Memento mori

Гайд-парк, полдень. Май 1888 года. Май в Лондоне — время обманчивое. Он манит теплом, золотит листву молодых каштанов и заставляет девичьи сердца биться чаще, но стоит зазеваться — и небо затягивается тучами, а ветер с Серпантина приносит ледяной озноб. Сегодня, однако, погода была благосклонна к гуляющим. Солнце сияло, птицы щебетали, а газоны Гайд-парка пестрели пледами, корзинами и шляпками всех цветов и фасонов, какие только можно вообразить. Долорес Синнер шла по аллее, держа под руку леди Элизабет Мидфорд, которая щебетала без умолку. Мадам Ред, в своём неизменном алом платье и с алым зонтиком, шествовала чуть впереди, то и дело оборачиваясь, чтобы бросить какое-нибудь язвительное замечание или, напротив, комплимент встречным джентльменам. «Мисс Синнер, вы сегодня такая красивая! — Элизабет запрокинула голову, глядя на Долорес снизу вверх с обожанием, которое та находила одновременно трогательным и немного утомительным. — Это новое платье? Серое вам так идёт! Правда, тётя Анджелина?» Мадам Ред обернулась, окинула Долорес оценивающим взглядом своих красных глаз. «Очень мило, — сказала она с лёгкой усмешкой. — Только знаешь, Лиззи, не стоит так восторгаться. Мисс Синнер и так знает, что хороша. Я видела, как на неё смотрел тот молодой барон у фонтана. И тот офицер в красном мундире. И тот...» «Тётя! — Элизабет прижала руки к пылающим щекам. — Что вы такое говорите! Мисс Синнер — приличная девушка!» «Я ничего не сказала неприличного, — пожала плечами Мадам Ред. — Просто констатировала факт. Мужчины смотрят. Это их природа. А хорошеньким девушкам приходится с этим мириться». Долорес хранила молчание, ловя солнечные лучи и позволяя себе редкую роскошь — просто наслаждаться моментом. Сегодня она была не Смертью, не Бледным Всадником, не древним существом, старше большинства богов. Сегодня она была просто молодой девушкой, гуляющей по парку в компании двух аристократок. Это было... приятно. У Серпентайна, искусственного озера, сверкающего на солнце тысячами бликов, они остановились. Вода переливалась серебром и синью, утки сновали у берега, выжидая подачек, а ветер доносил запахи свежей выпечки и цветущих лип. «Ах! Уточки! — Элизабет захлопала в ладоши. — У меня есть хлеб! Паула положила! Мисс Синнер, вы покормите со мной?» Долорес кивнула, принимая из рук девушки горсть крошек. Утки, заметив угощение, подплыли ближе, и Элизабет с визгом принялась бросать им хлеб, то и дело оглядываясь на Мадам Ред, которая устроилась на скамейке и наблюдала за этой идиллией с ленивым любопытством. «Тётя! Смотрите, эта уточка совсем ручная! Она ест с руки! Мисс Синнер, смотрите!» Долорес улыбнулась. В этой непосредственности, в этом детском восторге было что-то настоящее, неподдельное. То, что она так редко видела в этом чопорном, лицемерном веке. «Вы очень добра к ним, миледи», — заметила она. «Они такие милые! — Элизабет присела на корточки, подставляя ладонь самой смелой утке. — И доверчивые. Я люблю доверчивых существ. В них нет зла». «Или они просто голодны, — усмехнулась Мадам Ред, достав из ридикюля маленький бинокль и принявшись разглядывать что-то вдалеке. — Как и большинство людей». Элизабет надула губы, но спорить не стала. *** Через час, когда утки были накормлены, а солнце поднялось достаточно высоко, чтобы тени стали короткими, они нашли подходящее место для пикника — на пологом склоне у старого дуба, откуда открывался вид на озеро и кавалькаду всадников на противоположном берегу. Слуги уже разложили пледы — толстые, шерстяные, чтобы влага от земли не просачивалась сквозь тонкие подолы. Корзины были открыты, и из них доносились умопомрачительные запахи. «Что у нас сегодня? — Элизабет захлопала в ладоши, приплясывая на месте. — О, паштет! И сэндвичи с огурцом! И кексы! Тётя, вы заказали кексы?» «Я заказала всё самое лучшее, — важно ответила Мадам Ред, опускаясь на плед с грацией, которая давалась ей нелегко — корсеты и кринолины плохо сочетались с пикниками. — Мисс Синнер, садитесь рядом. Вы сегодня моя гостья, а не прислуга». Долорес помедлила секунду, затем опустилась на плед, принимая из рук Мадам Ред фарфоровую тарелку с золотой каймой. Сервировка была безупречной. Холодная жареная говядина, нарезанная тонкими ломтями, ветчина в медовой глазури, курица, запечённая с травами. Паштет из гусиной печени в маленькой терракотовой форме. Сэндвичи с огурцом, с яйцом и кресс-салатом, с тонкими ломтиками ростбифа и хреном. Пирог с лососем и шпинатом — ещё тёплый, с золотистой корочкой. Отдельно — фрукты: виноград, яблоки, ранние сливы. И десерты — маленькие бисквиты с клубничным джемом, кексы с цукатами, песочные корзинки с заварным кремом. «Боже, как много! — Элизабет всплеснула руками. — Мы никогда это не съедим!» «Не съедим, так подадим слугам, — философски заметила Мадам Ред, нарезая паштет тонкими