Тление.

      Дилюк чётко знает, что не имеет права возмущаться и ревновать. Помнит также, что сам отверг Альбериха — колко, бесповоротно и донельзя жестоко. Намеренно бил в слабые точки, желая как можно извращённее разбить тому сердце. Несмотря на это — любуется им невероятно. Сам себе противоречит, но глаз оторвать не может. Следит за изящными тонкими пальцами, оглаживает взглядом подтянутое тело и длинные ноги, задерживается на прекрасном лице. Кэйа собирается на свидание. Одно из тех, что чередой вклиниваются в его график со дня отказа. Рагнвиндра это бесит до дрожи. Он чётко осознаёт, что следует стерпеть и промолчать, но фраза, презрением пропитанная, с языка слетает самостоятельно будто:       — Кому ты вчера в таверне объяснялся в любви?       Мужчина ухмыляется, яркий галстук поправляя и на своё отражение в зеркале засматриваясь. Не вынимая изо рта изрядно помявшейся сигареты, отвечает, в задумчивости брови к переносице сводя:       — В котором часу?       Рагнвиндр глаза закатывает невольно, иронию и притворство в тягучем голосе улавливая. Кэйа брызжет ядом неосознанно. За него говорит обида и уязвлённое самолюбие — эффекты, над которыми так усердно трудился Дилюк, втаптывая в грязь чистые и искренние чувства друга. Сам не знает, зачем тогда повёл себя как мудак. Мог просто отказать, сохраняя достоинство и своё, и Альбериха, но выбрал унижение, отвращением подпитываемое. Помнит, как фальшиво рассмеялся тому в лицо, как за грудки его схватил и кучу грубостей наговорил ни на миг не задумываясь. Действительно ли омерзение испытывал? И к чему — к другу, его гомосексуальности или к самим чувствам, что Кэйа в тот вечер озвучил, напившись вусмерть?       — Не прими за хвастовство, но день был действительно насыщенным, — продолжает играючи, на заминку собеседника внимания не обращая. — С утра — милашке Донне.. Ну, знаешь, твоей поклоннице. Ох, как очаровательно смущена она была! — смеётся хрипловато и прерывается, затяжку делая и горький дым в прохладный воздух выдыхая. — Затем одному из рыцарей.. Хоффману, кажется? Напившись, он признался мне в ответ. Бедняга.       Дилюк слушал, сжимая кулаки и игнорируя тупое чувство в груди. Отмечал мысленно — Кэйа так или иначе касался того, что окружало Рагнвиндра в повседневной жизни. Свидания — исключительно в его таверне, приглашённые — его знакомые и частые клиенты, даже столик всегда выбирал поближе к барной стойке. Намеренно?..       Мужчина взгляд переводит на бокал, в пальцах зажатый, от изящного тела глаза наконец отрывая. На спинку кресла откидывается и хмыкает вместо ответа, когда осознаёт, что пауза подзатянулась.       Кэйа от зеркала отходит неохотно, на часы погладывая. Невозмутимо ухмылку на губы натягивает, голову склоняет, на собеседника теперь смотря.       — А что такое, Люк? Ведёшь учёт моих похождений?       — Учёт похождений? Скорее отчаянных попыток заполучить хоть чьё-то внимание.       — Отчаянных? Уволь. Будь эти люди увереннее — вешались бы на меня с порога. Я лишь подталкиваю их, даю.. — задумался, очередную долгую затяжку делая и слова мысленно перебирая, — шанс. Смелость. Мимолётное счастье. Ощущение бабочек в животе. Это приятно, Рагнвиндр. Попробуй как-нибудь.       Едкая фраза повисла в воздухе, растворяясь в густом табачном дыме. Дилюк вдыхал её покорно. Лёгкие раздирало что-то незримое, жгучее, к дыму отношения не имеющее.       