Лабиринт для двоих

      Ливия открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок.       Странное чувство. Она не помнила, когда в последний раз просыпалась вот так спокойно. Без рывка, без учащенного сердцебиения, без липкого страха, который сворачивается под ребрами, как змея. Обычно пробуждение было битвой. Сначала понять, где она. Потом вспомнить, кто она. Потом убедиться, что в комнате никого нет.       Сегодня не пришлось.       Она знала, где находится. Помнила вчерашний вечер — чай, разговоры, кружку с облупившимся логотипом. Помнила, как уснула под запах чужого кондиционера и тихое дыхание дома, в котором жили по-настоящему.       — Странно, — пробормотала Ливия в полудреме, осторожно садясь на кровати. — Я что, правда выспалась?       Плед сполз с плеч, позволяя холодному воздуху комнату пробираться под тонкий свитер Ливии, который она так и не удосужилась снять вчерашним вечером.       Утро было серым, но без дождя — за окном висела плотная облачность, сквозь которую пробивался ровный, спокойный свет. Ливия зевнула, потянулась, повела плечами...       И замерла.       Окно.       Она смотрела на него несколько секунд, прежде чем мозг обработал картинку. Рама. Стекло. Ручка в среднем положении. И щель — тонкая, с палец толщиной, между створкой и подоконником.       Я же закрывала его вчера.       Ливия нахмурилась, пытаясь вспомнить. Вчера, перед тем как лечь, она подходила к окну. Точно подходила. Проверяла, как проверяет всегда, везде, каждую ночь. Ручка была повернута вниз, до упора. Она помнила это движение — ладонь на холодном металле, поворот, щелчок.       Щелчок был.       А теперь окно приоткрыто.       Ливия медленно поднялась с кровати. Босые ноги ступили на пол — деревянный, чуть шершавый, с половицами, которые скрипели вчера, когда она ходила по комнате. Сейчас они молчали. Она сделала три шага к окну, чувствуя, как воздух холодит кожу.       Ручка в среднем положении.       Она дотронулась до металла — холодный, утренний. Повернула до щелчка. Закрыла. И только потом позволила себе выдохнуть.       Сквозняк? Может, я плохо закрыла? Может, Джесси заходила проветрить?       Но Джесси не заходила. Ливия знала это так же точно, как знала, что у нее глаза разного цвета. Она всегда просыпается, если кто-то ходит рядом. Дышит рядом. Существует рядом.       Сегодня не проснулась.       Мысль была неприятной. Ливия отогнала ее, заставила себя отвернуться от окна и посмотреть на комнату при дневном свете.       Сейчас она была другой.       Вчера вечером комната казалась темной, слишком мужской, чуть хаотичной. Сейчас, в сером утреннем освещении, проступали детали, которых Ливия не заметила с первого раза.       Она подошла к столу. Вчера ее внимание привлек блокнот и мелочи — камешек, монета, билет. Сейчас она увидела то, что лежало чуть дальше, почти у стены.       Альбом для рисования.       Обычный, в плотной обложке, с выцветшими уголками. Ливия провела пальцем по краю — страницы были неровными, будто их много раз перелистывали. Она открыла.       И замерла.       Рисунки. Много рисунков. Не профессиональные иллюстрации, а скорее наброски, которые делают, когда руки не заняты, а голова работает о чем-то своем. Люди в кафе. Профиль девушки за стойкой. Чья-то спина. Кот, свернувшийся клубком. И снова люди — схематичные, быстрые, но живые.       Ливия перелистывала страницу за страницей, чувствуя, как внутри разрастается что-то большое и теплое.       Он рисует.       И не просто рисует, а замечает. Ловит моменты, которые другие пропускают. Наклон головы, жест руки, свет, падающий на лицо. Это умеют только те, кто замечает.       Как и я.       Ливия закрыла альбом. Поставила точно на то место, где он лежал. И только потом заметила коробку. Маленькую коробку с выдвижной крышкой. Старое дерево с потемневшим от времени лаком и потертостями по углам.       Ливия открыла.       Пазл.       Не настоящий, не собранный. Маленькие деревянные кусочки, беспорядочно перемешанные. Головоломка на логику — такие продают в сувенирных лавках, чтобы убивать время в дороге. Ливия высыпала несколько кусочков на ладонь. Они приятно холодили кожу. Тяжелые, гладкие, с четкими гранями.       Она ссыпала кусочки обратно. Закрыла коробку. Поставила на место. Все стоит точно так, как и должно.       Комната дышала им. Каждой мелочью. Каждой забытой вещью. И Ливия вдруг поймала себя на мысли, что знает о Филе Хокинсе больше, чем знала о ком-либо за последние годы.       Громкий. Шумный. Упрямый. Бабник.       Рисует людей. Собирает пазлы в дороге. Хранит керамического кота.       Думал обо мне.       Она снова посмотрела на окно. Закрытое. Ручка внизу.       — Мне показалось, — сказала она себе. — Ночью показалось. От усталости.       Она почти поверила.       Почти.       Из коридора донесся запах кофе и что-то сладко-съедобного. Джесси уже не спала. Ливия прислушалась к себе — голод был, но не острый, скорее приятный, утренний.       Она оделась быстро в чудом уцелевшие после пожара джинсы и пропахший дымом тонкий свитер. Волосы собрала в привычный низкий хвост.       Ливия вышла из комнаты и сразу утонула в запахах.       Кофе — крепкий, горьковатый, настоящий. И что-то еще. Сладкое. Мучное. То, от чего у нормальных людей текут слюнки, а у нее почему-то сжалось внутри.       Она прошла на кухню и замерла в проеме.       Джесси стояла у плиты в растянутых спортивных штанах и огромной футболке с дурацкой мультяшной коровой. Рыжие волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. В одной руке она держала лопатку, другой ловко подбрасывала что-то на сковороде.       Блинчики.       Стопка уже готовых золотистых кружевных блинчиков возвышалась на тарелке рядом с плитой. Масло блестело на верхнем, медленно стекая по краям. Рядом стояли плошки с вареньем — вишневым, клубничным, еще каким-то, темным, почти черным.       — О, проснулась! — Джесси обернулась, сияя улыбкой, от которой хотелось либо улыбнуться в ответ, либо прищуриться, проверяя подвох. — Садись, сейчас последний будет готов. Я тут разошлась что-то, давно не готовила.       Ливия послушно села за барную стойку, наблюдая, как Джесси ловко переворачивает блинчик. Движения были отработанными, спокойными, почти медитативными.       Она часто это делала. Она готовила для Фила.       — Кофе будешь? — спросила Джесси, кивая на турку. — Я заварила нормальный, не растворимый. Фил приучил, он у нас кофеман еще тот.       — Буду.       Джесси поставила перед ней чашку — белую, с логотипом бара «Аврора». Налила кофе. Рядом приземлилась тарелка с двумя блинчиками, политыми сметаной.       — Ешь давай, а то остынут.       Ливия посмотрела на тарелку. Потом на Джесси.       Джесси налила себе кофе в свою чашку с лисой и села напротив. Сделала глоток. Откинулась на стуле, довольно жмурясь:       — Красота, — выдохнула она. — Утро, кофе, тишина. Давно у меня такого не было. Ты ночью не замерзла? Я приоткрыла окно, чтобы проветрить.       Это была Джесси. А я не проснулась.       Ливия смотрела, как пальцы Джесси обхватывают чашку. Тонкие, с коротко стрижеными ногтями, без колец. Простые руки. Спокойные. Теплые.       — Ты не будешь есть? — спросила Ливия ровным голосом. Слишком ровным.       Джесси мотнула головой, допивая кофе:       — Не-а, я только кофе с утра. Привычка. Организм не просыпается без кофеина, а еда... ну, еда потом.       — Когда потом?       — Ну... — Джесси пожала плечами. — В обед. Или когда проголодаюсь. Не люблю с утра завтракать, тяжело как-то.       Она потянулась к турке, чтобы налить еще.       — Ешь.       Слово упало в тишину кухни, как камень в стоячую воду.       Джесси замерла с туркой в руке:       — Что?       — Ешь, — повторила Ливия. Голос стал жестче. В нем появилось что-то, чего не было раньше — металлическая нотка, почти приказ. — Ты вчера почти не ела. Я видела. Сегодня с утра только кофе. Это ненормально.       Джесси моргнула, явно не понимая, что происходит.       — Лив, я всегда так завтракаю, я же говорю...       — Я сказала, что тебе нужно поесть.       Ливия подалась вперед. Ее пальцы сжались в кулаки на столешнице. Глаза — один карий, один зеленый — смотрели на Джесси с такой интенсивностью, что та невольно отшатнулась.       — Лив, ты чего? — Голос Джесси дрогнул. — Я... ну, если ты так переживаешь, я могу съесть один, но...       — Ты должна есть!       Голос Ливии сорвался. И в этом срыве вдруг проступило что-то другое — не гнев, не контроль. Отчаяние. Страх. Что-то такое древнее и глубокое, что Джесси, кажется, даже испугалась сильнее.       — Ты должна заботиться о себе, — продолжила Ливия, и теперь слова вырывались рывками, будто их выдавливали изнутри. — Ты должна есть, спать, дышать! Ты не можешь просто пить кофе и думать, что все будет хорошо. Не будет! Ничего не будет, если ты себя убьешь! Если ты исчезнешь. Если ты...       Она осеклась.       Резко. Будто наткнулась на стену.       Тишина повисла в кухне, густая и липкая, как то самое варенье в плошках. Джесси смотрела на нее широко открытыми глазами, прижимая пустую чашку к груди, как щит.       — Лив... — прошептала она. — Ты плачешь?       Ливия поднесла руку к лицу. Пальцы коснулись щеки и стали мокрыми.       Что?       Она не плакала. Она не умела плакать. Это было не про нее. Слезы для слабых, для тех, кто позволяет себе чувствовать. А она не позволяла. Никогда.       Но пальцы были мокрыми.       — Я... — Ливия сглотнула. — Прости. Я не хотела...       Она отвернулась, уставилась в окно. За стеклом было серое утро, мокрые ветки, чья-то кошка, перебегающая дорогу. Нормальный мир. В котором нормальные люди не срываются на подругах из-за блинчиков.       — Лив, — Джесси встала и подошла к Ливии, чтобы почти невесомыми движениями погладить плечо Лив и постараться успокоить ее. — Все в порядке. Правда.       — Не в порядке. — Голос Ливии звучал глухо. — Я не должна была на тебя кричать. Просто... я...       Она замолчала, подбирая слова.       Что я могу ей сказать? Что я не выношу, когда люди не едят? Что для меня еда — это контроль? Что я считаю каждую съеденную калорию, каждую ложку, каждый кусок, потому что если я потеряю контроль над этим, то потеряю контроль над всем? Что я смотрю на нее и вижу себя — ту, которая годами пила только кофе, пока не начала падать в обмороки?       — Ты просто волнуешься, — мягко сказала Джесси. — За меня. Это... это мило. Немного пугающе… Ладно, очень пугающе, но все таки мило.       Ливия выдохнула. Сквозь смех. Сквозь слезы, которые все еще текли, хотя она приказывала им остановиться.       — Прости, — повторила она тихо и повернулась к Джесси, заглядывая ей в глаза. — Пожалуйста. Съешь один блинчик. Для меня. Просто... сядь и поешь. Пожалуйста.       Джесси смотрела на нее долгую секунду. Потом мягко и почти нежно улыбнулась.       — Ладно. — Она взяла тарелку, положила себе один блинчик. Полила сметаной. Отрезала кусочек. Отправила в рот. — Видишь? Ем. Как послушная девочка.       Ливия выдохнула. Напряжение в плечах чуть отпустило.       — Спасибо.       Они сидели друг напротив друга. Джесси ела блинчик — медленно, но с явным удовольствием. Ливия смотрела на нее и чувствовала, как внутри успокаивается тот зверь, который вдруг вырвался наружу.       — Знаешь, — сказала Джесси, прожевав, — Фил такой же.       — Что? — Ливия уставилась на Джесси в ожидании следующей фразы.       — Фил. Он тоже вечно пилит меня из-за еды. — Джесси усмехнулась, но в глазах мелькнула тоска. — «Джесс, ты опять кофе пьешь на голодный желудок», «Джесси, ты поела?», «Джессика, если я узнаю, что ты пропускаешь обед, я приеду и лично накормлю, чтобы тебе было стыдно перед Ричи!». — Она покачала головой. — Доставал так же. Только без слез.       