Memento mori

Поместье Фантомхайв, зимний сад. Утро. Солнечный свет, бледный и холодный, пробивался сквозь запотевшие стёкла зимнего сада, выхватывая из сырого полумрака причудливые формы тропических растений и два силуэта у фонтана. Лау, в своём роскошном индиговом халате, выглядел как тропическая птица, залетевшая в оранжерею. Долорес, в строгом темно-сером платье с передником, казалась его полной противоположностью — тенью, серой мышкой. Но атмосфера между ними была далека от формальности. Он подловил её, когда она проверяла влажность почвы у орхидей. И начал их милую беседу с непринуждённой лёгкостью, граничащей с дерзостью. «Итак, мой загадочный цветок, откуда ветер занёс Вас в это мрачное английское гнездо? Ваши черты говорят о более тёплых краях». Долорес, не отрываясь от растения, ответила мягко: «Моя мать была из Италии, сэр. Из области Тоскана. Мой отец англичанин. Но росла я с матерью.» «А! Земля солнца, вина и страстей. Сколько же Вам, если не секрет? Лет семнадцать? Восемнадцать?» «Семнадцать, сэр», — поправила она, с лёгкой улыбкой. Вопросы сыпались, как конфетти, каждый — маленький вызов викторианскому приличию. Любимый цвет? «Красный и чёрный». Еда? «Мороженое. Вишня и персики в сезон». Цветы? «Фрезии и пионы». Он спрашивал о впечатлениях от Лондона, о книгах, даже о снах — всё с той же обволакивающей, полушутливой настойчивостью, которая не оскорбляла, а скорее пленяла. Она отвечала спокойно, без тени смущения, но в её тихих ответах была удивительно странная полнота, ведь она впервые вслух признавала эти простые человеческие предпочтения. Именно он первым назвал её не Долорес. «Долорес… Слишком тяжело. Слишком… скорбно*. Для такой живой девушки. Я буду звать Вас Лолита. Это куда милее. Лолита. Да, это Вам подходит». Она не возразила. Просто слегка наклонила голову, принимая новое имя как очередной факт. И в этот момент что-то в ней ослабло. Маска безупречной служанки слегка сдвинулась, обнажив нечто более острое, более страстное. Он заговорил о любви и долге — излюбленных темах праздных философов и несчастных влюблённых. «Любовь, дорогая Лолита, — это роскошь, которую часто убивает долг. Долг — это клетка, выкованная обществом». И тут в ней что-то вспыхнуло. Спокойные глаза загорелись холодным, почти фанатичным огнём. «Вы ошибаетесь, — её голос прозвучал резче, металлически чётко. — Любовь — это не роскошь. Это добровольное рабство. Это смерть долга. Она растворяет обязанности, стирает границы, делает любое существо слабым и предсказуемым. Это самый опасный из всех вирусов». Лау замер, а затем рассмеялся — не насмешливо, а с искренним восторгом. «Боже мой! Какая страсть! Не ожидал от Вас такого!» «Потому что она и есть враг. Враг порядка, враг контроля», — парировала она, увлечённая спором, забыв на миг, кто она и где. Она жестикулировала, её щёки покрыл лёгкий румянец. Она была жива, пылка, почти обыкновенна. Лау был очарован. Он начал рассказывать ей нелепые истории — о торговых сделках, закончившихся фарсом, о глупых аристократах, которых он облапошивал, о курьёзных случаях в своём опиумном притоне. И он заставил её смеяться. Настоящим, звонким, молодым смехом, который эхом разносился под стеклянным куполом. Она смеялась, закрывая рот рукой, но глаза её сияли. В этот момент она была просто семнадцатилетней девушкой, развлекаемой эксцентричным, обаятельным мужчиной. Именно в этот момент в дверях зимнего сада замерли двое. Сиэль Фантомхайв, пришедший обсудить с Лау поставки контрабанды и ситуацию в Ист-Энде, остановился как вкопанный. Рядом с ним, чуть позади, застыл и Себастьян. Картина, открывшаяся их взглядам, была настолько чуждой привычной атмосфере поместья, что казалась сюрреалистичной галлюцинацией. Там, среди папоротников и орхидей, его тихая, странная служанка, которую он нанял как диковинку, смеялась. Искренне. Громко. Её лицо, обычно неподвижное, было оживлённо, глаза блестели. А китайский торговец