Memento mori

Лондон, ателье Хопкинс. Март 1888 года. Экипаж остановился у узкого трёхэтажного здания на Бонд-стрит, где витрины сияли безупречной чистотой, а манекены в окнах демонстрировали последние парижские веяния. Себастьян вышел первым, подавая руку Долорес с безупречной вежливостью, не отражавшейся в его глазах. Долорес приняла эту руку так, как принимают неизбежное — с холодной отстранённостью, глядя сквозь него, а не на него. За неделю она отточила это искусство до совершенства: он был для неё частью интерьера, предметом мебели, пусть и движущимся. Она не замечала его присутствия, не реагировала на его появление, не искала его взгляда. Это раздражало. Это забавляло. Это было именно то, чего она добивалась. Себастьян наблюдал за ней краем глаза, открывая дверь ателье. «Прошу Вас, мисс Синнер. Граф распорядился обновить Ваш гардероб в соответствии с вашим положением в доме». Внутри их встретил аромат тканей, свежего крахмала и духов. Ателье Хопкинс было царством роскоши: рулоны шёлка и бархата громоздились на полках, манекены в углах казались призраками, ожидающими своего часа, а огромные трюмо отражали всё это великолепие в бесконечных перспективах. И посреди этого великолепия, подобно дирижёру оркестра, стояла она. «Ах! Клиенты! — Нина Хопкинс выплыла из-за ширмы, её каштановые локоны подпрыгивали в такт движению, а очки блестели в свете газовых ламп. — Мистер Михаэлис! Какая честь! Графу понадобился новый костюм? Или, быть может, Вы наконец решили позволить мне одеть вас по-настоящему, а не в эту Вашу… — она сделала пренебрежительный жест в сторону его безупречного фрака, — …форму?» «Сегодня не для меня, мадам Хопкинс, — Себастьян поклонился с той идеальной вежливостью, которая всегда казалась насмешкой над самой вежливостью. — Мисс Долорес Синнер, старшая служанка дома Фантомхайв. Граф распорядился обеспечить её надлежащим гардеробом». Взгляд Нины метнулся к Долорес и… замер. Замер буквально на секунду, а затем расширился за стёклами очков с такой скоростью, что это было почти комично. «О-о-о, — выдохнула Нина, и в этом выдохе смешались восхищение, профессиональная жадность и что-то очень похожее на священный трепет. — Мистер Михаэлис, Вы привели ко мне… совершенство. Подойдите, дитя моё, подойдите немедленно!» Долорес сделала шаг вперёд, и Нина схватила её за руки, развернула к свету, прищурилась, отступила, наклонила голову и, наконец, издала звук, похожий на стон наслаждения. «Какие прекрасные параметры, — выпалила она, как автомат. — Я никогда не ошибаюсь. Такая талия! Такие бёдра! И бюст… — она сделала паузу, приподняв бровь. — Боже мой, детка, как ты вообще дышишь в этих корсетах, которые носят обычные служанки? Это преступление против красоты!» Долорес, впервые за долгое время, почувствовала нечто похожее на лёгкую растерянность. Она ожидала многого, но не такого прямолинейного, почти агрессивного восхищения. «Мадам Хопкинс, — начала она осторожно, — я всего лишь служанка, и мне не нужны…» «Не нужны?! — Нина воздела руки к небу, призывая всех манекенов в свидетели. — Слышите? Она говорит, что ей не нужны! Мистер Михаэлис, Вы слышите это кощунство? Такая фигура — и «не нужны»! Да я за такие параметры душу продам!» Себастьян, стоявший у входа с видом абсолютного безразличия, позволил себе тончайшую улыбку. «К счастью для Вас, мадам, граф готов оплатить всё необходимое. В разумных пределах, разумеется». «Разумные пределы! — фыркнула Нина, уже таща Долорес к примерочной. — Для такой фигуры нет разумных пределов! Идём, дорогая, мы начинаем с нуля. Повседневные платья, выходные платья, визитные платья, платья для чаепития, домашние платья… О, и бельё! Боже, какое бельё я для тебя создам!» Долорес обернулась, бросив быстрый взгляд на Себастьяна. В этом взгляде не было ни мольбы о помощи, ни раздражения — лишь лёгкое, почти незаметное удивление. Она не ожидала, что Нина окажется настолько… интенсивной. Себастьян встретил этот взгляд с идеальной невозмутимостью. Но внутри него — в той тёмной, древней глубине, где обитало его истинное «я» — шевельнулось что-то. Не симпатия, конечно. Не человеческое тепло. Скорее… веселье. Забавно было видеть, как эта женщина, всегда такая собранная, такая непроницаемая, на мгновение потеряла равновесие. И забавно было знать, что он — единственный, кто это заметил. Час