SANDBOX

      Рабов даже не связывают. Они смирно стоят колонной, в середину которой запихнули и меня. После передо мной поставили девушку с дерева. Все рабы обмотаны такой же тканью новичка, как и я. Костяная броня только на этих... Похитителях? Торговцах рабами? Рабовладельцах?       Банда в костях не распространялась о своей профессии.       Всего рабов человек пятнадцать-двадцать. Хоки собирает своих друзей в кучу, что-то обсуждают. Каждый из них как минимум на голову выше самого крупного раба.       Рабогоны. Буду их так называть.       Рабогоны, все шестеро, со вздохами расходятся вдоль колонны. Хоки поднимается на пень и окликом привлекает всеобщее внимание:       — Слушайте все! Облава окончена, мы выдвигаемся обратно в лагерь. Туда три дня пути, но не волнуйтесь — доставим мы вас в лучшем виде, сервис у нас самый настоящий комфорт-класс, — смешки рабогонов раздаются с разных сторон, и после небольшой паузы Хоки продолжает. — Правила, надеюсь, все хорошо запомнили и уяснили. Пеммикана у нас на всех хватит, но если кто-то из вас будет баловаться — свежее мясо мы любим ещё больше.       Так и не понял, чем для них является каннибализм — шуткой, угрозой или реальной практикой. В случае последнего я не удивлюсь.       Гляжу по сторонам. Грязные, уставшие и мрачные лица рабов неподвижны и направлены в землю. Как давно поймали остальных? Сколько времени занимают эти облавы?       И что мне теперь делать? Действительно быть рабом, пока не сдохну окончательно?       — Вижу, вы все в нетерпении поскорее прийти в свой новый — а для тех, кто сбежал, и старый — дом. Не будем терять время, всем смотреть друг другу в затылок и умеренным шагом идти за мной.       Он возглавляет колонну, и мы начинаем движение. Остальные рабогоны идут по обе стороны от нас. Наверное, одновременно и следят за рабами, и защищают их. Надеюсь, что защищают.       Мы идём около часа. Перешли реку, возле которой меня поймали во второй раз. Все остановились, чтобы напиться, а рабогоны ещё наполнили кожаные фляги. Снова лес, потом снова поляна. Следующий час, а может и два — сплошной лес. Вполне возможно, что поляны находятся ближе к краю леса, где он редеет, и может граничить с другим биомом.       — Эй! — доносится вдруг шёпот из-за моей спины.       Парня, который шёл сзади, я ранее успел немного рассмотреть. Высокий, заросший, хорошо сложен. Его лицо было живее прочих. Что ему понадобилось от меня?       Лучше проигнорирую. Чтобы не наказали.       — Глухой что ли? — снова он.       Не отвечаю. Мне не нужны неприятности.       — Да не бойся ты, за шёпот они ничего не сделают. Я с ними уже второй год дело имею, вот сбежать пытался. Живой, как видишь.       Я осторожно оглядываюсь и, действительно, идущему рядом с нами рабогону было абсолютно плевать на его попытки пообщаться со мной.       — Что ты хочешь? — тихо шепчу в ответ.       — Отлично, не глухой. Меня Корт зовут. Херовые обстоятельства, но приятно познакомиться.       Его голос странно жизнерадостен для ситуации, в который мы находились. Может, всё не так и плохо? Они вполне могут относительно хорошо относится к рабам. С другой стороны, тогда с чего бы этот Корт пытался сбежать?       — Я Аварис.       — Хорошо, Аварис. Слушай. Скажу прямо — ты какой-то особо покладистый. Чересчур послушный. Не знаю, что они с тобой успели сделать... А, быть может, ты просто по природе такой, но я в любом случае хочу тебя по-дружески предупредить кое о чём.       По-дружески? Мы уже друзья? Если бы всё было так легко.       — У нас, рабов, свои правила. Мы все в одной лодке, стараемся облегчить друг другу эту паршивую жизнь как можем. Так что если ты вдруг начнешь идти против своих же — стукачить, например — тебя тихонько прирежут ночью, и всё. И ревитализатор не поможет. Крысы у нас долго не живут.       — ...понял тебя. Спасибо за предупреждение.       Меж двух огней, с одной стороны — надзиратели, с другой — остальные рабы.       