смертью смотрел на неё с нескрываемым восхищением, называя её «Лолитой». Сиэль медленно повернул голову, чтобы взглянуть на своего дворецкого. Себастьян стоял абсолютно неподвижно. Его поза была безупречна: руки в белых перчатках сложены за спиной, подбородок слегка приподнят. Но Сиэль, знавший каждую тень на его лице, увидел нечто потрясающее. Глаза демона, обычно холодные и оценивающие, были прикованы к паре у фонтана с интенсивностью, в которой не было ничего профессионального. В них горел не просто аналитический интерес. Там бушевало что-то тёмное, острое, примитивное. Его тонкие губы были сжаты в едва заметную, но жёсткую линию. Казалось, само воздух вокруг него стал гуще, холоднее. Мысль, промелькнувшая в голове Сиэля, была настолько абсурдной, что он едва не фыркнул. Ревность? Невозможно. Это было бы равносильно тому, чтобы предположить, что королева пьёт чай с феями в саду. Себастьян был демоном. Высшим существом. Он не испытывал таких низменных, человеческих чувств. Он мог испытывать голод, садистское удовольствие, раздражение от помехи… но не это. И всё же… что ещё могло заставить его смотреть с таким немым, сконцентрированным негодованием на простую сцену флирта? Он не просто наблюдал. Он впивался взглядом в смеющуюся Долорес, в улыбающегося Лау, как будто хотел силой мысли разорвать эту картину на части. Лау, наконец заметив гостей, обернулся, его улыбка ничуть не померкла. «А, граф! И Ваша грозная тень! Прервали восхитительную беседу. Вы и не представляете, какую жемчужину скрываете в своём доме. Ваша Лолита — девушка с огнём и сталью в душе!» Слово «Ваша» прозвучало с лёгким, игривым вызовом. А «Лолита» — как острый нож, вонзившийся в тишину. Долорес мгновенно погасила улыбку и румянец. Её лицо вновь стало гладким, профессионально-вежливым маской. Она опустилась в глубокий реверанс. «Милорд. Господин Михаэлис. Прошу прощения, я отвлекала господина Лау от дел». Но было поздно. Картина уже впечаталась в сознание обоих. Сиэль, всё ещё переваривая абсурдную гипотезу о ревности своего демона, чувствовал, как в его груди разливается новое, изощрённое удовольствие. Это было даже лучше, чем просто раздражение Себастьяна. Это был полный хаос в его безупречной системе. «Ничего, мисс Синнер, — холодно произнёс Сиэль, его взгляд скользнул с неё на Себастьяна, чьё лицо теперь было абсолютно пустым, но от этого лишь более зловещим. — Я вижу, Вы хорошо исполняете обязанности хозяйки, развлекая гостей. Можете идти». «Да, милорд». Она вышла быстро, её шаги почти бесшумны, но в воздухе осталось эхо её смеха и это странное, интимное имя — Лолита. Когда дверь закрылась, Сиэль подошёл к Лау. «Надеюсь, моя служанка не слишком докучала Вам своими… философскими изысканиями?» «Напротив, граф! Это был самый освежающий разговор за всю мою поездку в Ваш туманный Альбион», — заверил Лау, но его хитрые глаза внимательно считывали напряжение между хозяином и дворецким. Себастьян молчал. Он стоял, будто высеченный из гранита, глядя в то место, где только что была Долорес. Мысли в его голове метались, сталкиваясь с незнакомым барьером. Почему вид её смеха, её оживлённого спора с этим ничтожным человеком вызвал в нём это внезапное, яростное желание… вмешаться? Устранить помеху? Нет, это было глубже. Это было чувство, что его загадку, интересный объект изучения узурпировал, осквернил китайский торгаш простым человеческим флиртом. Это было иррационально. Это было глупо. И от этого — невыносимо. Сиэль, наблюдая за ним краем глаза, позволил себе крошечную, внутреннюю улыбку. Феи, возможно, и не существовали. Но вид его демона, сбитого с толку примитивной человеческой эмоцией, был зрелищем куда более редким и ценным. *Долорес (Dolores) — распространенное женское имя испанского происхождения, означающее «боли» или «скорби» (от исп. dolor — боль). Оно восходит к титулу Девы Марии Скорбящей (исп. Virgen de los Dolores). Уменьшительные формы: Долли, Лола, Лолита.