спустя. Ателье превратилось в поле битвы моды. Нина носилась между стеллажами, швыряя на кресла рулоны тканей, выкрикивая названия фасонов и размахивая сантиметровой лентой как дирижёрской палочкой. «Тёмно-красный! — провозгласила она, бросая на прилавок кусок бордового шёлка. — Для визитов. Изумрудный — для выходов в свет. Синий — для утра. И чёрный, обязательно чёрный — для вечера и официальных приёмов. С твоими волосами и глазами это будет… — она зажмурилась от удовольствия. — Это будет симфония!» Долорес стояла у трюмо, уже облачённая в один из образцов — простое, но безупречно скроенное платье цвета слоновой кости, которое Нина накинула на неё для «понимания пропорций». Она смотрела на себя в зеркало и видела то, что всегда видела: красивую оболочку. Но в глазах Нины, в её профессиональном восхищении, было что-то почти трогательное. Себастьян, сидевший в кресле у окна с видом терпеливого ожидания, наблюдал за процессом с отстранённым вниманием. Он замечал и то, как Долорес, поймав его отражение в зеркале, мгновенно становилась чуть более напряжённой, чуть более собранной. Игра продолжалась. «Аксессуары! — вдруг вспомнила Нина. — Мистер Михаэлис, мы не можем забыть об аксессуарах! Шляпки, перчатки, зонтики, сумочки…» «Разумеется, — он поднялся с кресла с той плавной грацией, которая выдавала в нём нечто большее, чем просто человека. — Я позабочусь об этом, пока Вы заняты платьями. Мисс Синнер, позволите ли Вы мне выбрать для Вас несколько вариантов, или предпочтёте сделать это самостоятельно?» Вопрос был формальным, но в его тоне таилась лёгкая, едва уловимая насмешка. Он проверял её. «Я полностью доверяю Вашему вкусу, мистер Михаэлис, — ответила Долорес, не глядя на него. — Вы, несомненно, выберете то, что соответствует моему положению». «Несомненно», — эхом отозвался он и скользнул в соседнюю комнату, где на полках и столиках были разложены перчатки, шляпки, веера и прочие дамские принадлежности. Оставшись одна с Ниной, Долорес позволила себе расслабиться ровно настолько, чтобы портниха не заподозрила неладное. «А теперь, — Нина понизила голос до заговорщического шёпота, — пока этот ходячий идеал занят шляпками, давай поговорим о настоящем. О белье. О том, что носят для себя, а не для чужих глаз». Долорес моргнула. Это было неожиданно. «Я не думаю, что мне нужно…» «Глупости! — отрезала Нина. — Каждая женщина имеет право на красоту, даже если никто, кроме неё, этой красоты не увидит. Особенно если никто не увидит! Идём, у меня есть отдельная комната для таких вещей. Там есть всё необходимое». Она схватила Долорес за руку и увлекла за ширму, в маленькую, но идеально оборудованную комнатку, где на вешалках висели образцы нижнего белья — от строгих фланелевых комбинаций до таких кружевных созданий, что они казались сотканными из паутины и снов. «Начнём с основ, — деловито сказала Нина, открывая шкаф. — Сорочки. Ночные. Дневные. Для сна. Для… — она сделала многозначительную паузу, — …для особых случаев». Долорес смотрела на разворачивающееся перед ней великолепие и чувствовала… что? Не восторг, конечно. Не жадное желание обладать. Скорее, профессиональный интерес. Как искусствовед, рассматривающий редкий экспонат. Нина выкладывала перед ней кружева ручной работы, тончайший батист, шёлк, переливающийся в свете газовых ламп. «Вот, — Нина протянула ей сорочку из полупрозрачного кремового шёлка, отделанную кружевом по вырезу и подолу. — Примерь.» Долорес взяла её в руки. Ткань скользнула сквозь пальцы, как вода. Рядом появилась ночная рубашка из тончайшего батиста с вышивкой мелкими цветами, шапочка для сна из шёлка с кружевной оторочкой, халат — тяжёлый шёлк, расшитый золотыми нитями, такой роскошный, что его можно было надеть на бал, а не в спальню. «И чулки, — продолжала Нина, выдвигая ящик. — Чулки — это отдельное искусство. Шёлковые, с подвязками. Французские. Лучшие. Вот, посмотри на эти — с вышитыми бутонами роз у щиколотки». Долорес провела пальцем по шёлку. Её взгляд задержался на подвязках — тонких кружевных лентах, предназначенных для того, чтобы держать чулки… и для того, чтобы их видели. Ровно настолько, чтобы хотели увидеть больше. Она выбрала несколько пар. И расчёску — эбонитовую, с щетиной кабана, тяжёлую и гладкую, приятно ложащуюся в руку. И духи. Она открыла флакон — простой, без