Интересно, как много беглецов ловят? Эти рабогоны с их носами, скорее всего, могут вынюхать любого, но возможно ли сбежать, пока они на облаве? Попробую аккуратно расспросить этого Корта.       — Почему ты пытался сбежать? Тебя за это не убьют?       Я не могу его видеть, но точно знаю, что он сейчас пожал плечами.       — А кому хочется быть рабом? Вот и сбежал. Подробнее в лагере расскажу. И нет, не убьют, но и вечеринки по случаю моего возвращения не закатят. Им постоянно не хватает людей, так что накажут просто и снова приставят к работе.       — Какого рода работе?       Хотелось бы иметь представление, как именно будет выглядеть мой рабский труд.       — Да как повезёт. В основном — лес рубить и древесину таскать до лагеря. Иногда лагерь обслуживать, иногда на рейд погонят. Говорю тебе, сам скоро узнаешь. Без обид, но ты очень хилый, тебя точно на дерево поставят с остальными, чтоб окреп сначала.       Чем больше я узнаю, тем больше вопросов.       — Что такое рейд?       Ближайший из рабогонов внезапно толкает меня обухом своего топора в рёбра. Я вскрикиваю от неожиданности и боли, но продолжаю идти и замолкаю.       — Какие-то они раздражительные в этот раз, — слышу сочувственный шепот Корта. — Лучше на привале поговорим.              Мы остановились только когда солнце полностью зашло за горизонт. Если бы я не был так подавлен своим текущим положением, меня бы удивили две луны в небе, или странный цвет звёзд. Но я смотрю на то, как рабы собирают хворост на костёр, и с трудом сдерживаю слёзы. Я не хочу здесь находиться. Я хочу нормальное перерождение, с силами избранного, магией, командой друзей, симпатичной девушкой... А не вот это дерьмо.       Меня хлопают по плечу. Оборачиваюсь и вижу Корта с понимающей улыбкой на лице.       Замечательно, я теперь ещё и вызываю жалость.       — Не стой на месте так долго, если не хочешь сегодня на ужин сам себя есть, — он поворачивает меня за плечо в сторону леса. — Пошли, я там нашёл несколько здоровенных сухих кустов, поможешь мне.       Две луны на удивление хорошо освещают местность, даже сквозь листву деревьев. Мы отходим на пару десятков метров от группы и Корт указывает мне на куст, после чего мы оба начинаем обламывать ветви. Я кидаю взгляд на общую группу — искушение сорваться и побежать прочь, но мысль безнадёжна.       Пока мы шли, один из рабов попытался сбежать. Рабогоны даже не попытались его сразу поймать. Остановили колонну, затем поспорили между собой, решая, кто из них отправится за беглецом. Потянули жребий. Проигравший, раздраженно ругаясь под нос, принюхался и сорвался с места, а наш отряд продолжил движение. Я впервые увидел со стороны, как они бегали. Они быстрее многих профессиональных атлетов. У меня изначально не было и шанса сбежать.       Минут через пятнадцать рабогон присоединился к нам, неся беглеца на спине. Тот кричал и вырывался. По одной за раз ему отрубили сначала руки, потом ноги, и, наконец, голову. Затем воскресили, а труп освежевали и сложили в сумку одного из рабогонов. Наверное, запасные кости на броню.       Больше никто сбежать не пытался.       — Ты спрашивал про рейды, — вспоминает Корт. — Про них я и сам знаю не слишком много. Был на одном только. Настоящий ад.       Его лицо мрачно и неподвижно. Глаза пустые и не моргают. Холодок пробегает по моей спине.       — Для повышения шансов почти все выжившие рано или поздно объединяются в группы. Большинство распадаются или все участники погибают, конечно, но всё же некоторые из этих групп держатся, растут в численности, силе, ресурсах... Годами, десятилетиями. И когда одна группа вступает в контакт с другой, начинается самая настоящая политика. Союзы, слияния, торговля, договоры... Но гораздо чаще войны.       Мы относим часть собранного хвороста к костру, затем возвращаемся к кустам, и Корт продолжает:       — Иногда враждебные группы нападают на лагерь. А иногда Нууд созывает этих, — он кивает в сторону рабогонов, — они берут самых сильных и крепких рабов, и нападать уже заставляют нас. Это и есть рейд. Думаю, тебе это нескоро грозит.       