Лабиринт для двоих

      Джесси вела машину медленно, будто специально давая Ливии время рассмотреть город. Узкие улочки Дасквуда петляли между старыми домами с облупившейся краской и покосившимися заборами. Где-то на углу горел единственный фонарь, хотя утро уже давно освещало улицы солнечными лучами.       — …а в том доме, видишь, с зеленой крышей? Там живет миссис Хадсон. Она печет лучший яблочный пирог в округе, но ни за что не даст рецепт даже Клео. Говорит, унесет в могилу. — Джесси говорила легко, заполняя тишину своими историями, будто боялась, что без них Ливия растворится в этом чужом городе. — А на той улице раньше была пекарня, но ее закрыли лет пять назад. Теперь там что-то вроде склада. Иногда по ночам оттуда странные звуки доносятся, но все делают вид, что не замечают. Знаешь, как в маленьких городах, — Джесси почти серьезно поиграла бровями, — все все видят, но молчат.       Ливия смотрела в окно, но не видела ни зеленых крыш, ни покосившихся заборов. Она видела отражение собственных глаз в стекле. Один карий. Один зеленый. Они смотрели на нее из мокрого утра, и Ливия поймала себя на том, что уголки ее губ медленно ползут вверх.       Это была не та улыбка, которой она встречала клиентов или успокаивала Джесси в сообщениях. Это была другая улыбка. Тихая. Почти довольная. Такая появлялась, когда кусочки пазла вставали на свои места.       — …а Филу это место всегда нравилось, он говорил, что здесь…       Джесси осеклась на полуслове. Она бросила быстрый взгляд на Ливию, потом снова на дорогу. Потом еще один взгляд — уже дольше, внимательнее.       — Лив?       — М?       — Ты улыбаешься.       Голос Джесси прозвучал не как вопрос, а как констатация факта, за которым обязательно последует другой, более сложный. Ливия почувствовала этот момент. Сейчас нужно либо объяснять, либо уходить в защиту.       Она не повернулась, а продолжала смотреть в окно.       — Ты чуть не сгорела сегодня, — тихо сказала Джесси. В ее голосе была тихая растерянность человека, который пытается толкнуть дверь, хотя она открывается на себя. — В прямом смысле чуть не сгорела. Твою комнату подожгли. А ты сидишь и улыбаешься.       Машина мягко качнулась на выбоине. Джесси сбросила скорость, сворачивая на еще более узкую улицу. Где-то впереди уже виднелся ее дом — небольшой уютный коттедж с серой черепицей и перекрашенной синей дверью.       Ливия молчала ровно столько, чтобы пауза стала заметной, но не настолько длинной, чтобы Джесси успела испугаться.       Она повернула голову. Медленно. Спокойно.       — Не сгорела же.       Фраза упала в салон машины просто и буднично, как если бы речь шла о забытом зонтике или о том, что кофе в кафе оказался слишком горячим.       — Лив…       — Ты меня спасла, — перебила Ливия мягко, но настойчиво. И вдруг ее лицо изменилось. Улыбка осталась, но стала другой. Теперь теплой, благодарной, почти детской. Она потянулась через сиденье и коснулась руки Джесси. — Ты пришла за мной. Сквозь огонь. — Пальцы Ливии сжали запястье Джесси чуть крепче, чем требовала простая благодарность. — Я улыбаюсь, потому что ты есть. Потому что я не одна. Потому что… — она отвела взгляд, снова уставившись в окно, — …потому что, наверное, впервые за долгое время я чувствую, что могу быть в безопасности. В тишине. Я вижу выход.       Джесси открыла рот, потом закрыла. Слова застряли где-то в горле.       Машина остановилась у подъездной дорожки.       — Ладно, — выдохнула Джесси наконец. — Ладно. Пойдем в дом. Я сварю тебе кофе. И… — она запнулась, — и, наверное, нам правда стоит радоваться, что все обошлось.       — Обязательно, — кивнула Ливия, открывая дверцу.       Она вышла под начинающийся моросящий дождь, подставила лицо холодным каплям и на мгновение закрыла глаза.       Не сгорела же.       