Memento mori

Лондонский госпиталь на Грейт-Уиндмилл-стрит. Вечер. Карета остановилась у входа с визгом, ещё не успевшим замереть эхом в сыром вечернем воздухе. Дверца распахнулась прежде, чем кучер успел спуститься с козел. Себастьян вышел первым — без обычной своей плавности, резко, почти грубо. Сиэль последовал за ним, его лицо под шляпой было бледным, но не от страха — от холодной, сжатой ярости, которую он не мог выплеснуть наружу. Из кареты выскочили Сома и Агни. Принц, узнав о случившемся, наотрез отказался оставаться в поместье, и Сиэль не стал спорить — времени не было. «Где она?» — спросил Сиэль у первого попавшегося санитара, но тот лишь растерянно развёл руками. Себастьян не стал ждать ответа. Он вошёл внутрь, и его шаги — обычно бесшумные, неслышные — теперь гулко отдавались в каменных коридорах. Он не спрашивал дорогу. Он просто шёл, как будто чувствовал, куда нужно повернуть. За ним поспевали остальные. *** В коридоре второго этажа было тесно. Пахло карболкой, потом, старой кровью и ещё чем-то кислым, тошнотворным, от чего Сома, едва войдя, зажал нос рукавом. Газовые рожки горели вполнакала, отбрасывая жёлтые, дрожащие тени на выцветшие стены и грязный линолеум. Мадам Ред сидела на деревянной скамье, прислонившись спиной к стене. Её алое платье было измято, перепачкано чем-то тёмным, засохшим. Руки, лежавшие на коленях, были в бинтах. Глаза красные, опухшие, но сухие. Она смотрела прямо перед собой, в стену напротив, и, казалось, не видела никого. Рядом с ней, свернувшись калачиком, спала Элизабет. Паула накинула на плечи девушки свой платок, но та всё равно вздрагивала во сне — мелко, часто, как испуганный зверёк. Её щёки были мокрыми от слёз, ресницы слиплись, дыхание прерывалось всхлипами. Сиэль остановился напротив тёти. «Как она?» Мадам Ред медленно подняла на него глаза. В её взгляде было что-то, чего он никогда не видел раньше. Усталость. Не физическая — другая. Та, что поселяется в душе, когда слишком много раз смотришь в лицо смерти и понимаешь, что ничего не можешь с этим сделать. «Врач выйдет. Скажет сам». Себастьян не стал ждать. Он прошёл мимо них к двери палаты и толкнул её, не спрашивая разрешения. *** В палате было душно. Окно закрыто, занавески задёрнуты — только узкая полоска вечернего света пробивалась между ними, падая на пол. Горела одна свеча на тумбочке, и её пламя почти не шевелилось. Долорес лежала на койке. Сиэль вошёл следом за Себастьяном и замер у порога. Он видел раненых. Видел мёртвых. Видел тела, которые нельзя было опознать без помощи дантистов. Но то, что он увидел сейчас, заставило его на секунду забыть, как дышать. Она была белой. Не бледной — белой, как те простыни, на которых лежала. Белее их, потому что сквозь кожу просвечивали голубоватые прожилки вен на висках, на шее, на запястьях. Лицо осунулось — скулы торчали так остро, что, казалось, могли прорвать кожу. Глаза ввалились, под ними залегли тени, такие глубокие, будто кто-то вдавил их туда пальцами. Волосы, обычно туго собранные, были распущены и разметались по подушке — тёмные, почти чёрные на белом. Губы посинели, потрескались, в одном месте запеклась кровь. Шея и ключицы были в синяках — багровых, жёлтых, фиолетовых, будто кто-то бил её молотком. Грудь, перебинтованная, едва заметно вздымалась. Очень редко. Очень слабо. Рядом с койкой стояла капельница — стеклянная колба с мутноватой жидкостью, из которой тянулась тонкая трубка к её руке. На тумбочке лежали бинты, ножницы, какие-то склянки. В углу — её платье, разрезанное, в тёмных пятнах, свёрнутое в комок. Себастьян смотрел на неё. Он стоял у ног койки, выпрямившись, и на его лице не было ничего. Абсолютно ничего. Та же безупречная маска, что и всегда. Только пальцы — пальцы, сжатые в кулаки, побелели так, что перчатки натянулись, грозя лопнуть. «Она потеряла много крови, — раздался голос из двери. — Очень много». Сиэль обернулся. В дверях стоял врач — пожилой мужчина в замызганном халате, с седыми бакенбардами и усталыми, красными глазами. Он держал в руках какие-то бумаги и смотрел на графа с тем выражением, которое