Кэйа склонился над столиком, к мраморной пепельнице руку протягивая. Сигарету тушить не стал — бросил лишь, наблюдая, как она медленно тлеет. Усмехнулся горько, осознав, что и сам тлеет сейчас так же: угасает, эгоистично отравляя жизнь другим. Провоцирует чувства, даёт надежды, а после — ускользает, будто и не было ничего, будто не лечил с чужой помощью собственное сердце, в крошки раздробленное. Самобичевание под маску привычную заталкивает, уже предвкушая, как в мыслях всю ночь проведёт. Улыбку бездушную натягивает, взгляд на друга переводя и тут же с ответным сталкиваясь, изучающим. Тот в душу заглядывает будто, спрашивает хрипло:       — Для кого это представление?       Альберих ответа на вопрос не знает, потому и решает дурачком прикинуться, бросая небрежно:       — Представление? Не понимаю, о чём ты, — голос чуть дрогнул, истинные чувства выдавая. — Я просто живу. Развлекаюсь. Приятно провожу время с не менее приятными людьми.       — Ты прекрасный лжец, Кэйа, но я знаю тебя слишком хорошо, чтобы не замечать эту фальшь, — поставил нетронутый бокал на стол, наблюдая, как его тут же окутывает сизый дым. — Прекрати это.       Плечи мужчины напряглись, изящные пальцы непроизвольно дёрнулись, а в глазах теперь застыла скрываемая до этого боль и ярость. На миг зажмурив веки, он глубоко вдохнул, самообладание вернуть пытаясь. Голосом, ядом пропитанным, заговорил наконец:       — Прекратить что? Спасать себя? Предлагаешь перестать топить собственную боль в алкоголе и людях? — приблизился, над креслом склоняясь и со взглядом чужим сталкиваясь. — А ради чего, Люк? Ты жаждешь, чтобы я хранил тебе эту глупую верность, хотя сам меня отверг — жестоко и бесповоротно. Мечтаешь, чтобы я сидел и страдал по тебе? — усмехнулся остро, к уху Рагнвиндра склонился, холодным тоном выдыхая. — Вот только этого не будет. Страдания, знаешь ли, не мой конёк.       Альберих выпрямился, тяжёлым взглядом друга смеряя. Тот так и застыл, услышанное осмысляя. Признавать этого не хотелось, но Кэйа был прав: Дилюк желал преданности, желал видеть, кто нужен мужчине несмотря ни на что, желал, в конце концов, извиниться, слёзно молить о прощении, залечивая каждую рану, что нанёс. Высказать это мешали лишь слепая гордость и страх. Именно эти чувства и заговорили, инстинктивно защищаясь.       — Ты ошибаешься. Я не жажду ни твоей верности, ни твоих страданий. Я.. — осадил себя, замолчать заставляя. Понял вовремя: неискренность лишь хуже сделает. Устало переносицу потёр, прежде чем продолжить в разы тише. — Я жажду возможности всё исправить. Я испугался тогда. Не твоих чувств — своих собственных больше.       Кэйа отшатнулся от удара будто. Желанное ранее признание уже не грело душу, наоборот — рвало. Слышать это сейчас, после того, через что Альберих прошёл, было невыносимо мерзко. Страх — не оправдание.       Мужчина криво усмехнулся, с усилием возвращая на лицо привычную лёгкость. Пиджак схватил, пачку сигарет в кармане нащупывая. Предвкушал уже, как очередную выкурит, на улицу наконец выйдя. Снова взгляд на собеседника бросил, в этот раз пустой, холодный.       — Это жестоко, Люк: давать мне надежду сейчас, когда я пытаюсь освободиться и тебя забыть. Эгоистично невероятно. Чего же ты ожидаешь? Что я теперь брошусь тебе в объятия, забыв абсолютно, как ты беспощадно убил часть меня в тот день? Растоптал мою раскрытую душу и чувства? Увы, я слишком сильно люблю себя, чтобы позволить тебе разрушить меня полностью, — выдохнул, глазами по комнате мазнув. Взгляд бегло за часы зацепился, плечи расслабились тут же, — Ох, мне уже пора. Не хочу заставлять моего спутника ждать.       Альберих развернулся, к двери проходя грациозно, плавно — в своей привычно-пленительной манере. Коснулся дверной ручки длинными пальцами, через плечо напоследок на стол взглянул, отмечая: сигарета уже дотлела до фильтра.