Внутри, под ребрами, что-то довольно потянулось, как сытый кот. Джесси рядом. Скоро Фил выйдет. Все налаживается.       Ливия переступила порог и замерла.       Не потому, что дом был огромным или роскошным. Совсем наоборот. Он был маленьким. Настолько маленьким, что гостиная просматривалась целиком за один взгляд — от входной двери до окна с кружевными занавесками. И в этой тесноте было что-то почти неприличное. Слишком много жизни на одном квадратном метре.       — Проходи, не стесняйся, — Джесси уже скинула кеды и возилась с чайником на кухне, которая была частью гостиной, отделенной только низким барным столиком с двумя высокими стульями. — У нас не дворец, но тепло. Фил вечно подкалывает, что я превратила дом в филиал цветочного магазина.       Ливия сделала шаг вперед и сразу наткнулась взглядом на подоконник. Там, теснясь друг к другу, стояли горшки с фикусами, толстянками и какими-то вьющимися растениями, названий которых она не знала. Листья были крупными, сочными, ухоженными. Каждый — будто вымыт с мылом.       — Ты их всех по именам знаешь? — спросила Ливия немного саркастично, проводя пальцем по ближайшему листу. Вопрос прозвучал тихо, почти задумчиво. Он не требовал ответа.       — А как же! — отозвалась Джесси из кухни. — Вон тот, пузатый — Генри. Рядом с ним — Марта. Они уже лет пять вместе живут, ни разу не ссорились. — Она рассмеялась, и смех был легким, как взбитые сливки.       Ливия улыбнулась, но улыбка вышла кривой.       Она опустила взгляд на коврик у двери — пушистый, серый, с вытертым местом как раз там, где нога ступает каждый день. Скрипнула половица под ногами, когда она сделала шаг в сторону дивана. Джесси права. Здесь все скрипит, дышит, живет.       Диван был завален пледами. Не одним — тремя. Разные фактуры, разные цвета. Один — крупной вязки, бежевый, свешивался до самого пола. Другой — клетчатый, шерстяной, небрежно брошен на спинку. Третий — маленький, пушистый, явно для того, чтобы укрывать ноги. Ливия провела рукой по бежевому. Мягкий. Теплый. Такой, в который хочется зарыться с головой и не вылезать до весны.       — Я люблю, чтобы было уютно, — будто оправдываясь, сказала Джесси, появляясь с двумя кружками. — Знаю, что многовато, но... ну, это мое. Наше.       Она поставила кружки на низкий журнальный столик, заваленный журналами и парой потрепанных книг в мягких обложках. Ливия села в кресло — и чуть не утонула. Оно было слишком глубоким, слишком мягким, слишком обнимающим. Она инстинктивно выпрямила спину, будто мягкость могла ее поглотить.       Джесси опустилась на диван напротив, поджав под себя ноги. Ее кружка была белой, с рисунком лисы в шарфике. А вторая...       Ливия взяла свою кружку и задержала на ней взгляд дольше, чем требовалось.       Черная. Матовая. На боку — выцветший логотип какой-то рок-группы, название почти стерлось, осталось только "Roll..." и размытое изображение языка. Ободок чуть сколот — с обратной стороны, где не видно, но палец чувствует неровность.       — Это Фила, — сказала Джесси, заметив ее взгляд. — Она у него любимая. Я пыталась выкинуть лет пять назад, когда он новую притащил, с дурацкой надписью «Лучшему бармену Вселенной». Но он сказал, что эта старая — талисман. Без нее кофе не такой вкусный и больше похож на коричневую воду.       Ливия провела пальцем по сколу. Талисман.       — Ты навещала его? — спросила она, поднимая глаза.       Вопрос повис в воздухе. Джесси отвела взгляд — слишком быстро, слишком старательно уставилась в окно, за которым дождь все еще барабанил по стеклу.       — Два раза, — сказала она наконец. Голос дрогнул, но Джесси справилась. — Он ждет, когда мы… Когда ты его вытащишь. — Она отхлебнула чай, обхватила кружку с лисой обеими ладонями. — Его вещи все здесь. Комната его ждет. Я даже купила новое постельное белье, знаешь, чтобы свежее было, когда вернется. Глупо, да?       — Нет, — ответила Ливия слишком быстро. — Не глупо.       Она огляделась снова, теперь внимательнее, ища следы привычек. И находила.       Вот на полке среди книг — пара фото в рамках. На одной Джесси и парень с длинными черными волосами, собранными в небрежный пучок. Они оба смеются, зажав с двух сторон испуганного кота. На другой — тот же парень, Фил, стоит за стойкой бара, подбрасывает в воздух шейкер, и лицо у него сосредоточенно-дурашливое.       Вот на журнальном столике, под глянцевым женским журналом, торчит уголок мужского — про машины или мотоциклы, Ливия не разобрала.       Вот на вешалке у двери, рядом с легкой курткой Джесси, висит тяжелая джинсовая — мужская, с потертыми локтями и пятном краски на рукаве.       — А это? — Ливия кивнула на гитару в углу, прислоненную к стене.       — О, это тоже его. — Джесси улыбнулась, и улыбка на этот раз была теплой, настоящей. — Играет, когда напьется. Говорит, что только тогда получается искренне. Соседи, правда, думают иначе, но терпят.       Ливия смотрела на гитару. На потертый гриф. На струны, которые давно не меняли — кое-где видна ржавчина. На наклейку на корпусе — смешная мордаха с высунутым языком.       Он здесь. Даже когда его нет.       Она вдруг почувствовала это физически — его присутствие. Не как призрака. Как... основу. Фундамент, на котором держался этот маленький уютный мир. Джесси заботилась о растениях, пекла хлеб и расставляла свечи, но для него. Чтобы он вернулся в тепло. Чтобы он знал, что его ждут.       Ливия сжала кружку сильнее. Черная, с облупившимся логотипом. Его любимая.       — Ты его очень любишь, — сказала Ливия. Это не было вопросом.       Джесси посмотрела на нее. В глазах блеснуло что-то мокрое, но она сморгнула, и взгляд снова стал ясным.       — Он мой брат, Лив. И он хороший. Правда хороший, несмотря на все эти дурацкие истории с девушками и вечные подколы. — Она помолчала. — Я без него не я.       Ливия кивнула.       Она смотрела на Джесси — открытую, теплую, такую живую в этом доме, полном жизни. На растения с именами. На пледы. На фотографии. На гитару. На кружку в своих руках.       И внутри, глубоко под ребрами, что-то сжалось.       У людей есть братья и сестры. У людей есть дома, куда можно вернуться. У людей есть любимые кружки и гитары с дурацкими наклейками.       У нее не было ничего.       Был чемодан с заедающей молнией. Был блокнот с лабиринтами. Было кольцо, которое она крутила на пальце, пока металл не нагревался от кожи.       Было прошлое, от которого хотелось убежать.       И была цель.       — Джесси, — позвала Ливия, и голос прозвучал ровно, почти без эмоций. — Я помогу тебе его вернуть.       Джесси подняла на нее глаза, и в них читалась такая благодарность, такая надежда, что Ливии пришлось на секунду отвернуться — сделать вид, что она рассматривает фикус Генри.       — Обещаешь? — тихо спросила Джесси.       — Обещаю. Я верну его.       Она сделала глоток из кружки Фила. Кофе был крепким, горьковатым, без сахара. Вкус оказался неожиданно приятным.       — Хороший выбор, — сказала она, кивая на кружку. — Талисман.       Джесси улыбнулась сквозь подступающие слезы:       — Он будет рад, что ты оценила. — Она потянулась и накрыла ладонь Ливии своей. — Спасибо, что ты есть. Правда. Я... я не знаю, что бы я делала без тебя.       Ливия позволила этой ладони остаться. Позволила теплу проникнуть сквозь кожу.       — Ничего, — сказала она тихо. — Теперь я здесь.       Дождь за окном усиливался, барабаня по стеклу, но внутри было тепло. Горели свечи на полках. Пледы манили мягкостью. Фикус Генри тянул листья к свету.       Ливия сидела в кресле, обхватив руками кружку с облупившимся логотипом, и впервые за долгое время позволяла себе просто быть.       Быть здесь.       Быть нужной.       Быть той, кому обещают благодарность и верят.       — Займешь пока комнату Фила, — предложила Джесси, отставляя пустую кружку на журнальный столик. — Там тепло. И точно не будет странных сообщений от пугающих незнакомцев.       Она уже начала подниматься, но замерла, когда Ливия тихо сказала:       — Мы можем еще поговорить?       Джесси моргнула, потом медленно опустилась обратно на диван, снова поджав под себя ноги. На ее лице мелькнуло удивление — легкое, быстро сглаженное улыбкой.       — Конечно. — Она потянулась за пледом, накинула его на колени. — Я вообще-то сова. Могу болтать до утра. О чем хочешь поговорить?       Ливия отвела взгляд к окну. Дождь все еще барабанил по стеклу, рисуя мокрые дорожки. В отражении она видела себя и Джесси позади — рыжее пятно в теплом свете лампы.       — О Филе, — наконец выдавила Ливия, — например. Или о тебе. О Ханне. О Дж... — Она запнулась, проглотила букву. — О чем угодно.       Пауза затянулась ровно настолько, чтобы стать заметной.       — Ты хотела сказать «о Джейке», — мягко заметила Джесси.       Ливия дернула плечом. Жест мог означать что угодно: согласие, отрицание, просто нервный тик.       — Он... — Джесси подбирала слова. — Он странный. Слишком внимательный. Это пугает.       — Джейк пугает многих, — кивнула Ливия. — Но он просто такой. — Ливия провела пальцем по сколу на кружке. — А Фил? — спросила она, меняя тему с грацией человека, который делал это тысячу раз. — Какой он? Не на фотографиях, а... настоящий?       Джесси улыбнулась той особой улыбкой, которая появляется, когда говоришь о любимом человеке:       — Громкий, — сказала она, подавляя усмешку. — С ним невозможно находиться в одной комнате тихо. Он вечно что-то напевает, стучит пальцами по столу, комментирует все подряд. Даже когда смотрит телевизор — комментирует, будто ведет собственное шоу. — Она рассмеялась. — В детстве это бесило. Теперь я скучаю по этому шуму.       — А еще?       — Еще... — Джесси задумалась, теребя край пледа. — Он упрямый до ужаса. Если вобьет себе что-то в голову, переубедить невозможно. С девушками так. С работой так. С тобой тоже.       Слова повисли в воздухе, и Ливия почувствовала, как что-то внутри нее дернулось. Тонкое. Острое. Похожее на удар током, но приглушенный, будто через толстую стену.       Джесси внезапно выпрямилась и испуганно посмотрела в глаза Ливии, закусывая губу:       — Только не говори ему, что я проболталась.       Ливия замерла. Кольцо на пальце перестало крутиться.       — О чем? — спросила она ровно. Даже слишком ровно. Голос не дрогнул, но внутри, под ребрами, что-то учащенно забилось.       Джесси отвела взгляд, уставилась в свою пустую кружку, будто там были написаны ответы на все вопросы:       — О том, что он... — Она запнулась и покраснела так, что легкий румянец пополз от щек до самой шеи. — Ну, что он думал о тебе. До всего этого. До тюрьмы.       Пауза.       Ливия не шевелилась. Только смотрела на Джесси и ждала. Это было ее главное умение. Ждать, когда человек сам заполнит тишину. Люди не выносят пустоты. Они всегда спешат ее заполнить.       И Джесси заполнила.       — Вы же общались, да? — затараторила она, теребя край пледа с удвоенной энергией. — Я знаю, вы переписывались. Фил рассказывал. Не в подробностях, он вообще не любит про такое, но... — Она подняла глаза, и в них плескалось что-то теплое и немного виноватое. — Он спрашивал про тебя.       — Спрашивал? — эхом отозвалась Ливия.       — Ну да. — Джесси облизала губы. — Он просто внезапно такой: «Джесси, а у Ливии, ну... у нее есть кто-то?» — Джесси даже голос чуть изменила, пытаясь изобразить брата. Получилось смешно, но Ливии было не до смеха. — Я говорю: «Откуда я знаю? Ты у нее спрашивал?». А он молчит, а потом говорит: «Неудобно как-то. Вдруг она подумает, что я навязываюсь».       Ливия молчала.       