Ливия опустила глаза.       — Я не хотела...       — Я знаю. — Джесси накрыла ее руку своей. — Я все понимаю. Ты волнуешься. Ты хочешь, чтобы все были в порядке. Это нормально.       Ненормально. Во мне ничего нормального нет.       Они ели молча какое-то время. Джесси доела блинчик и, поколебавшись, взяла второй. Ливия внутренне выдохнула, но виду не подала.       — Спасибо, — тихо сказала Ливия.       — Держу рецепт в секрете, — подмигнула Джесси. — Бабушкин. Фил тоже его никому не говорит, хотя у него вечно девушки выспрашивают.       — У него много девушек?       — Было. — Джесси пожала плечами. — До всего этого. Он не то чтобы коллекционировал, просто... не мог найти ту, с которой хотелось бы остаться. — Она помолчала. — А потом появилась ты.       Ливия замерла с вилкой в руке.       — Я не...       — Я знаю, знаю. — Джесси подняла руки, сдаваясь. — Вы просто переписывались. Но для Фила это уже много. Он вообще с людьми сближается тяжело, а в телефоне тем более. А тут сам написал, сам спрашивал... — Она вздохнула. — Ладно, проехали.       Ливия кивнула, но внутри что-то царапнуло.       Для Фила это уже много.       — Джесси, — сказала она, меняя тему. — Нам нужно поговорить о Ханне.       Джесси сразу изменилась в лице. Улыбка сползла, плечи напряглись.       — Я знаю. — Она отодвинула пустую тарелку. — У меня все еще нет идей, кроме Человека без лица. Джейк тебе не писал?       — Нет. После видео Лили совсем тишина, — Ливия мотнула головой, словно сбрасывая напряжение.       — Она что-то знала. Я уверена. Люди просто так не исчезают. — Джесси закусила губу. — Или была в чем-то замешана.       Ливия кивнула. Логично.       — А Фил? Он что-то говорил про нее? До того, как...       — Говорил, что она ветренная. Что приходит в бар, сидит в самом центре и флиртует со всеми парнями назло Томасу. Уж не знаю, правда это или нет. Я не стала устраивать ему допросы, в отличие от Клео.       — А кто еще мог видеть?       — Не знаю. — Джесси покачала головой. — Я всех опросила, кого могла. Миссис Салли говорила, что Ханна стала какой-то отстраненной. А Клео... она говорит, что Ханна боялась кого-то. Но не говорила кого.       Ливия слушала внимательно, впитывая каждое слово. В голове уже выстраивалась схема. Лабиринт. Повороты. Тупики.       — Ты веришь, что Фил не виноват? — спросила Ливия прямо.       Джесси посмотрела на нее. Глаза были ясными, чистыми, без тени сомнения.       — Верю. Он мой брат. И он не убийца и не похититель. Он, может, идиот иногда, и с девушками у него все сложно, но похитить? Нет. Никогда.       Ливия кивнула:       — Хорошо. Тогда мы будем продолжать искать.       Джесси выдохнула. Напряжение чуть отпустило плечи.       — С чего начнем?       — С начала. — Ливия отодвинула тарелку, взяла телефон. — С того, кто мог видеть Ханну в последний раз. С того, кто мог хотеть, чтобы Фил сел в тюрьму. Не думаю, что Фила посадили по какой-то другой причине.       — Ты думаешь, это подстава?       — Я думаю, — Ливия помолчала, подбирая слова, — что в маленьких городах всегда есть тайны. И всегда есть люди, которые готовы на все, чтобы их сохранить.       Джесси смотрела на нее с новым выражением — смесь уважения и легкого страха.       — Ты говоришь так, будто уже сталкивалась.       — Сталкивалась, — сказала Ливия с улыбкой без тепла. Только чуть приподнятые уголки губ.       — Ладно, — Джесси хлопнула ладонями по столу, поднимаясь. — Тогда нам нужно больше информации. Нужно кое-куда съездить.       — Я с тобой.       — Ты уверена? Ты только приехала, может, отдохнешь?       Ливия покачала головой:       — Я не для отдыха приехала.       — Тогда собирайся. Через час выезжаем.       Она ушла в свою комнату переодеваться, оставив Ливию одну на кухне.       Ливия сидела, обхватив руками чашку с остывшим кофе, и смотрела в окно. За стеклом серое утро Дасквуда жило своей жизнью — кошка убежала, ветки качались, где-то залаяла собака.       Куда мы поедем?       Ответов не было.       Но они появятся.       Они всегда появляются, если знать, где искать.       Ливия поднялась из-за стола, унося пустые тарелки к раковине. Из комнаты Джесси доносились приглушенные звуки — шуршание одежды, стук ящиков, тихое напевание.       Ливия открыла кран, сполоснула посуду, поставила в сушилку. Руки делали все автоматически, пока мозг переваривал утреннее — свой срыв, слезы, разговор о Ханне. Странное чувство. Будто она разделась при всех, а теперь пыталась прикрыться, но руки не слушались.       — Больше так нельзя, — приказала она себе. — Контроль. Только контроль.       Джесси вышла из комнаты уже в джинсах и легкой кофте, волосы распустила, на лице — легкий макияж. Собралась.       — О, ты уже помыла? — удивилась она, глядя на пустые тарелки. — Не надо было, я бы потом...       — Привычка, — отрезала Ливия, вытирая руки о джинсы. И замерла.       Джесси смотрела на нее, и в глазах читался вопрос. Ливия проследила за ее взглядом и поняла: вчерашний легкий свитер, в котором она спала, явно не первой свежести. И переодеться не во что.       — Джесси, — сказала Ливия, чувствуя, как внутри поднимается глухая волна неловкости. — У меня проблема.       — Какая?       — Вещи. Они все... — Она повела плечом, будто это могло заменить слова.       Джесси поняла сразу. Глаза округлились, рот приоткрылся.       — О боже. Лив, я дура. Твои вещи! Они же сгорели! В мотеле! А я тут с блинчиками...       — Ничего страшного, — перебила Ливия, потому что паника Джесси была заразительной, а ей сейчас меньше всего нужна была чужая паника. — Мне бы только зубную щетку. И что-нибудь... переодеться. На пару дней. Я потом куплю.       