Намёк на то, что я не попаду в список "самых сильных и крепких рабов". Пожалуй, мне же лучше.       — А что за группа, к которой мы теперь относимся? Большая?       Корт слабо кивает.       — Огромная. Межмировая.       — В смысле "межмировая"?       — Тебе ведь должны были сказать в обучении, что этот мир — один из многих. Когда долго и успешно выживаешь, появляется возможность перейти в следующий мир. И ты буквально попадаешь на другую планету. И с каждым разом технологический уровень мира тоже вырастает — в начальных мирах разрешено только всё самое примитивное, как видишь. А в продвинутых мирах можно и в космос летать, и много другого, если слухи не врут. Можно даже вернуться в миры уровнем пониже. Вот самые крупные фракции и создают что-то вроде колоний везде, где смогут. Это уже вопрос контроля территории.       У меня сейчас голова закружится. Разговор с этим Кортом оказался куда полезнее, чем я мог представить. Но откуда он всё это знает?       — Подслушивал я много, — словно прочитав мои мысли, усмехается парень. — И Нууд, и эти костяные — из миров пятого, а то и десятого тех-уровня. Технически, Нууд из одной фракции, не знаю какой именно, а эти собаконосые из другой, но у них союз.       — Если они из миров с продвинутыми технологиями, где нормальное оружие? Пистолеты, лазерные винтовки какие-то...       — Говорю же, в каждом мире разрешены только те технологии, которые соответствуют его тех-уровню. Не знаю, как именно это работает, но невозможно пронести сюда что-то из мира уровнем выше. Наверное, чтобы у новых выживших был шанс против старожилов.       Я вспоминаю, как легко меня поймали и поработили чуть ли не сразу же0 после моего появления.       — Шанс, говоришь...              Место ночного привала явно использовалось регулярно. Уже были выкопаны и ограничены камнями ямки для костров, возле которых располагались уродливые, кривые и шатающиеся скамейки. Место рабогонов было, само собой, куда лучше — меж деревьями натянуты гамаки, стоит стол с табуретками, есть удобные корзины под топливо для костра. А сам их костёр был обставлен крупными камнями с ровным верхом.       Когда их костёр хорошо разгорелся, один из рабогонов достал останки тела наказанного раба и принялся жарить их на этих самых камнях.       Меня бы стошнило, но желудок пуст не первый час.       Они и правда каннибалы.       Мы с Кортом сидим у дальнего костра. Я специально сел так, чтобы мы могли спокойнее поговорить, но мы так и не проронили ни слова.       Вдруг слышу мягкие шаги. Поднимаю голову и вижу ту певшую девушку, что сидела на дереве. Она нервно гладит ладонью локоть противоположной руки, и, словно собравшись с силами, обращается к Корту:       — Это ведь ты пытался сбежать? Я слышала ваш разговор.       Неудавшийся беглец жестом приглашает её присесть к нашему костру. Она садится, и я не могу не заметить как приятно выглядит её лицо при свете огня. Но стараюсь не пялиться.       — Ну я. А что, захотелось самой попробовать? — прямо и с улыбкой отвечает Корт.       Девушка заминается, но не успевает найти, что ответить.       — Не думай, что я смогу тебе подсказать чего, — со вздохом продолжает парень. — Вот попробуешь ты тоже сбежать. Тебя, как и всех, поймают. А потом спросят, кто тебе столько советов дал. И ты меня сдашь очень быстро, думаю, даже до пыток не дойдёт, так что... Погоди... — он выдвигает лицо в сторону неё и присматривается. — Мне кажется, я тебя знаю.       — Она же из новеньких, как и я, — поворачиваюсь на него в недоумении.       Предмет же нашего спора заерзала на скамейке, явно испытывая дискомфорт.       — Нет-нет-нет, дело не в этом, я её видел где-то ещё на Земле... — Корт прищуривается и вдруг громко хлопает себя по колену. — Обалдеть! Ты — Лам! Точно. Лам. Поверить не могу.       — Кто? — перевожу взгляд на неё.       Она выглядит сокрушенно.       — Как тебя угораздило умереть вообще? — игнорируя мой вопрос, парень продолжает изумляться, вставая со скамейки и пытаясь подойти к ней поближе.       Другие рабы начинают на нас поглядывать. Я прикладываю палец к губам и недвусмысленно шиплю на Корта. Он, оглянувшись и осознав, что привлекает внимание, затихает и опускается обратно на скамью, но глаза его все ещё горят от удивления.       — Что за Лам? — повторяю я свой вопрос.       Корт переводит свой удивлённый взгляд на меня, и его брови поднимаются ещё шире.       — Ты не знаешь Лам? Самую популярную из молодых поп-исполнителей? Ещё до моей смерти она во всех чартах была и постоянно звучала по-радио, как ты вообще можешь не знать её?       Потому что последние несколько лет своей жизни я провёл в больнице, где не было радио. И где мне было в принципе не до музыки.       — Не люблю попсу.       — Эти меня тоже узнали, — Лам со вздохом показывает в сторону рабогонов.       Вот почему они заставили её петь. Хорошо, на этом и закончилось.       Системой, насколько я помню, разрешено "вредить друг другу в любой форме". Другими словами, сексуальное насилие тоже возможно. От этой мысли моё и без того паршивое настроение становится совершенно отвратительным.       — Я сам до сих пор в шоке, — чешет затылок Корт. — Честно говоря, я не фанат и особо твой репертуар не знаю... Но ты первая знаменитость, что я встретил в системе.       Лам кивает, но лицо её не выражает никаких эмоций. Наступает неловкое молчание, длящееся пару минут, после чего она прокашливается и говорит:       — Ладно, не хочешь рассказывать про побег — настаивать не буду. Но жаль, я надеялась, что найду единомышленников. Ещё поговорим, наверное.       С этими словами Лам пытается встать и уйти, но порыв прохладного ветра заставляет её замереть и поёжиться. И всё же от неё не ускользает, что ни я, ни Корт не обращаем на ветер никакого внимания.       — Почему это вам не холодно? Одного костра ну никак не может быть достаточно.       — У этого умника спроси, — с улыбкой беглец хлопает меня по спине.       Она переводит взгляд с явным вопросом на меня. Я вздыхаю и протягиваю руку.       — Оторви мне немного своей ткани. Полметра на полметра примерно.       Лам колеблется, но всё же без слов отрывает лоскут от своей набедренной повязки. Взяв темную ткань и расстелив её на скамье, я двумя палками поднимаю с земли специально размещённый мной поближе к костру камень. Затем кладу его в ткань и плотно заворачиваю, чтобы нельзя было обжечься. Протягиваю ей.       — Будет теплым ещё примерно час, потом можешь сама его ещё раз нагреть возле костра.       Взяв камень, она тут же запихивает его себе за спину и с наслаждением улыбается.       — Намного лучше.       Несложный трюк. Я удивлён, что никто кроме меня до этого не додумался. В идеале я бы дал костру хорошо прогореть и потом соорудил бы какую-нибудь лежанку над углями, чтобы было вообще тепло остаток ночи. Но призывать мультитул без разрешения нельзя.       Лам остается сидеть с нами. Не знаю, из-за присутствия красивой девушки, из-за нашего разговора или просто потому, что я обзавелся хотя бы парой знакомых в схожем положении, но я начинаю чувствовать себя немного лучше. Немного.       — Не могу позволить себе поверить в происходящее, — говорит Лам, глядя на костёр. — Ещё вчера я обедала в ресторанах, спала в роскошном доме, в комфортной постели... Если я полноценно осознаю, что стала рабыней на остаток своей "новой" жизни, не думаю, что смогу это пережить...       Я больше не чувствую себя лучше.       Мы сидим, глядя на костёр. Ветер подвывает между деревьями.       Через несколько минут рабогоны пошли раздавать еду. Пеммикан, который они упоминали раньше. Только без ягод или трав, одно мясо и жир. Этой мой первый приём пищи с тех пор, как я переродился. Жадно вгрызаюсь в свой кусочек. По вкусу напоминает свинину. Он исчезает слишком быстро, я ещё голоден, но калорий в пеммикане полно. Так что, даже если я и не чувствую сытость, энергии от этого блюда должно быть вполне достаточно.       