Внутри нее что-то происходило. Что-то, чему она не могла подобрать названия. Информация обрабатывалась, раскладывалась по полочкам, встраивалась в схему, которую она строила с того самого момента, как решила приехать в Дасквуд.       Он спрашивал. Он думал. Ему было неудобно.       — Ты чего молчишь? — тихо спросила Джесси. — Я напугала тебя? Прости, я иногда болтаю лишнего. Фил меня убьет, если узнает.       Ливия моргнула, возвращаясь в реальность:       — Нет, — сказала она. Голос прозвучал хрипловато, пришлось откашляться. — Не напугала. Просто... — Она сделала паузу, подбирая слова. Такие, которые будут правильными. Такими, которые Джесси захочет услышать. — Просто удивилась. Не думала, что он... что я...       Она не договорила. Не потому, что не знала, что сказать. А потому, что не договоренная фраза всегда выглядит искреннее. Люди сами додумывают то, что хотят услышать.       — Ты ему понравилась, — сказала Джесси просто. — Я не знаю, как именно, и он никогда не признается, но... Фил не спрашивает просто так. Он вообще про такое не спрашивает. А тут спросил. — Она улыбнулась, и улыбка была мягкой, почти нежной. — Я тогда еще подумала: «Ого, неужели мой брат-бабник наконец-то заинтересовался кем-то всерьез?».       Ливия отвела взгляд.       Бабник.       — Лив? — Джесси позвала тихо, будто боялась спугнуть. — Ты не сердишься?       — Нет. — Ливия повернулась к ней, и на лице была та самая улыбка — теплая, благодарная, с ямочками на щеках. Та, которую люди любят. — Не сержусь. Даже наоборот. Приятно знать, что... что я для кого-то не просто имя в телефоне.       — Ой, ты для него точно больше, чем имя, — вырвалось у Джесси, и она снова закусила губу. — Черт. Я сейчас вообще заткнусь. Реально. Беру паузу.       Она сделала жест, будто застегивает рот на молнию, и уставилась в окно, пытаясь скрыть смущение.       Ливия смотрела на нее и чувствовала, как внутри разворачивается что-то большое. Теплое.       Он думал обо мне. Он спрашивал, есть ли у меня кто-то.       Никто никогда о ней не спрашивал. Никто никогда не думал. Она была тенью — скользила по жизни, не оставляя следов. А Фил Хокинс, громкий, шумный, вечно комментирующий телевизор, заметил ее. За экраном телефона. За буквами на белом фоне.       Это было важно. Потому что та Ливия, которую она показывала в переписке, была почти настоящей. Почти.       Без подвалов и боев без правил, где я собирала ставки.       Без шрамов на бедре и ночных кошмаров, где я снова и снова резала себя.       Без лабиринтов, из которых нет выхода.       Просто Ливия. Немного замкнутая, немного усталая, с хорошим чувством юмора и странной привычкой отвечать на сообщения в три часа ночи.       — Джесси, — сказала Ливия после долгой паузы. — А что он еще говорил? Про меня?       Джесси покосилась на нее — хитро, но по-доброму:       — О, так тебе интересно?       Ливия позволила себе легкий румянец и стыдливо отвела глаза, чуть прикусила губу:       — Просто... любопытно.       — Ладно, — сдалась Джесси. — Но если он меня убьет, ты будешь свидетельницей на моих похоронах. И скажешь речь. С надгробными рыданиями.       — Договорились.       Джесси откинулась на диван, подтянула плед к подбородку и заговорила, глядя в потолок:       — Он говорил, что ты смешная. Не в смысле «глупая и смешная», а в смысле, что с тобой легко. Что вы можете обсуждать всякую ерунду, и это не бесит. Что ты не притворяешься. — Она повернула голову к Ливии. — Для Фила это важно. Он ненавидит, когда притворяются. А ты... ты в переписке была настоящей. Он это ценил.       Настоящей.       Ливия опустила глаза, чтобы Джесси не увидела в них то, что нельзя показывать.       Я никогда не была настоящей. Ни с кем.       — А еще? — спросила она тихо.       — А еще он говорил, что у тебя странное чувство юмора. — Джесси улыбнулась. — В хорошем смысле. Типа, ты можешь пошутить так, что он сначала не понимает, а через минуту ржет в голосину. Я таких людей мало знаю. Фил вообще редко кого в свой внутренний круг пускает. А ты там... ну, уже там.       