появляется у людей, привыкших сообщать плохие новости. «Три сломанных ребра, одно раздроблено в нескольких местах. Осколки задели лёгкое. Мы удалили их, ушили разрывы, но...» Он замолчал, подбирая слова. «Но?» — голос Сиэля был ровен, но в нём слышалась сталь. «Кровопотеря очень значительная. Если начнётся заражение, или если лёгкое не расправится... она может не выжить. Следующие сутки — решающие. Мы делаем всё возможное, но... я должен быть честен с вами, милорд. Шансы невелики». Сома, стоявший в коридоре и слышавший всё это сквозь открытую дверь, всхлипнул и уткнулся лицом в плечо Агни. Агни обнял его, прижал к себе, и его серые глаза были полны той же боли, что и глаза принца. Мадам Ред, всё ещё сидевшая на скамье, закрыла глаза и опустила голову. А Себастьян... Себастьян стоял неподвижно. Он смотрел на Долорес, на её осунувшееся лицо, на её перебинтованную грудь, на её руки — тонкие, бледные, с синими прожилками вен. И внутри него, в той ледяной, древней глубине, где не было места человеческим чувствам, что-то треснуло. Не сломалось — нет. Демоны не ломаются. Но трещина пошла, тонкая, едва заметная, от которой потом, возможно, развалится всё. Он не мог допустить, чтобы она умерла. Не сейчас. Не тогда, когда он ещё не разгадал её загадку. Не тогда, когда она ещё не узнала, что он чувствует — если он вообще что-то чувствовал. Он не знал, что он чувствовал. Но знал одно: если она умрёт, этот мир станет ещё скучнее, чем был до неё. А скуку он ненавидел больше всего. Сиэль подошёл к койке, остановился рядом, глядя на лицо Долорес сверху вниз. В его единственном глазу не было слёз — он разучился плакать много лет назад, в том подвале, где его клеймили и пытали. Но было что-то другое. Тяжёлое, холодное, очень похожее на гнев. «Ты не умрёшь, — сказал он тихо, так, чтобы никто, кроме неё, не услышал. — Ты не имеешь права. Я не отпускаю своих слуг. Поняла?» Долорес не ответила. Не могла ответить. Только веки её дрогнули — чуть-чуть, едва заметно. Или показалось. Себастьян, стоявший у ног койки, видел это. Видел, как её пальцы — те, что были без капельницы — чуть шевельнулись. Как будто она хотела что-то сказать. Или коснуться. Он не протянул руку. Он не мог. Если бы он протянул руку, он бы, возможно, не смог её убрать. Вместо этого он развернулся и вышел из палаты, не сказав ни слова. В коридоре он прошёл мимо Мадам Ред, мимо Сомы и Агни, мимо проснувшейся Элизабет, которая смотрела на него мутными, заплаканными глазами. Он дошёл до конца коридора и остановился у окна. За стеклом темнело небо, и первые звёзды уже зажигались над Лондоном. Он смотрел на них и думал. Что ты такое, Долорес Синнер? Просто девушка? Просто служанка? Тогда почему я не могу уйти? Почему я стою здесь, в этой вонючей больнице, и жду, когда врач скажет, жива ты или нет? Ответа не было. И это было хуже всего. *** В палате Сиэль остался один. Мадам Ред и Элизабет он отправил в комнату ожидания — они были ни к чему здесь, только мешали. Сома и Агни ушли вниз, в кафетерий, потому что принц дрожал и ему нужен был горячий чай. Он сидел на стуле у койки, положив руки на колени, и смотрел на Долорес. Её дыхание было таким слабым, что, если бы не редкое движение груди, можно было подумать, что она уже мертва. «Ты дура, — сказал он ей. — Ты могла бы отбежать. Ты не обязана была спасать Лиззи. Ты служанка, а не телохранитель». Она не отвечала. «Но ты спасла. Потому что ты... — он замолчал, подбирая слова. — Потому что ты не такая, как все. Я знал это с первого дня. Ты не такая». Он откинулся на спинку стула и закрыл глаз. «Не умирай, Долорес. Пожалуйста. Я... — он снова замолчал, не зная, что сказать дальше. — Мне нужен кто-то, кто выводит из себя моего дворецкого. Иначе он станет совсем невыносимым». Это была шутка. Плоская, нелепая, неуместная. Но он не знал, как ещё сказать то, что хотел сказать. Долорес не улыбнулась. Не могла. Но где-то в глубине её беспамятства, в той древней, холодной бездне, где обитало её истинное «я», пульсировала мысль: Не бойся, маленький граф. Я не умираю. Я просто... отдыхаю.