Memento mori

Поместье Фантомхайв, неделя спустя. Март 1888 года. Смена стратегии была очевидна для всех, кто умел наблюдать. А в доме графа Фантомхайва умели наблюдать все. Долорес Синнер, старшая служанка, превратилась в тень. Не в ту пугающую, бесшумную тень, которой был Себастьян, а в тень робкую, ускользающую, почти виноватую. Она больше не появлялась в коридорах, где могла встретить дворецкого. Её доклады графу передавались через Мэйлин или, в крайнем случае, через записки, оставляемые на столе в кабинете. Если Себастьян входил в комнату, она находила неотложное дело в противоположном крыле. Если их пути неизбежно пересекались в дверях, она опускала глаза, прижималась к стене, бормоча извинения, и исчезала с такой скоростью, что даже Финни не смог бы задеть её подол. «Она прячется», — заметил Бардрой за завтраком слуг, наблюдая, как Долорес, едва завидев чёрный фрак в конце коридора, свернула в кладовку, хотя до этого явно направлялась в прачечную. «Может, заболела?» — предположил Финниан с набитым ртом, тут же получая подзатыльник от Барда за плохие манеры. Мэйлин поправила очки, её щёки порозовели. «Я думаю… я думаю, ей просто очень стыдно. После того случая с вишней… и с платьем…» Она замялась, не зная, как сказать деликатнее. «А, ну да, — Бардрой хмыкнул, раскуривая сигарету. — Весь дом знает. Лау ей вишню подарил, она упала, платье лопнуло, а Себастьян её на руках уносил. Чёрт, я бы тоже прятался. Представляешь, перед самим Себастьяном в таком виде оказаться?» «Он же её спас! — встрял Финни, который, как всегда, упускал нюансы. — Зачем прятаться? Он же хороший!» «Финни, ты иногда думай головой, — вздохнул Бард. — Он хороший, но он — это он. Безупречный. А она — служанка, которая развалилась на полу, как мешок с картошкой, и ещё и разревелась. Стыдоба.» Мэйлин кивнула, её глаза за толстыми стёклами стали мечтательными. «Но как он её нёс… Как в романах… Если бы меня так мистер Михаэлис…» «Мечтай, — оборвал Бард. — Тебя он если и понесёт, то только если ты сознание потеряешь. И то, скорее, Финни вызовет.» Финни обиженно надулся. «А что я? Я бы отнёс! Я сильный!» Все трое замолчали, думая каждый о своём. Танака, сидевший в углу с неизменной чашкой зелёного чая, лишь улыбался в усы и ничего не говорил. Он видел больше, чем остальные. Но его дело было маленькое — пить чай. Именно к Танаке в последние дни тянуло Долорес больше всего. Они сидели в его крошечной каморке, переоборудованной под чайную, пили самый простой чай из треснутых чашек, и молчали. Иногда Танака произносил что-то вроде: «Хороший чай сегодня» или «Дождь идёт». Долорес кивала и подливала себе ещё. С ним не нужно было играть. Он не оценивал. Не осуждал. Просто был. «Вы сегодня опять прятались от Михаэлиса-куна», — заметил он как-то, не открывая глаз. Долорес вздрогнула. «Я не прячусь». «Конечно, — согласился Танака с лёгкой улыбкой. — Вы просто выбираете другой маршрут». Она промолчала. Что она могла сказать? Что ей стыдно? Нет, ей совершенно не стыдно. А весело. И в ней пробудился азарт. Скука рассеивалась, как утренний туман. А тем временем Себастьян наблюдал. Это было его работой, его природой, его естественным состоянием. Он наблюдал за слугами, за гостями, за графом. Но сейчас объект наблюдения сместился, и это было… интересно. Она избегала его. Тратила лишние десять минут на обход через чёрную лестницу, лишь бы не пройти мимо буфетной, где он полировал серебро. Замирала, как кролик, если слышала его шаги. Краснела — краснела! — когда их взгляды случайно встречались в отражении оконного стекла. Он помнил её слёзы на своей сорочке. Помнил тяжесть её тела на руках. Помнил, как его пальцы сжимали тепло её бедра, и как на шёлке чулка остались следы. Это не было вожделением. Вожделение было слишком простым, слишком человеческим, слишком… скучным. Это было любопытство. Острое, как лезвие его когтей. Она думала, что играет в стыд. Она думала, что он, «человек», поведётся