Ливия внимательно слушала, впитывая каждое слово, каждую интонацию. Она собирала Фила по кусочкам, как мозаику. Громкий. Упрямый. Шумный. Комментирует телевизор.       Какой он, когда просыпается утром? Любит ли долго лежать в постели? Что готовит, когда остается один? Как пахнет его кожа после душа?       Она поймала себя на этой мысли и одернула, как всегда одергивала, когда мысли заходили слишком далеко.       — А ты? — спросила Джесси, и Ливия внутренне напряглась. — Ты совсем о себе не рассказываешь. Я знаю только, что ты Ливия, что ты приехала помочь, и что у тебя… — Она запнулась, взглянув на кольцо, которое Ливия машинально крутила на пальце. — ...у тебя есть привычки. А так — ничего. Расскажешь?       Ливия замерла.       Вопрос повис в воздухе, тяжелый и липкий, как тот дым, которым она дышала несколько часов назад. Она чувствовала взгляд Джесси — теплый, открытый, без подвоха. И именно это было самым опасным. Когда спрашивают с подозрением — легко врать. Когда спрашивают с заботой — сложнее.       — Нечего рассказывать, — сказала она с улыбкой, которая должна была выглядеть легкой. — Самая обычная жизнь.       — Обычных жизней не бывает, — парировала Джесси. — Давай, колись. Где работала? Чем занималась? Почему одна? — Она вдруг осеклась. — Прости, если лезу. Просто... ты решила помочь нам найти Ханну. Приехала, чтобы вытащить Фила, как герой-спаситель.       Спаситель.       — Работала, — сказала Ливия уклончиво. — В основном в кафе. Официанткой.       — О, это тяжело, — посочувствовала Джесси. — Я пробовала, когда училась. Ноги к вечеру отваливались, и люди такие злые бывают... Ты долго?       — Достаточно. — Ливия пожала плечами. — Платят мало, но чаевые очень хорошие. Быстро привыкаешь.       Привыкаешь к мужчинам, которые хватают за руку, когда ставишь тарелки. Привыкаешь к пьяным улыбкам и сальным шуткам. Привыкаешь прятать глаза и улыбаться, улыбаться, улыбаться, потому что клиент всегда прав.       А потом привыкаешь к другому. К подвалам, где пахнет потом и кровью. К мужчинам, которые ставят не на жизнь, а на смерть. К деньгам, которые пахнут чужим страхом. К тому, что ты — невидимка. Та, кто собирает ставки, записывает цифры, улыбается тем, кто выиграл, и исчезает до следующего боя.       — А семья? — спросила Джесси осторожно. — Родители? Братья? Сестры?       — Нет.       Джесси поняла правильно. Она не стала давить, не стала спрашивать «почему» или «как». Она просто кивнула и сказала:       — Теперь есть мы. Если захочешь. Я понимаю, это не то же самое, но... — Она улыбнулась. — Фил, когда вернется, будет доставать тебя вопросами еще больше, чем я. Так что готовься.       — Я справлюсь, — сказала Ливия, и впервые эти слова прозвучали почти искренне.       Повисла тишина. Уютная. Домашняя. Такая, в которой хочется остаться.       Джесси зевнула, прикрыв рот ладошкой.       — Прости, — пробормотала она. — Ночь была та еще. Ты как? Спать не хочешь?       — Не хочу, — честно ответила Ливия. — Я вообще плохо сплю.       — Бессонница?       — Привычка.       Джесси посмотрела на нее долгим взглядом. Таким, от которого хотелось или спрятаться, или рассказать все.       — Ты очень странная, Ливия Коссел, — сказала она наконец. Без осуждения. Скорее с любопытством. — Но хорошая странная. Я это чувствую.       Ливия опустила глаза:       — Спасибо, — сказала она тихо. — Ты тоже... хорошая.       — Это потому что я не странная, а просто смешная и легкая, — усмехнулась Джесси. — Ладно. Давай так: я сейчас сварю нам еще чаю, а ты расскажешь мне, какое твое любимое блюдо. Мелочь, но я должна знать, чем кормить гостью.       Она встала и потянулась, хрустнув спиной.       — И не спорь. Я все равно не отстану.       