Джесси уже метнулась в ванную, на ходу бросая:       — Зубная щетка есть, конечно.       Она вынырнула из ванной с розовой зубной щеткой в целлофане, протянула Ливии.       — Держи. Паста там, в шкафчике. И всякие уходовые. И крем для лица. Косметику я тебе тоже дам, если нужно.       — Спасибо.       Ливия взяла щетку, сжала в пальцах. Розовая. Дурацкая. Почему-то от этого захотелось улыбнуться.       — А с одеждой... — Джесси замялась, переступила с ноги на ногу. — Тут такая тема. Я бы дала свою, но мы с тобой... ну, совсем разные.       Она обвела руками себя и Ливию. Джесси была ниже, плотнее, с широкими бедрами и пышной грудью. Ливия — тонкая, почти прозрачная, с острыми локтями и ключицами, которые выпирали даже под футболкой.       — Мои вещи на тебе будут висеть мешком, — продолжила Джесси. — Но вот вещи Фила… — Она усмехнулась и поиграла бровями. — Так что... бери у него. Он не будет против, я знаю. Он вообще щедрый на вещи. Однажды куртку отдал незнакомцу, который замерз на остановке, и даже имени не спросил.       Она говорила легко, без задней мысли, но каждое слово падало в Ливию, как капли расплавленного воска.       Одежда Фила.       — У него полно футболок, — продолжала Джесси, не замечая ее состояния. — Свитера, толстовки и всякое такое. Бери что хочешь. Нижнее белье мы купим сегодня, носки я тебе дам новые. — Она улыбнулась. — Будешь ходить, как в своем.       Ливия кивнула. Глотнула воздуха. Сделала спокойное лицо.       — Хорошо. Спасибо.       — Да не за что! — Джесси махнула рукой. — Я пока сумку соберу. Ты давай, не стесняйся. Беги в душ и одевайся.       Она упорхнула в свою комнату, оставив Ливию одну в коридоре.       Ливия стояла, сжимая розовую зубную щетку, и смотрела на дверь комнаты Фила.       Она сделала шаг. Потом другой. Вошла.       Комната встретила ее тем же запахом — мужским, чуть сладковатым, с нотками дерева и табака. Она уже здесь была, рассматривала, трогала, дышала. Но сейчас все было иначе. Сейчас ей предстояло не просто смотреть. Сейчас ей предстояло взять.       Ливия подошла к шкафу. Старый, деревянный, с поцарапанными дверцами. Открыла.       Внутри пахло им. Сильнее, чем в комнате. Концентрат. Ливия вдохнула и задержала дыхание, боясь, что если выдохнет, то потеряет что-то важное.       Футболки висели аккуратными стопками. Черные, серые, пара белых, одна темно-синяя. Потертые, с выцветшими принтами. Ливия провела пальцем по ближайшей — мягкая, как объятия. Ткань, помнящая его тело.       Я буду в ней ходить.       Мысль ударила под дых.       Ливия замерла, прижимая футболку к груди, и почувствовала, как внутри что-то дрожит. Не страх. Не тревога. Что-то другое. То, чему она не знала названия. То, от чего хотелось или закричать, или спрятаться, или зарыться лицом в эту ткань и дышать, дышать, дышать...       Ливия выдохнула.       В ванной Фила она заперлась, включила воду, села на край ванны и позволила себе минуту. Всего минуту. Прижимала футболку к лицу и дышала. Глубоко. Рвано. Так, будто выныривала после долгого пребывания под водой.       Его одежда. На мне.       Она встала, стянула свою одежду и нижнее белье и бросила в угол.       Футболка Фила была явно велика. Рукава закрывали локти, низ доставал почти до колен. Мягкая, вытертая, теплая. И пахнущая им.       Ливия посмотрела на себя в зеркало.       Из запотевшего стекла на нее смотрела незнакомая девушка со знакомыми глазами. Растрепанные волосы. Бледное лицо. Глаза — один карий, один зеленый. И на губах — странная, полубезумная улыбка.       — Все под контролем, — прошептала она своему отражению.       Улыбка стала шире.

***

      Джесси ждала в прихожей, уже с сумкой.       — О, отлично! — всплеснула она руками, увидев Ливию. — Сидит хорошо. Тебе идет.       — Спасибо, — сказала Ливия ровно.       Она поправила футболку — ту самую, серую, с почти стершейся надписью. Кожаный ремень стягивал талию, превращая футболку в нечто вроде платья. Грубые потертые ботинки довершали образ. Ливия взглянула на себя в зеркало в прихожей. Почти нормально. Почти.       Футболка была велика, но сидела идеально. Рукава спускались почти до локтей, и когда Ливия потянулась поправить волосы, край одного рукава съехал вниз.       Джесси замерла и прищурилась, рассматривая руку Ливии.       — Вау, — сказала она тихо. — Что это?       Ливия опустила взгляд.       Татуировка. Лабиринт. Тонкие черные линии, уходящие от локтя вверх, под рукав. Она забыла. Забыла, что рукав короткий. Забыла, что Джесси рядом.       — Это... — начала Ливия. — Это лабиринт.       — Красиво, — перебила Джесси. Она подошла ближе, осторожно взяла Ливию за руку, повернула, разглядывая узор. — Лабиринт? Как те, что ты рисуешь?       — Да.       — Сама придумала?       — Сама.       Джесси провела пальцем по линиям — легко, будто боялась стереть.       — Ты так и не выходишь из своих лабиринтов, да? — спросила она тихо. — Даже на коже.       Ливия не ответила. Просто смотрела, как пальцы Джесси скользят по ее руке.       — Больно было?       — Терпимо.       Джесси кивнула, отпустила руку. И вдруг ее взгляд упал ниже.       Ливия перехватила этот взгляд. И похолодела.       Шрамы.       Тонкие, почти белые линии на бедрах. Старые, некоторые уже почти незаметные, но под ярким утренним светом довольно выделяющиеся. Слишком.       Джесси смотрела на них.       — Лив... — Голос Джесси дрогнул.       — Авария, — сказала Ливия ровно. — Давно. Ничего серьезного.       Так просто и правдоподобно.       Джесси подняла на нее глаза. В них плескалось столько всего — жалость, страх, желание спросить еще. Но она сдержалась. Только кивнула?       — Ладно, — Джесси хлопнула в ладоши, разбивая тишину. — Добавим немного макияжа, а то ты совсем бледная.       