на эту трогательную историю о неловкой горничной, которая нарушила приличия и теперь умирает от смущения. Но он видел игру. Видел её с самого начала. Каждое её движение, каждый вздох, каждую «случайность» — он видел всё. И от этого становилось только веселее. Она играет, — думал он, стоя у окна и глядя, как она, заметив его, ныряет в оранжерею, хотя на улице холодно и в оранжерее нет никакой работы. Она притворяется, что ей стыдно. Она притворяется, что боится меня. И она делает это так… старательно. Так изящно. Так забавно. Он улыбнулся — той самой тонкой, неуловимой улыбкой, которая не касалась глаз. Что ты задумала, Долорес Синнер? Чего ты хочешь добиться? Зачем тебе моё внимание, если ты так демонстративно его избегаешь? Он не знал. И это было самым захватывающим. Он — демон, видевший крушение империй и рождение легенд, — не знал, что движет этой девушкой. В том, как она сжималась при его появлении, была не только игра. Было что-то ещё. Что-то, чего она сама, возможно, не контролировала. Истинный стыд? Настоящее смущение? Или просто гениальная актёрская работа? Он хотел узнать. Однажды вечером, обходя дом перед сном, он застал её в кладовой. Она проверяла запасы свечей, стоя спиной к двери. Он вошёл бесшумно, но она почувствовала — её спина напряглась, рука с подсвечником замерла. «Мисс Синнер», — произнёс он ровно. Она вздрогнула так, будто он ударил её. Подсвечник выпал из рук, покатился по полу. Она развернулась, прижимаясь спиной к полкам, и в её глазах — о, это было прекрасно! — смешались страх, смущение и… ожидание? Интерес? «Мистер Михаэлис!» — выдохнула она. — «Я… я не слышала, как вы вошли». «Очевидно», — он сделал шаг ближе. Не угрожающий, не давящий. Просто шаг. Она отшатнулась, насколько позволяли полки. Её щёки горели. «Простите меня», — заговорила она быстро, сбивчиво, опуская глаза. — «За тот день. За то, что… что позволила себе. Это было непростительно. Я нарушила все правила приличия. Я… я не знаю, что на меня нашло. Вишня была такая красивая, а я такая неуклюжая, и я так расстроилась, что… что…» Она замолчала, кусая губы. И подняла на него взгляд — полный такой искренней, такой трогательной мольбы о прощении, что даже у демона на мгновение перехватило дыхание. «Я очень надеюсь, что вы не будете слишком строги ко мне», — прошептала она. — «И что… что мы сможем забыть об этом». Себастьян смотрел на неё. На её дрожащие губы, на её пылающие щёки, на её пальцы, судорожно сжимающие подол передника. И внутри него разрасталось что-то тёплое, опасное, очень похожее на… наслаждение. Ты играешь. Ты играешь так хорошо, что почти убедила меня. Почти. Но я вижу. Я всё вижу. И от этого ты становишься только интереснее. «Забыть?» — переспросил он, и его голос прозвучал мягче, чем обычно. — «Мисс Синнер, я дворецкий. Моя работа — помнить всё. Каждую пылинку, каждую трещину, каждый… инцидент». Она побледнела. «Но я также умею быть… снисходительным», — он позволил себе лёгкую улыбку. — «К тем, кто искренне раскаивается». Она выдохнула с таким облегчением, что это было почти смешно. «Спасибо», — прошептала она. — «Спасибо, мистер Михаэлис». Он кивнул и отступил, освобождая проход. Она выскользнула мимо него, почти бегом, не поднимая глаз. А он остался стоять в кладовой, глядя на свечи, и улыбался. Улыбался той улыбкой, которую никогда не увидел бы ни один человек. Интересно, сколько ещё масок ты снимешь передо мной, Долорес Синнер? И что скрывается под самой последней? В своей комнате, закрыв дверь и прислонившись к ней спиной, Долорес улыбнулась. Он видит игру. Конечно, он видит. Но он не понимает, в какую игру мы играем на самом деле. Он думает, что он охотник. А я… я просто смотрю, как бегает мой маленький демонический щенок и виляет хвостиком от восхищения. Она легла на кровать, глядя в потолок. Скука рассеялась окончательно. Впереди был новый день, новые встречи, новые прикосновения, новые взгляды. И она с нетерпением ждала продолжения.