Ливия смотрела, как Джесси идет к кухне — легкая, домашняя, в растянутых джинсах и большом свитере. Смотрела, как она включает чайник, как достает с полки цветастую банку с надписью «мука», в которой хранится чай, как напевает что-то под нос.       Странное чувство шевельнулось в груди. Не страх. Не тревога. Что-то другое. Что-то, чему Ливия не знала названия.       — Лазанья, — сказала она громче, чтобы Джесси услышала сквозь шум воды. — Люблю лазанью.       — О, хороший выбор! — Джесси обернулась, сияя. — Я умею готовить лазанью. Бабушкин рецепт. Как-нибудь сделаю, когда Фил вернется. Устроим ужин. Настоящий.       Когда Фил вернется.       Ливия провела пальцем по кольцу. Один оборот. Второй.       — Я буду ждать, — сказала она.       За окном дождь стихал, переходя в мелкую морось. Где-то вдалеке залаяла собака. В доме было тепло, тихо, пахло чаем и свечами.       — Слушай, — Джесси зевнула, прикрывая рот ладошкой. — Я, наверное, пойду спать. Вырубаюсь просто. Ты как? Проводить тебя до комнаты?       Ливия кивнула, поднимаясь с кресла. Ноги слушались плохо — то ли от усталости, то ли от всего, что она сегодня услышала.       — Кружку можешь забрать с собой, — сказала Джесси, кивая на черную кружку Фила с облупившимся логотипом. — Он все равно пока не пьет из нее. А ты, раз уж оценила...       Ливия взяла кружку. Пальцы сомкнулись на теплом керамическом боку.       — Спасибо.       — Не за что. — Джесси повела ее по узкому коридору к двери в конце. — Здесь. Комната Фила. Полотенца в шкафу. Если что-то нужно из вещей, то можешь взять что-то у Фила или у меня. Моя спальня в соседней комнате.       Джесси уже собралась уходить, но на пороге замерла:       — Лив?       — М? — Лив обернулась через плечо, сжимая кружку с остывшим чаем.       — Я рада, что ты приехала. Правда. — Джесси улыбнулась уставшей, сонной, но искренней улыбкой. — И Фил будет рад. Я знаю.       Она ушла, тихо прикрыв дверь.       Ливия осталась одна.       Она стояла посреди комнаты, сжимая в руках кружку Фила, и смотрела, как дождь рисует мокрые дорожки на стекле. В комнате пахло им — чуть-чуть, едва уловимо. Возможно, ей только казалось.       Он думал обо мне.       Ливия провела пальцем по ободку кружки. Там, где был скол.       — Наконец-то можно хоть немного расслабиться, — пробормотала она себе под нос.       Комната обступила ее сразу — темная, тесная, мужская. Стены здесь были не кремовыми, как в остальном доме, а какими-то... выцветшими. Будто их много лет не трогали, не красили, не заботились о них. По углам — плакаты. Рок-группы с черепами, старые фильмы с крутыми парнями в кожаных куртках. Один плакат криво отклеился, уголок торчит, и это почему-то показалось Ливии самым честным во всей комнате.       Здесь живет тот, кто не старается понравиться.       На полу валялись гитарные чехлы — два, один раскрытый, внутри бархатная вытертая обивка. Рядом рюкзаки. Обычные, походные, с потертыми лямками. Ливия представила, как Фил собирает их — быстро, неаккуратно, кидая вещи как попало. Потому что всегда спешит. Потому что жизнь слишком коротка, чтобы складывать носки по цветам.       В углу стопка книг. Не коллекция, не гордость — просто стопка. Корешки разные, темы разные. Детектив. Фантастика. Какая-то старая энциклопедия. Фил явно брал то, что попадалось под руку, когда не спалось или когда дождь за окном заставлял остаться дома.       Она шагнула к столу.       Здесь было аккуратнее. Странно, но факт — на столе порядок. Блокнот, закрытый, с ручкой сверху. Ливия провела пальцем по обложке. Не открыла. Не сейчас. Рядом мелочи — камешек с дырочкой, старая монета, билет на какой-то концерт, пожелтевший от времени. Сувениры. Те, что имеют значение. Те, что не выкидывают при переездах.       Она повернулась к кровати.       