Она усадила Ливию на барный стул и достала из сумки косметичку.       — А это обязательно? — Ливия начала было спорить, но тут же замолчала.       Это всего лишь забота. И румяна. Все в порядке.       — Обязательно. — Джесси уже колдовала над ее лицом, растушевывая тональный крем. — Тебе понравится. И ему… Короче, всем понравится.       Кисточка щекотала кожу. Ливия замерла.       — Ему? Всем? — Она перехватила запястья Джесси, отстраняя ее ладони от своего лица. — Джесси, что ты задумала?       Джесси застыла с кисточкой в руке. На ее лице мелькнуло что-то виноватое, хитрое и счастливое одновременно.       — Ничего, — сказала она слишком быстро.       — Джесси.       — Правда.       — Джесси!       — Ладно! — Она выдохнула. — Ладно, я скажу. Но ты только не пугайся и не отказывайся сразу, ладно?       Ливия смотрела на нее, чувствуя, как внутри закручивается тугая пружина.       — Мы едем в тюрьму, — выпалила Джесси. — К Филу. Сегодня.       — Что? Куда?       — Он тебя ждет, я знаю, — затараторила Джесси. — Он спрашивал про тебя в прошлый раз, когда я приходила одна. Сказал, что хотел бы увидеть. А ты тут, и я подумала, что...       — Джесси. — Ливия перебила, и голос сел. — Я не могу.       — Почему?       — Я... — Она запнулась. Посмотрела на себя — в чужой футболке, со шрамами на бедрах, с татуировкой лабиринта на руке. — Я так не могу. Я не готова.       — Лив. — Джесси присела перед ней на корточки, взяла за руки. — Ты всегда не готова. Ты всегда прячешься. А он... он хочет тебя увидеть. Живую. Настоящую. Не в телефоне.       — Я не знаю, какая я настоящая.       — Вот и узнаешь. Вместе с ним.       Ливия смотрела в ее глаза и чувствовала, как пружина внутри ослабевает.       — Ты правда думаешь, что ему... что я...       — Да. — Джесси кивнула. — Я правда думаю. Позволь себе спокойствие хоть раз в жизни. Перестань бояться себя и всех вокруг.       Ливия медленно кивнула и Джесси снова взялась за кисточку.

POV Тень

      Окна не открываются сами.       Это первое правило.       Дерево разбухает от влаги. Ручки заедают. Старые рамы скрипят так, будто сопротивляются каждому миллиметру движения. Чтобы открыть такое окно, нужно усилие. Намерение.       Я люблю наблюдать за такими моментами. Маленькие трещины в реальности. Они говорят больше, чем люди.       Иногда важно не то, что произошло. А то, что поселилось после.       Футболка. Интересно.       Хлопок впитывает запахи лучше, чем люди впитывают правду.       Я знаю это.       Футболка Фила на хрупком теле. Закрывает то, что должно быть скрыто ото всех. Но только не от меня. Я всегда буду знать правду.       Контроль — это иллюзия для тех, кто боится признаться в желании.       Окно — проверка.       Футболка — подготовка.       Я действую осторожно.       Медленно.       Правильно.       Нравится, как внутри что-то щелкает, когда я переступаю границу.       Нравится холод под кожей.       Нравится мысль, что никто не замечает.       Они не видят лабиринты.       А он уже растет.

POV Фил

      Ночь была хреновой.       Не то чтобы в тюрьме бывают хорошие ночи, но эта — особенно. Я лежал на спине, пялился в потолок и слушал, как дышит сосед. Ритмично. Спокойно. Срать он хотел на чужие проблемы.       А проблемы были.       Я пошевелился и зашипел сквозь зубы. Ребра отозвались тупой болью, напоминая о вчерашнем. Провел рукой по лицу — губа разбита, скула горит, под глазом наливается тяжелое, горячее. Красавчик, блин.       — Доброе утро, малыш, — прошелестело сверху.       Я открыл глаза.       Надо мной стоял Клык. Кличка, как у долбоеба, но морда подтверждает прозвище. Щербатый рот, маленькие злые глазки, руки как лопаты. За его спиной топтались две шестерки. Вечно трутся рядом.       — Чего тебе? — Я сел, морщась. Каждое движение, как пытка.       — А ты не догадываешься? — Клык оскалился. — Мы вчера не договорили.       — Я ее не обижал. Я вообще ее почти не знал, тупой ты кусок дерьма.       Клык шагнул ближе. От него несло потом, дешевым табаком и прокисшим трехдневным ужином.       — Ты полегче на поворотах, малыш. Тут тебе не бар твой вонючий.       Я поднялся. Ноги держали, хоть и шатало немного после вчерашнего. В глазах все еще плавали красные пятна от удара, но я старался не показывать слабость. Перед Клыком нельзя слабину давать. Сожрет нахуй.       — Я сказал: я ее не трогал.       — А я не верю.       Кулак прилетел неожиданно. Я даже не увидел, сразу почувствовал, как челюсть взорвалась болью. Голова мотнулась, перед глазами поплыло, в ушах зазвенело. Я отшатнулся, врезался спиной в стену, но устоял.       — Будешь еще рыпаться? — Клык подошел ближе, схватил меня за шкирку. Его пальцы впились в шею, сдавили так, что стало трудно дышать. — Будешь доказывать, что ты белый и пушистый?       Злость вспыхнула внутри, горячая, мутная. Я смотрел в его щербатую рожу и видел всех, кто когда-то пытался меня сломать. Отца, который орал по ночам. Учителей, которые говорили, что из меня ничего не выйдет. Копов, которые посадили ни за что.       — Пошел ты, — выплюнул я. — Ты и Ханна твоя. Я ее не трогал, понял?       В его глазах мелькнуло что-то. Удивление? Злость? А потом он улыбнулся. Медленно, противно.       — Смелый, да?       Удар пришелся точно в солнечное сплетение. Я согнулся, хватая ртом воздух. Легкие горели, перед глазами снова поплыло. Меня схватили под руки — шестерки подскочили, держали, не давая упасть. Я дергался, пытался вырваться, но сил не было.       — Водичку попьем? — Клык потащил меня в угол камеры, где была раковина. — Ты че-то бледный, Филипп. Умойся.       Он наклонил мою голову над раковиной. Холодная вода хлынула на лицо, заливая глаза, нос, рот. Я пытался отдышаться, но вода мешала, затекала в горло, я кашлял, дергался, а они держали.       — Держите крепче, — лениво сказал Клык шестеркам.       Это было не самое страшное. Самое страшное было потом.       Клык взял меня за волосы — больно, вырывая с корнем, так что искры из глаз — и со всей дури шарахнул лицом о край раковины.       Я не закричал. Просто не успел. Звук был глухой, мокрый, противный. Что-то хрустнуло — то ли нос, то ли бровь, то ли зубы. Перед глазами взорвался фейерверк. Красные и оранжевые искры.       Теплое потекло по лицу, заливая глаз, рот, капая на робу.       — Ой, а кровь-то, — довольно сказал Клык. — Смотрите, пацаны, фонтанирует как. — Шестерки заржали. Я слышал их смех как сквозь вату. В ушах гудело. — Ну-ка еще разок, для профилактики.       Он снова дернул меня за волосы, поднимая голову. Я видел его лицо — расплывчатое, в красных пятнах, с этой щербатой улыбкой. Видел раковину внизу, белую, с бурыми разводами — моя кровь.       — Иди... ты... — прохрипел я.       Удар был слабее, но голова все равно мотнулась. Я почувствовал, как ноги подкашиваются, как шестерки отпускают меня, и я сползаю по стене на пол. Холодный бетон под спиной. Кафель под рукой. Кровь течет по лицу, капает на пол, смешивается с водой.       — Слабак, — резюмировал Клык откуда-то сверху. — А еще говорят, девок много было. Чего они в тебе нашли?       Я пытался ответить, но из горла вырвался только хрип. Язык не слушался. Глаз заплыл окончательно, второй видел только размытые силуэты.       — Иди нахуй, — повторил я. Голос звучал глухо, через кровь.       — Я пойду. — Клык наклонился ко мне. Его морда приблизилась — я видел каждую щербинку в зубах. — Сразу после тебя.       Он сплюнул под ноги мне и отошел.       Шестерки засмеялись. Я слышал, как их шаги удаляются, как они перешучиваются, довольные.       Я сидел на полу, прижимая руку к лицу, и ждал, когда перестанет кружиться голова. Кровь все текла, заливая глаз, капая на робу. Я чувствовал ее вкус во рту — железо, соль, тепло.       Нормально. Просто очередной день в тюрьме.       — Вставай, Хокинс, — лениво сказал надзиратель, появившийся в дверях. Он даже не посмотрел на кровь. Надоело, наверное. Каждый день одно и то же. Кто-то кого-то бьет, кто-то кого-то режет, кто-то висит на простыне. Ему плевать. — К тебе пришли.       Я поднял голову. Левый глаз почти не открывался — заплыл окончательно. Видел только щелку. Вторым глазом разглядел надзирателя — скучающего, равнодушного.       — Кто?       — Девушка. Сестра твоя. — Надзиратель зевнул. — В комнате свиданий. Давай шевелись, не заставляй ждать.       Я кое-как поднялся. Стена помогла. Руки дрожали, ноги тоже. Голова гудела, в глазах двоилось. Я оперся о стену, перевел дыхание.       Я прошел мимо него. Медленно, стараясь держаться прямо, хотя каждое движение отдавалось болью. Остановился.       — Я вернусь, — тихо сказал я Клыку. — И мы продолжим.       — Жду, — оскалился. — Жду с нетерпением, Филипп. Расскажешь мне поподробнее про свою сестренку. Хочу познакомиться с ней поближе.       — Еще одно слово про Джесси, и я отрежу твоя вялый член с помощью пары зубочисток и ржавой проволоки.       Я вышел в коридор, сжимая руки в кулаках.       Там было светло. Слишком светло. Я щурился, морщился, чувствовал, как кровь продолжает сочиться из раны. Вытер лицо рукавом — толку мало, только размазал по щеке.       — Живой? — спросил надзиратель равнодушно, закрывая дверь камеры.       — А похоже?       — Похоже, что нет. Но идешь — значит, живой.       Мы прошли по длинному коридору, мимо других камер, мимо других глаз. Кто-то свистнул, кто-то заржал, увидев мое разукрашенное лицо. Я старался держаться прямо, хотя каждое движение отдавалось болью. Ребра, лицо, спина — все горело.       — Бровь бы заклеил, — буркнул надзиратель. — А то напугаешь девушку.       — Пусть видит, — ответил я. — Не в первый раз же.       — Не в первый? Разве? Я думал, она тут не была.       Что?       У дверей комнаты свиданий надзиратель остановился:       — Пятнадцать минут. Не болтай лишнего.       Дверь открылась, и я вошел в комнату свиданий.       Каждое движение — пытка. Ребра горели огнем, спина ныла, лицо пульсировало так, будто под кожей работал отбойный молоток. Я знал, как выгляжу.       И все равно вошел и сразу нашел глазами Джесси. Рыжая макушка, мокрые глаза. Она всегда плачет, когда видит меня в таком состоянии. Я махнул ей — мол, все норм, сестренка, не парься. Когда-нибудь им надоест меня избивать.       А потом перевел взгляд на ту, что сидела рядом.       И выпал в осадок.       Ливия.       В смысле — Ливия? Та самая Ливия, с которой я переписывался? Которая жила за сотни километров отсюда? Которая была просто голосом в трубке и буквами на экране?       Она сидела в комнате свиданий. В тюрьме. Напротив меня.       Я моргнул. Потом еще раз.       Не исчезла.       Она настоящая.       — Ни хрена себе, — выдохнул я вслух.       Кажется, слишком громко. Джесси дернулась, Ливия тоже. А я просто стоял и смотрел, забыв, что надо двигаться.       — Фил, — позвала Джесси. — Ты чего застыл?       Я мотнул головой — и зашипел от боли. Шея отозвалась резью.       — Я... — Голос сел. Пришлось откашляться. — Вы чего тут делаете?       Подошел к перегородке. Сел. Сложил руки в замок перед собой. Все на автомате, потому что мозг отказывался переваривать.       — Привет, — сказал я, смотря на Лив. Получилось хрипло и тупо. — Ты... ты здесь.       — Я здесь, — ответила она.       Голос был таким же, как в телефоне. Тихим, чуть хрипловатым. Но сейчас он звучал по-другому. Ближе. Настоящее.       Она настоящая.       Я смотрел на нее и не знал, что говорить.       Она была... другая. Не такая, как на фото. На фото она казалась спокойной, собранной, почти холодной. А здесь, вживую — живая. С огромными глазами, которые смотрели на меня с таким выражением, что я не мог понять. Испуг? Удивление? Жалость?       