Лам и Корт тоже съедают свои порции, и рабогоны возвращаются к костру.       — Это же из мяса кабана? Сомневаюсь, что в лесу водятся свиньи, — спрашиваю у Корта.       Корт не поворачивается.       — Свиньи не водятся. И кабаны не водятся. На километры вокруг лагеря, и на маршрутах облав, давным-давно полностью истреблена вся дичь и все съедобные растения.       Осознание льдиной застревает в моей грудине.       — Так что кормят нас единственным оставшимся возобновляемым источником пищи. И самым легкодоступным.       Лам вскрикивает и в ужасе подносит руку ко рту. Слишком поздно.       — Ничего другого попросту нет. Конечно, рано или поздно каждый раб заболевает цингой... Но куда проще убить и воскресить каждого раз в несколько месяцев, чем заботиться о нашей диете. Не советую блевать, кстати. Чем раньше привыкнете, тем проще будет потом.       Я слышу плач. Поворачиваюсь и вижу, что Лам упала на колени и закрыла лицо руками. Она не просто плачет, она рыдает. Не зная, что сказать, я кладу ладонь ей на спину. Между всхлипами слышны слова.       — Жрать человечину... постоянно работать... спать на бревнах и... так и сдохнуть... ради чего? — она поднимает на нас глаза и страдальчески, с немым вопросом смотрит. — Ради чего... проходить через это всё?.. Не проще прямо сейчас взять и...       Корт встаёт и подходит поближе, присаживаясь на землю перед нами. Костёр горит за ним, и его лицо темно, но оно впервые выглядит настолько серьёзным.       — Лам, Аварис... — шепчет он, явно стараясь не быть услышанным другими. — Поймите, я много чего пока не могу вам рассказать, потому что просто не могу довериться людям, с которыми познакомился только сегодня. И все равно, послушайте меня и постарайтесь мне поверить.       Он оглядывается на рабогонов, затем снова смотрит на нас.       — Держитесь рядом со мной, не предавайте других рабов, набирайтесь опыта и сил... И со временем я смогу довериться вам и рассказать всё. Но одно могу пообещать уже сейчас.       Я понимаю, что Лам перестала плакать.       — Я вам обещаю, что ваши страдания не бессмысленны. Обещаю, что вы не останетесь рабами навсегда. Наступит день, когда мы все станем свободны.       Крохотный луч надежды.       Его будет достаточно.              Инцидент происходит на следующий день, примерно в полдень.       Колонна идёт через особо густое скопление деревьев. Мне, Лам и Корту, размещенным в середине, больше не видно ни начало, ни конец колонны. Ноги после вчерашних нагрузок болят, стертые и покрытые мозолями подошвы адски пекут, так ещё и приходится наступать на корни деревьев вместо мягкой травы.       Вдруг я понимаю, что в интерфейс пришло уведомление. Нет, не раздается звук или вибрация, я телом это чувствую. Открываю и вижу иконку в разделе подсказок. Краем глаза замечаю, что некоторые из рабов, включая Лам, делают то же самое.       Читаю подсказку.       == ВНИМАНИЕ!       == На вас начал охоту рекадавр.       == Рекомендуется бегство.       Это ещё что?       Вдруг Хоки хватает меня за руку и сам читает подсказку. Его глаза заметно расширяются, он призывает мультитул в форме болас, и кричит так громко, что я вздрагиваю от неожиданности.       — Идёт рекадавр!!! Рабы — упали на землю и не двигайтесь! Чварг, Дерри, Джонатан — на деревья! Девистан, Лотрик — ко мне! Бегом!!!       Все послушно и поспешно ложатся. Я сам не замечаю, как уже вжимаюсь спиной в землю. Подошедшие к Хоки два рабогона становятся с ним спиной к спине, замерев, напряженно вглядываются в чащу. Слышен хруст веток под ногами забирающихся на деревья каннибалов.       — Черт, хрен тут болас кинешь, — ругается Хоки, и меняет форму мультитула на топор, затем достаёт свою дубину. — Надо же, чтоб именно в таком месте.       Я замечаю, как из под маски-черепа начинает струиться пот. Затем вижу, как дрожат его руки.       Ему страшно.       — Вижу его! — раздается сверху голос одно из рабогонов. — Повезло, мелкий и без мультитула, но приготов-       Он не успевает договорить. В следующее мгновение худощавая рука, покрытая темными пятнами, сжатая в кулак, появляется из-за дерева и бьёт Хоки прямо в маску. Маска разлетается на осколки, а Хоки стремительно падает на землю.       Вид этой руки не предполагает ни подобную скорость, ни подобную силу. Я открываю рот в изумлении, но быстро закрываю и ещё сильнее вжимаюсь в землю, когда передо мной полностью показывается хозяин пресловутой конечности.       Когда-то это было человеком. Но сейчас это тело покрыто трупными пятнами и следами разложения. На кулаке, разбившем маску Хоки, каждый палец сломан, даже торчат кости, но существо не показывает никаких признаков боли. Существо ли? Грудная клетка вскрыта и опустошена, а внутрь грубо вставлено металлическое устройство со множеством проводов и мигающих индикаторов. Из шеи вместо головы торчит длинная антенна, похожая на старую телевизионную, также обвешанная проводами.       — ...что это за херня такая? — шепчу я.       Рекадавр.       Ко мне приходит понимание, что оно стоит прямо передо мной и поднимает ногу. Я кручусь изо всех сил в сторону. Мёртвая ступня приземляется туда, где долю секунды назад была моя голова, подняв землю в воздух на добрые полметра.       Один из рабогонов, Лотрик, пользуется моментов и бьёт рекадавра топором по левой руке, чуть ниже плеча. Лезвие без особо труда проходит сквозь конечность и застревает в боку существа. Не обращая внимания на потерю руки, рекадавр с разворота пытается ударить Лотрика коленом, но тот отпрыгивает в сторону. Тут с дерева падает другой рабогон, и отсекает вторую руку вместе с плечом ровным вертикальным ударом.       Этот менее везуч и увёртлив, чем Лотрик, и рекадавр очень сильно пинает рабогона в живот, отправляя в полёт к ближайшему столбу дерева.       Даже оставшись без рук, существо не кажется слабее. Ему неведомы ограничения живого организма и инстинкт самосохранения. Оно не чувствует боли, не устаёт, не слабеет и ни на мгновение не останавливается. Едва закончив свой пинок, рекадавр снова поворачивается в мою сторону и готовится к рывку.       Я сейчас снова умру.       Что-то красное вдруг маячит внизу, возле ног рекадавра.       Это окровавленное лицо Хоки.       Хорошенько размахнувшись, одним взмахом он отсекается обе ноги монстра выше колен. Торс падает на землю и начинает неистово дёргаться, полностью лишенный возможности атаковать.       Каннибалы собираются вокруг рекадавра, быстро поливают то ли маслом, то ли жиром и поджигают. И только когда торс и все конечности полностью сгорают, нам разрешают встать. Затем мы продолжаем путь. Шокированные рабы перешептываются между собой, и рабогоны не спешат их утихиморивать.       Воспользовавшись возможностью, Лам поворачивается и спрашивает:       — И что это была за дрянь?       Смотрит она на меня, но вопрос явно адресован Корту. Он не спешит с ответом.       — Рекадавр, — Корт вздыхает и оглядывается на Хоки.       Хоки идёт, с ругательствами перематывая тканью израненное лицо.       — Рекадавр появляется, когда кто-то аннулируется — то есть, умирает, не имея ревитализаторов. Если тело не уничтожить, оно становится рекадавром через неопределенное время, — заканчивает беглец и упирается взглядом в землю.       — Как? — интересуюсь уже я.       — Что как?       — Умирает кто-то без рэвов, и появляется это страшилище, так? Как именно труп превращается в рекадавра?       — Не знаю. Одни говорят, что это система делает автоматически. Другие говорят, что Бледность приходит и поднимает труп. Ещё есть версия, что какая-то межмировая фракция выслеживает такие тела и превращает в рекадавров. Или что система ревитализации даёт сбой, когда пытается воскресить выжившего, у которого количество рэвов равно нулю, и из-за сбоя воскрешает его в таком виде. Столкновение с рекадавром мало кто может пережить, так что никто точно не знает, как они появляются.       — Что ещё за Бледность? — мне не хочется досаждать Корту вопросами, но он сам продолжает использовать незнакомые понятия.       Снова пауза.       — Если ты не против, на привале расскажу. Устал уже, и настроения теперь нет.              Второй привал. В этот раз со мной за костром сидят не только Лам и Корт, а ещё и человек пять из числа прочих рабов. Этот перевалочный пункт был получше предыдущего, скамейки здесь были удобнее и крепче, а у рабогонов вообще была небольшая хижина.       Корт убедил меня научить остальных делать камни-грелки, затем принялся что-то рисовать палкой на земле и рассказывать по ходу.       — Вот тут находится лагерь, куда мы завтра придём.       Он рисует круг и ставит в его центре точку.       — На юг от лагеря стартовые зоны, где появляются все новички. Примерно отсюда мы начали путь.       Очерчивает южную зону формой, похожей на облако.       — Чем севернее, тем гуще лес. В определенный момент деревья начинают расти так близко друг к другу, что протиснуться между ними невозможно, и ветвей так много, что забраться наверх не получается. Влажность тоже повышается, настолько, что пожары эту зону не берут вообще. Технически, лагерь находится в этой зоне. В основным мы рубим лес по прямой от лагеря, продвигаясь всё глубже и глубже. Когда ходить становится совсем уж далеко, лагерь передвигают ещё больше на север.       — Так они добывают древесину, или пытаются проделать путь куда-то? — спрашивает один из рабов, грузный мужчина среднего на вид возраста.       — Не знаю. Почему бы тебе самому не спросить у них?       Раздаются мрачные смешки. Улыбаясь, Корт продолжает, рисуя символы деревьев над кругом лагеря.       — Я слышал, что густой лес окольцовывает всю планету, преграждая путь к северному полюсу. Возможно, их цель и правда попасть туда. Но и древесину регулярно забирают, в огромных количествах.       — То есть никто не знает, что севернее? Вдруг просто ещё больше леса, — подаёт голос низкая смуглая женщина.       — Никто не знает. На восток и запад — враги. К ним относятся также и восточные и западные части стартовых зон, оттуда они пополняют собственные ряды.       — А что южнее стартовых зон? — интересуется Лам.       Корт рисует непонятное существо.       — Это владения хозяина леса. И старика-отшельника, который с ним связан. Свой первый месяц я провёл там. Лучшее место для одиночек или небольших групп, но большие фракции туда не суются, боятся хозяина.       Я чувствую, что Корт многое не рассказывает. Прислушиваюсь, чтобы, возможно, потом расспросить его поподробнее наедине.       — Что за хозяин леса? — раздается вопрос, и рабы с ещё большим любопытством ждут ответа.       — Хозяин леса, хотите, верьте, хотите, нет — гигантский мозг на металлических ходулях. Из него торчит куча глаз, к ходулям он примотан терновыми лозами, и он может взрывать головы всех, кто на него хотя бы посмотрит.       — Враньё! Быть не может! — раздается вокруг.       — Я тоже так думаю! — хохочет вдруг Корт к недоумению остальных. — Услышал я это от старика-отшельника, который якобы с этим хозяином леса контракт заключил. А видеть его или слышать мне не довелось. Но знаете, всё же крупные фракции действительно не суются в ту часть леса. И все вы видели рекадавра сегодня. Если такая хрень как он существует, то что мешает существовать огромному мозгу с железными ножками?       Молчание.       Эта вселенная припасла гораздо больше сюрпризов и секретов, чем казалось поначалу. Но всё равно не понятно, кому и чему можно верить. И ведь так хорошо было бы свободно исследовать все эти миры с командой друзей, будучи свободным человеком... Если бы только не эти рабогоны.       Смотрю на хижину и изо всех сил сжимаю камень-грелку в бессильной злобе.       Если бы только их не было...       — Так или иначе, если этот хозяин леса и правда существует, это может быть одна из Бледностей, — заканчивает Корт.       Опять это слово. Я поворачиваюсь к нему с многозначительным взглядом, и, кивнув, Корт принимается объяснять.       — Есть мнение, что по системе бродят воплощения богов извне этой вселенной. Эти боги — создания для нас непостижимые. А их воплощения хоть и имеют физические тела и более доступны для восприятия нами, все же носят в себе частички этих самых богов, и связаны с ними, так что ничего хорошего от встречи с ними ждать не стоит.       Для простого мнения эта концепция слишком продумана и хорошо сформулирована. Больше похоже на миф, или даже на религию.       — Их называют Бледными сущностями, или просто — Бледность. Не знаю, почему. И они, якобы, воплощаются в случайных мирах, ходят по ним, и... делают, что хотят. Честно, это всё скорее похоже на бред сумасшедшего. Никакую Бледность ни я, ни кто-либо из встреченных мной других выживших никогда не видели, так что это скорее местный фольклор.       — Думаешь, Бледность — выдумка? — раздается хриплый голос из-за наших спин.       Обернувшись, я с трудом сдерживаю испуг. Из тени медленно выходит Хоки. Его лицо обмотано бинтами, а глаза глядят прямо, не мигая и не двигаясь.       Корт стирает карту на земле ногой.       — Я задал вопрос, — продолжает приближаться Хоки.       — ...ну, я уверен, что люди, которые говорят о них, и правда видели... что-то, — осторожно начинает Корт. — Но чтоб это были какие-то боги космического ужаса...       — Другими словами, ты ничего не знаешь, — обрывает его Хоки.       После чего садится рядом со мной на скамью.       Глава отряда рабогонов-каннибалов с собачьими носами достаёт из-за нагрудника деревянную трубку, набитую какой-то травой, и поджигает её огнивом. Начинает курить. Рабы нервно переглядываются, но не осмеливаются уйти либо даже заговорить.       Кажется, что сейчас он что-то начнёт рассказывать, но он просто молчит. И все вокруг тоже молчат. Так мы и сидим. Он курит, мы смотрим на него. В невыносимой неловкости проходят минуты.       Странно, но сейчас от Хоки не ощущается никакой угрозы. Возможно, я умом понимаю, что прямо сейчас у него нет причин вредить мне, потому и бояться мне нечего. А может, уже начался Стокгольмский синдром.       Нет. Я не должен забывать, что со мной сделали эти люди. Я ни за что не должен прощать их. Никогда. Иначе потеряю себя. Стану рабом не только фактически, но духовно.       Нет.       Эти люди не должны существовать.       Мой взгляд поднимается немного выше группы тревожных лиц рабов. Я гляжу прямо в лесную чащу. Костёр почти не освещает её, но я что-то различаю там. Что-то... светлое... Оно выглядит так необычно на фоне деревьев.       Сам не замечаю, как привстаю, чтобы присмотреться получше. И когда я вижу это, я перестаю видеть все остальное. Остаемся только мы и оно.       Крупное, нечеловеческое лицо выглядывает из-за дерева.       Выглядывает, словно подсматривая. Подсматривая за мной.       Его глазницы огромны и пусты. Рот приоткрыт. Оно держится за дерево своей белой, неестественной рукой.       У него нет глаз, но я знаю, что оно смотрит прямо на меня.       В ту же секунду оно понимает, что я его вижу. Приоткрытый рот медленно расползается в огромной, узкой улыбке.       Все костры затухают. Их не задувает ветром. Они просто перестают гореть.       Луны и звезды исчезают с неба.       Всё вокруг тает в кромешной тьме. Кроме него.       Оно смотрит на меня. Оно радо найти меня.       Я парализован. Ужас наполняет меня. Беспомощность. Я чувствую, что растворяюсь во мраке этих пустых глазниц.       Не переставая улыбаться, голова плавно скрывается за деревом.       Тут же возвращаются и небо, и звезды, и пламя костров.       Исчезает и ужас, и паралич. Неужели мне это только что привиделось? Галлюцинация могла, наверное, возникнуть от стресса или от травм, но... Я решаю взглянуть на остальных.       Все — и рабы, и Хоки — упали на колени, упираясь лицом в землю и вытянув перед собой руки. Они шепотом и в унисон повторяют слова, которых не существует.       Почтение. Молитва. Благоговение.       Первобытный страх.