Заправлена. Новые простыни — Джесси постаралась, свежие, пахнут кондиционером. В ногах аккуратно сложен плед. Клетчатый, похожий на тот, что в гостиной. Словно кто-то, или сам Фил, знает, что уют нужен. Что даже бунтари иногда мерзнут. Что даже те, кто носит кожаные куртки и слушает громкую музыку, хотят закутаться во что-то мягкое и ни о чем не думать.       — Он заботливый, — поняла Ливия. — Прячет это, но не умеет прятать до конца.       На полке несколько фотографий. Друзья. Много друзей. Кто-то обнимает его за шею, кто-то дурачится, кто-то просто сидит на крыльце с банкой пива. Ливия вглядывалась в лица, ища что-то. Зависть? Тоску? Понимание, что у нее никогда не было таких фотографий?       И вдруг заметила.       Маленькая фигурка. В углу полки, почти незаметная. Керамический кот. Толстый, с поднятой лапкой. Нелепый. Домашний. Потертый.       Ливия взяла его в свободную руку, все еще сжимая кружку другой.       Кот был теплым. Глупо, но ей показалось — теплым.       — Это ты, Фил? — пробормотала она себе под нос. — Бунтарь, дамский угодник, громкий и шумный, а в углу комнаты, в пыли, прячешь керамического кота?       Она поставила фигурку на место. Аккуратно. Точно так, как стояла.       Перепроверила, что окно закрыто. Потом подошла к кровати, села на край. Пружины скрипнули. Ливия поставила кружку на тумбочку, рядом с будильником, который показывал неправильное время.       Я в его комнате. Я сплю на его постели. Я пью из его кружки.       Он думал обо мне. Он спрашивал, есть ли у меня кто-то.       Где-то в коридоре скрипнула половица — Джесси, наверное, пошла в ванную. За стеной тикали часы. В доме пахло домом — тем, чего у нее никогда не было.       Она легла на спину, уставилась в потолок. Там, наверху, была трещина — тонкая, извилистая. Как линия в лабиринте.       — Я нашла вход, — прошептала Ливия. — Теперь главное не заблудиться.       Она накрылась пледом — клетчатым, пахнущим чужим кондиционером, чужим домом, чужой жизнью — и закрыла глаза.

      POV Тень

      Я наблюдаю.       Это самое главное — уметь ждать и смотреть. Люди думают, что опасность — это когда на них смотрят в упор, когда чьи-то глаза горят в темноте, когда шаги звучат слишком близко. Глупые. Настоящая опасность — это когда ты не знаешь, что за тобой следят. Когда взгляд — просто дуновение ветра на затылке, которое можно списать на сквозняк.       Я смотрю уже давно.       Она не знает. Никто не знает. Никто не узнает.       Никто никогда не замечает.       Блокнот. Лабиринты. Линии. Петли. Тупики.       Интересно, она догадывается, что каждый новый поворот приближает меня к моей цели?       Джесси. Рыжая, шумная, открытая. Джесси — та, кого легко читать. Она вся нараспашку, как дом с открытыми дверями. Ни запоров, ни тайников. Я могу войти туда в любой момент.       Пожар был рискованным шагом.       Подготовка была очень долгой и нельзя было предугадать, успеет ли Джесси прийти на помощь.       Тлеющая проводка пахла стариной и какой-то странной, едва уловимой победой.       Я слежу за каждым шагом.       Гостиная с несколькими пледами и цветами, у которых есть имена.       Странно, но по-своему мило. Это не раздражает. Это заставляет запоминать чуть больше деталей, чем я рассчитываю.       Привыкай, Ливия.       Я стою в углу комнаты. Смотрю на нее. На ее лицо во сне. Она сейчас уязвима как никогда. Один шаг — и я могу дотронуться до нее. Одно движение — и она проснется. Увидит меня. Удивится. Закричит.       Я не делаю шага.       Не сейчас.       Скоро.       Ночь тянется медленно. Я слышу дыхание.       Я знаю эти сны. Лабиринты. Бесконечные коридоры без выхода. Стены, которые движутся. Тени, которые дышат в затылок.       Они в моем лабиринте. Они думают, что видят выход. Они думают, что знают правду.       Они не знают, что лабиринт идеально выстроен.       Что я — единственный выход.       Что я жду идеального момента.