Глаза. Разные. Один карий, темный. Другой зеленый, светлый. На фото этого не видно было вообще. А здесь — смотри не хочу.       Любуйся…       Я любовался.       Она отвела взгляд первая.       — Ты в порядке? — спросила, глядя куда-то в район моей разбитой брови.       — А? — Я коснулся лица. Палец наткнулся на запекшуюся кровь. — А, это. Нормально. Тюремные разборки.       Повисла пауза. Неловкая, тягучая.       — Джесси, — позвал я, не оборачиваясь. — Ты чего молчишь?       — Я вообще глухая, — буркнула Джесси, вставая со стула. — Разговаривайте.       Джесси отошла куда-то к стене.       Я фыркнул. Посмотрел на Ливию. Она сидела, сжавшись, и крутила на пальце кольцо — маленькая кошачья лапка.       — Ты в моей футболке, — вдруг сказал я.       Она опустила глаза, будто только сейчас заметила.       — Джесси дала. Сказала, можно. Что ты не будешь против.       — Можно, конечно. — Я потер затылок. — Я просто... не ожидал.       — Я тоже не ожидала.       — В смысле?       — Что я здесь. — Она подняла глаза. — Джесси привезла. Сказала, сюрприз.       Я перевел взгляд на сестру. Та делала вид, что изучает плакат на стене, но уши горели.       — Джессика, — позвал я. — Ты охренела?       — А что? — Она обернулась. — Я подумала, будет круто, если вы увидитесь.       — Нельзя было предупредить?       — А ты бы согласился? — Джесси не стала дожидаться моего ответа и снова повернулась к старым плакатам про правду и чистую совесть.       Я открыл рот. Закрыл.       Она права. Я бы не согласился. Потому что не хотел, чтобы она видела меня таким. В робе. С разбитым лицом. В этом гребаном месте.       Я вздохнул. Провел рукой по лицу и тут же пожалел. Бровь снова защипало.       — Ладно, — сказал я. — Раз уж ты здесь... Как ты вообще? Как добралась?       — Автобусом, — ответила Ливия. — Нормально.       — А вещи? Ты надолго?       — Вещи... сгорели, — замялась Ливия, отводя взгляд в сторону Джесси.       — В смысле сгорели?       — В мотеле, — Ливия пожала плечами и снова посмотрела на меня. Боже, эти глаза… — Пожар был.       Я переваривал информацию секунд пять.       — Пожар? — переспросил я тупо. — В мотеле? Ты там жила?       — Спала. А потом... ну, пожар. Я в душе была в это время.       Я повернулся к Джесси. Та уже не делала вид, что читает плакат. Смотрела на нас с виноватым лицом.       — Джесси, твою мать, — сказал я тихо. — Ты ничего не рассказывала.       — Не хотела, чтобы ты волновался.       — Не волновался? Она чуть не сгорела!       — Джесси вытащила., — встряла Ливия.       Я перевел взгляд на нее. На ее спокойное лицо. На футболку — мою футболку, в которой она сидела. На руки, которые все еще крутили кольцо.       — Ты в порядке? — спросил я.       — Да.       — Точно?       — Точно.       Я смотрел на нее и чувствовал себя полным идиотом. Она приехала в этот город. Поселилась в мотеле. Пережила пожар. А я ничего не знал. Сидел тут, в своей камере, и понятия не имел.       — Фил, — позвала она тихо. — Ты чего?       — Я... — Я мотнул головой. — Не знаю. Странно все это.       — Что именно?       — Ты. Здесь. — Я обвел рукой комнату. — В этом месте. В моей футболке. После пожара. Я просто... не ожидал.       — Я тоже не ожидала, — она кивнула, закусив губу.       Твою мать.       Пауза. Снова неловкая. Я смотрел на нее и не знал, что говорить. В переписке было проще. Там я мог подумать, прежде чем написать. А здесь — сиди и пялься, как идиот.       — А почему она? — Я кивнул на футболку. — Почему ты взяла именно эту?       — Джесси сказала, что я могу брать любую. — Ливия повела плечом. — Эта первой попалась.       — Носи, — сказал я. — У меня там еще есть.       — Знаю.       — Знаешь?       — Ну… — Ливия замялась, потирая шею. — Я ночевала в твоей комнате.       — И что видела?       — Кота. Керамического. На полке.       Я усмехнулся. И скривился от боли — губа снова треснула.       — Бабушкин, — сказал я. — Он со мной с детства.       — Он милый.       Мы посмотрели друг на друга. И вдобавок ко всему — она чуть улыбнулась.       Я выдохнул. Напряжение чуть отпустило.       — Слушай, — сказал я. — Я не знаю, о чем с тобой говорить. В переписке было проще. А тут... ты смотришь на меня, а я как идиот…       — Ты не идиот.       — Ну да, просто так сложились обстоятельства.       Она посмотрела на мое лицо. Дольше, чем надо. Я поежился под этим взглядом.       — Больно? — спросила.       — Бывало хуже.       — Не ври.       — Не вру. — Я помолчал. — Ладно, вру. Но терпимо.       Она кивнула. Пальцы все еще крутили кольцо.       — А это что? — спросил я, кивая на ее руку.       — Татуировка.       — Вижу. Лабиринт.       — Лабиринт.       Я присмотрелся. Тонкие черные линии, уходящие вверх под рукав. Запутанные, сложные.       — Как те, что ты рисуешь?       — Да.       — Красиво, — сказал я. И сам удивился — правда красиво. — Больно было?       — Бывало хуже.       — Бывало хуже, — повторил я после легкой усмешки.       Снова пауза. Но уже не такая неловкая. Просто... тишина.       — Лив, — позвал я.       — М?       — Спасибо, что приехала. Я правда не ожидал, но... спасибо.       — Я рада, что приехала, — сказала тихо.       И я почему-то поверил.       Сзади кашлянула Джесси.       — Ребят, там время...       — Знаю, — перебил я. Посмотрел на Ливию. — Ты приедешь еще?       — Если пустят.       — Я попрошу Джесси, чтоб записала тебя. — Я поднялся, морщась. — Ты там береги себя. Ладно?       — Ладно.       — И не лезь никуда.       — Постараюсь.       — Не старайся. Делай.       Она кивнула.       Я прижал руку к стеклу. Она сделала то же самое.       Наши ладони были так близко и так далеко одновременно.       — Скоро, — сказал я одними губами.       — Я буду ждать, — ответила она.       Меня увели.       В коридоре я шел и пытался осознать, что сейчас произошло. Она была здесь. В моей футболке. С разными глазами. И с лабиринтом на руке.       И я не знал, что с этим делать.       Но внутри, где-то под ребрами, которые сегодня так болели, вдруг стало тепло.       Ночью не спалось.       Клык устроил мне показательный разнос перед своими шестерками, так что в моей крови была стена, раковина и моя подушка. Но мне было так насрать.       Я лежал на спине, глядя в потолок, и прокручивал в голове сегодняшний день. Снова и снова. Как вошла. Как села. Как смотрела на меня своими разными глазами.       Бред какой-то. Я даже не знаю ее толком. Ну, переписывались. Ну, пару раз созванивались. А она взяла и приехала. В другой город. В тюрьму. Ко мне.       Я провел рукой по лицу и зашипел. Бровь снова дернуло.       Но мысли сразу вернулись к ней.       Она сидела в моей футболке. В той самой, старой, с дурацкой группой, которую я слушал, когда мне было шестнадцать и казалось, что весь мир против меня.       И вот эта футболка на ней.       Сидела мешком, конечно. Она же мелкая, худенькая, ключицы торчат. Я заметил, как она подвязала ее ремнем, чтобы не болталась. Получилось смешно. И мило.       Мило.       Я поймал себя на этом слове и чуть не засмеялся вслух. Фил Хокинс, бабник и тусовщик, думает про девушку слово «мило». С ума сойти.       Но она правда была милой. Не в смысле «сюси-пуси», а в смысле... настоящей. Она не пыталась казаться кем-то другим. Сидела, сжималась, крутила это свое кольцо с кошачьей лапой, и было видно, что ей страшно неловко. И мне было неловко. Мы оба там сидели, как два дурака, и не знали, о чем говорить.       А говорили о фигне. О футболке. О коте на полке. О татуировке.       Татуировка. Лабиринт. Тонкие черные линии, уходящие под рукав. Я запомнил, как они переплетаются, как петляют. Как у нее на рисунках.       Глаза.       Я снова закрыл свои и представил их. Один — темный, глубокий, почти черный. Другой — светлый, зеленый, с золотыми крапинками. Когда она смотрела на меня, я не знал, на какой смотреть. И смотрел то на один, то на другой, как дурак.       Надеюсь, она не заметила.       Хотя заметила, наверное. Она вообще много замечает. Это видно.       Я перевернулся на бок и зашипел. Ребра отозвались тупой болью. Клык сегодня хорошо поработал. Но даже боль не могла вытеснить из головы ее образ.       Она сказала: «Я буду ждать».       Просто так сказала. Без пафоса, без обещаний. Просто. Как будто это само собой разумеется.       Я не знаю, зачем она это делает. Почему приехала. Почему сидела там, в этой дурацкой комнате, и смотрела на мою разбитую морду. Почему не сбежала сразу.       Может, потому что она тоже одна? В переписке она иногда писала такое... между строк. Что у нее никого нет. Что она привыкла сама. Что не знает, как это — когда кто-то есть.       Я знаю это чувство. Кроме Джесси у меня тоже никого не было.       Ливия другая. Не такая, как все эти девушки, которые клеились ко мне в баре. Не такая, как те, с кем я встречался пару недель и сбегал, потому что становилось скучно. С ней не скучно. С ней... страшно немного.       Я вспомнил, как она прижала ладонь к стеклу. Тонкие пальцы, чуть дрожащие. И я прижал свою. Дурацкое стекло, холодное, противное. Но через него я будто чувствовал ее тепло.       Или мне показалось?       Наверное, показалось.       Но приятно было.       Сосед заворочался, захрапел громче. Я поморщился. Спать все равно не получалось.       Я снова перевернулся на спину, заложил руки за голову и тут же пожалел. Ребра взвыли. Пришлось убрать.       Ладно, фиг с ними.       Я думал о том, какая она. Маленькая. Хрупкая. В моей футболке, как будто это платье. И волосы собраны в хвост, простой, без выкрутасов. Минимум косметики, только бледная кожа и эти глаза.       И шрамы.       Я заметил.       Но спрашивать не буду. Если захочет — расскажет сама.       Я зевнул. Глаза начали слипаться.       Интересно, она сейчас спит? В моей комнате, в моей кровати? Или тоже не спит, как я, и смотрит в потолок?       Наверное, спит. Уже поздно.       А если не спит — о чем думает? Обо мне? Или о своем лабиринте?       Я улыбнулся в темноте. Глупо, конечно. Как пацан, который влюбился в первый раз.       — Спокойной ночи, Лив, — шепнул я в пустоту.       Сосед всхрапнул.       А я закрыл глаза и провалился в сон.       Мне снилась она.       Сидела на берегу озера Блэкуотер в моей футболке, и смотрела на воду. А когда обернулась, улыбнулась. Так тепло и приятно.       — Я ждала тебя.       — Я пришел.

POV Тень

      — Шериф, добрый день. Узнали?       — Узнал. Чем могу помочь?       — Я хочу забрать свое заявление относительно Фила Хокинса. — Я почти победно усмехаюсь, радуясь, что мой план оказался безупречным. — Это не проблема?       — А с чего вдруг такое решение? — Шериф старался скрыть любопытство в голосе, но у него слабо получилось.       — Фил невиновен. Он не имеет никакого отношения к пропаже Ханны. Я признаю свою ошибку.       — У нас были и показания Дэниэла Андерсона, как вы знаете…       — Я в курсе, — перебиваю я жестко и грубо. — Показания Дэна ничтожны и несущественны. Нет смысла держать Фила взаперти.       — Откуда вы?.. — начал было Алан, но я снова одергиваю его мысль. Это уже входит в привычку.       — Не важно, шериф. Просто знаю, — я закрываю глаза от усталости, потирая шею. — Когда Фила выпустят?       — Завтра, — сдается Блумгейт. — Я передам его сестре.       — Спасибо за понимание, — я сбрасываю звонок, не дождавшись ответа шерифа.       Боже, как же это все заебало.       Я потираю затекшую шею уже привычным движением.       Завтра Фила выпустят. Завтра он будет дома.       Завтра все начнется и закончится одновременно.