал ягодицы через джинсы, притягивая ближе. — Снимай всё, — прошептал он прямо в ухо Шейна, голос низкий, с лёгкой хрипотцой, — Хочу чувствовать тебя полностью. Шейн поднял голову, глаза всё ещё мутные после оргазма, но в них уже загорался новый огонь. Он кивнул — коротко, резко — и начал стягивать с себя джинсы вместе с боксерами. Ткань сползла вниз по бёдрам, запуталась в ногах, но Шейн даже не стал её снимать до конца — просто откинул в сторону, насколько позволял тесный салон. Илья тем временем расстёгивал свои собственные джинсы. Молния пошла вниз с тихим треском, он приподнял бёдра и стянул всё разом — джинсы, боксеры — до колен. Член уже стоял твёрдо, головка блестела, пульсировала от одного вида Шейна, голого, раскрасневшегося, сидящего на нём верхом. Шейн облизнул губы, взгляд скользнул вниз. — Блять, ты уже… — А ты думал, я останусь спокойным, пока ты кончаешь мне на живот? — Илья ухмыльнулся, взял Шейна за затылок и притянул для поцелуя — глубокого, медленного, с языком, который сразу же начал исследовать рот Холландера, как будто хотел проглотить его целиком. Пока они целовались, Илья потянулся к бардачку одной рукой. Открыл его на ощупь, нашарил маленькую бутылочку лубриканта — всегда возил с собой, на всякий случай. Выдавил щедрую порцию на пальцы, разогрел между ладонями. — Поднимись чуть, — шепнул он, отрываясь от губ. Шейн послушался — приподнялся на коленях, упираясь руками в плечи Ильи. Илья провёл скользкими пальцами между ягодиц Шейна — медленно, дразняще, сначала просто размазывая лубрикант по коже, потом надавил одним пальцем на тугое кольцо. Шейн выдохнул резко, тело напряглось. — Расслабься, — Илья поцеловал его в ключицу, потом в шею, — Я не тороплюсь. Он ввёл палец медленно, по фалангу, чувствуя, как Шейн сжимается вокруг него инстинктивно, а потом расслабляется, выдыхая дрожаще. Илья начал двигаться — неглубоко, круговыми движениями, растягивая, привыкая. Добавил второй палец, когда услышал, как Шейн тихо застонал — уже не от дискомфорта, а от удовольствия. — Вот так… хорошо… — Илья шептал прямо в кожу, покусывая мочку уха, — Чувствуешь? Шейн кивнул, бёдра задрожали. Он сам начал опускаться навстречу пальцам Ильи — мелко, жадно, пока те не вошли полностью. Илья изогнул их, нашёл простату — надавил, потёр. Шейн выгнулся, вцепился ногтями в плечи Розанова, стон вырвался громче, чем он хотел. — Илья, давай уже… Илья вытащил пальцы, выдавил ещё лубриканта — на себя, щедро, размазал по всей длине. Потом взял Шейна за бёдра, направил. — Сам садись. Хочу видеть твоё лицо, — Шейн кивнул, прикусил губу. Он опустился медленно — сначала только головка, растягивая его, заставляя выдохнуть сквозь зубы. Илья замер, давая привыкнуть, только пальцы впились в бёдра Шейна чуть сильнее. — Блять, ты огромный… — выдохнул Шейн, но в голосе не было жалобы — только возбуждение, почти благоговение. Он опустился ниже — сантиметр за сантиметром, чувствуя, как член Ильи заполняет его полностью, упирается глубоко, до предела. Когда бёдра Шейна наконец легли на бёдра Ильи, оба замерли на секунду — тяжело дыша, глядя друг другу в глаза. Илья первым нарушил тишину — провёл ладонью по щеке Шейна, большим пальцем по нижней губе. — Двигайся. Шейн начал — сначала медленно, поднимаясь и опускаясь, привыкая к ощущению. Каждый раз, когда он опускался до конца, Илья тихо выдыхал, бёдра подавались навстречу. Постепенно ритм ускорился. Шейн опирался руками на грудь Ильи, ногти оставляли красные полосы, он уже не сдерживал стоны — они вырывались с каждым толчком, низкие, рваные. Илья схватил его за бёдра, помогая — теперь уже он задавал темп, вбиваясь вверх резкими, глубокими движениями. Машина покачивалась в такт — тихо, но ощутимо. Стёкла начали запотевать. — Сильнее, — простонал Шейн, запрокидывая голову. Илья рыкнул тихо, перехватил инициативу полностью. Одной рукой обхватил член Шейна — уже снова твёрдый, мокрый — и начал дрочить в ритме толчков. Быстро, плотно, сжимая у головки. Шейн сломался первым. — Кончаю… опять, — голос сорвался, тело напряглось, и он кончил второй раз за вечер — струи брызнули на грудь Ильи, на его шею, горячие и обильные. Внутренние мышцы сжались вокруг члена Ильи так сильно, что тот зарычал, вбиваясь ещё глубже несколько раз — резко, почти грубо. Илья кончил следом — глубоко внутри, чувствуя, как Шейн дрожит над ним, как его тело содрогается от каждого толчка. Горячее семя медленно вытекало, смешиваясь с лубрикантом, стекая по бёдрам. Они замерли. Тяжёлое дыхание, стук сердец, запах секса и лубриканта, запотевшие окна. Шейн наконец поднял голову, посмотрел на Илью — глаза блестели, губы распухли от поцелуев. Илья обнял его крепче, уткнулся носом в шею.