излишеств, но с изящной пробкой. Запах, вырвавшийся наружу, был удивительным. Не тяжёлые, сладкие духи викторианских леди, не резкие восточные ароматы. Нечто иное. Свежий мандарин, почти невесомый, как утренний свет. За ним — роза, но не густая бархатная, а акварельная, светящаяся. Жасмин — воздушный, без томности. И в конце — мягкая ваниль, тонкое древесное тепло, как воспоминание о прикосновении. «Этот, — сказала она тихо. — Я возьму этот». Нина одобрительно кивнула. «Отличный выбор. Дорогой, но твой господин платит, верно?» Она подмигнула. В это время в соседней комнате. Себастьян перебирал шляпки с видом знатока. Его пальцы в белых перчатках касались фетра, соломки, шёлка, оценивая качество, форму, сочетаемость. Он отбирал лучшее — для служанки графа Фантомхайва. Чёрная с узкими полями и вуалью. Тёмно-синяя с пером. Изумрудная ток — маленькая, дерзкая, для молодой девушки. Красная — для визитов, с атласной лентой. Рядом с ними ложились перчатки — длинные, до локтя, из тонкой лайки, для выходов; короткие, кружевные, для чаепитий; практичные, кожаные, для улицы. Сумочки — вечерние, расшитые бисером, крошечные, почти бесполезные; дневные, из тиснёной кожи, с застёжками; одна — из тёмно-зелёного бархата, с длинным шёлковым шнуром. Он работал методично, эффективно, как и всё, что он делал. Но его мысли… его мысли были заняты не шляпками. Она там, за ширмой. С этой сумасшедшей портнихой. Примеряет бельё. Кружева. Шёлк. Он представил это на долю секунды — и отбросил. Не потому, что это было запретно или стыдно. А потому, что это было бесполезно. Эмоции — инструмент, а не цель. Вожделение — слабость, которой он не страдал. Но память… память о том, как его пальцы сжимали её бедро, оставляя следы на шёлке чулок — эта память никуда не делась. Она лежала где-то в глубине, как закрытая книга, которую он не открывал, но знал, что она существует. Интересно, — подумал он, выбирая между двумя почти идентичными оттенками красного для шляпной ленты. Что она купит там, в тайной комнате портнихи? Что выберет для себя, зная, что никто не увидит? Это было чистое любопытство. Хищнический интерес к добыче, которая ведёт себя непредсказуемо. Он не хотел её. Он хотел понять. Разгадать. Увидеть следующее движение в этой странной, затянувшейся игре. Долорес вышла из-за ширмы, неся в руках несколько небольших свёртков — свои личные покупки, оплаченные, разумеется, из её собственных средств. Нина, сияя, тащила за ней гору коробок с платьями, шляпками и аксессуарами, выбранными Себастьяном. «Вот, мистер Михаэлис! — объявила Нина. — Полный гардероб для нашей прекрасной мисс Синнер. Три повседневных платья, два визитных, одно вечернее, два домашних, верхняя одежда, обувь, шляпки, перчатки, зонтик… и кое-что для личного пользования, до чего вам, мужчинам, дела нет». Себастьян принял коробки с той же невозмутимостью, с какой принимал бы отчёт о расходах на кухню. Его взгляд скользнул по маленьким свёрткам в руках Долорес — и остановился на её лице. На мгновение — на долю секунды — их взгляды встретились. В её глазах он увидел что-то… новое. Не холод, не игру, не расчёт. Лёгкую, едва заметную растерянность, смешанную с чем-то очень похожим на смущение. Она была тронута. Всего лишь человеческим вниманием портнихи, красотой купленных вещей, возможностью иметь что-то своё, красивое, личное. И это человеческое чувство пробило её броню. Себастьян улыбнулся — тонко, почти незаметно. Эта улыбка не значила ничего хорошего. Это была улыбка охотника, заметившего, что добыча на мгновение забыла об осторожности. «Благодарю Вас, мадам Хопкинс. Граф будет доволен, — он повернулся к Долорес и слегка склонил голову. — Мисс Синнер, экипаж ждёт. Позвольте мне проводить Вас». Она кивнула, пряча глаза. И в этом кивке, в том, как она прижала к себе маленькие свёртки с кружевами и шёлком, было что-то сокровенное. Себастьян открыл перед ней дверь, пропуская вперёд. И когда она проходила мимо, он снова почувствовал её запах — не тот, новый, из флакона, а её собственный, смешанный с ароматом вишни, который, казалось, въелся в его память. Интересно, — подумал он, следуя за ней к экипажу. Очень интересно. Скука окончательно отступила. В этом доме поселилось нечто, достойное его внимания. Нечто, с чем можно было играть бесконечно. И он собирался наслаждаться этой игрой.