ломтями. — Или уткам. Утки, кажется, всё съедят». Долорес взяла сэндвич с огурцом — тонкий, изысканный, почти прозрачный — и откусила маленький кусочек. Вкус был нежным, свежим, почти неуловимым. «Вам нравится, мисс Синнер? — спросила Элизабет с надеждой. — Я специально попросила повара добавить больше зелени. Вы такая бледная, вам нужно есть больше витаминов». «Я в полном порядке, миледи, — улыбнулась Долорес. — И да, сэндвич восхитителен». Элизабет просияла и принялась рассказывать о том, как они с Сиэлем в детстве устраивали пикники в саду, как он всегда прятал сладости в карманы и как его мать, леди Рэйчел, смеялась и делала вид, что не замечает. «Она была прекрасна, — мечтательно протянула Элизабет. — Я хочу быть такой же, когда вырасту. Доброй, нежной, заботливой. Как вы думаете, мисс Синнер, у меня получится?» «Уверена, миледи. У вас для этого есть всё необходимое». Мадам Ред, слушавшая этот разговор, вдруг замерла с куском паштета на вилке. Её красные глаза на секунду затуманились, и Долорес увидела в них то, что видела в первую их встречу — старую, незаживающую рану. Боль потери. Зависть к сёстрам, ушедшим слишком рано. И тлеющее, как уголёк в пепле, зерно тьмы. Скоро, — подумала Долорес. — Скоро оно прорастёт. И тогда ты станешь самой собой, Мадам Ред. И этот город запомнит твоё имя. «Что вы смотрите так пристально, мисс Синнер? — Мадам Ред поймала её взгляд. — У меня что-то на лице?» «Нет, мадам. Просто любуюсь вашим профилем. Вы очень красивы сегодня». Лесть была принята с благодарностью. Мадам Ред поправила шляпку и снова углубилась в паштет. *** Пикник подходил к концу. Солнце уже клонилось к западу, окрашивая небо в нежные персиковые тона. Пора было собираться — дома ждали дела, а граф, как знала Долорес, не любил, когда его слуги задерживались. «Мисс Синнер, вы сегодня такая задумчивая, — заметила Элизабет, помогая служанке складывать тарелки в корзину. — О чём вы думаете?» «О том, как прекрасен мир, миледи. И как быстро он может измениться». Элизабет нахмурилась, не совсем понимая, что имела в виду Долорес, но решила не углубляться. «Пойдёмте, уже пора. Тётя Анджелина, вы готовы?» Мадам Ред поднялась, отряхивая юбки. «Готова, готова. Не терпится оказаться дома и снять эти дурацкие туфли. Ноги ужасно болят». Они двинулись к выходу из парка, туда, где их ждала карета. Долорес шла чуть позади, наслаждаясь последними лучами заходящего солнца и теплом, которое они дарили её лицу. И вдруг воздух изменился. Она почувствовала это раньше, чем услышала топот копыт. Тот особенный, ледяной ветер, который всегда предшествует смерти. Вихрь возможностей, где будущее разветвляется на сотни путей, и только один из них ведёт к гибели. Она увидела карету. Чёрную, с сорвавшейся постромкой, с обезумевшей лошадью, которая мчалась прямо на них, на её белое платье, на её изумрудные глаза. «Лиззи! — закричала Мадам Ред, но её голос потонул в топоте и криках прохожих. — Лиззи, назад!» Элизабет замерла, как кролик перед удавом. Её глаза расширились, рот открылся в беззвучном крике, и она не могла двинуться с места. Ноги не слушались. Страх парализовал её, превратив в мишень, в идеальную, беззащитную цель. Долорес не думала. Она вообще никогда не думала перед действием. Её решения были молниеносными, как удар косы, как наступление ночи, как приход смерти. Она рванула вперёд, схватила Элизабет за плечи и швырнула её в сторону, на газон, подальше от смертоносного пути. Элизабет упала, вскрикнув, и покатилась по траве, но была жива. Невредима. А Долорес не успела. Копыта ударили её в бок. Она почувствовала, как ломаются рёбра, как воздух вырывается из лёгких, как тело поднимается в воздух и летит, кружась, в каком-то медленном, бесконечном танце. Ударилась о землю. Покатилась. Остановилась. Вокруг кричали. Кто-то звал доктора. Кто-то проклинал возницу. Мадам Ред что-то говорила, но слова тонули в гуле крови, заливавшей уши. Долорес лежала на боку, глядя на небо. Оно было удивительно синим. Таким синим, каким она его давно не видела. Интересно, — подумала она сквозь боль. — Успеет ли он прийти в ярость? Или сделает вид, что ему всё равно? Она не знала, кто из них — тот, с красными глазами — узнает о случившемся первым. Но знала точно: это будет зрелище, которое стоит сломанных рёбер. Маленький демонический щенок, — прошептала она беззвучно. — Твой ход. А потом всё потемнело. *** Мир рухнул в одно мгновение. Мадам Ред бежала. Бежала так, как не бегала со времён юности, когда её алые волосы развевались на скачках в Эпсом-Даунс. Кринолин трещал по швам, туфли скользили по мокрой траве, шляпка съехала набок, но она ничего не замечала. Она видела только одно — неподвижное тело на земле, серое платье, быстро темнеющее от крови, и безжизненно раскинутые руки. «Мисс Синнер! Мисс Синнер!» Она упала на колени рядом с Долорес, не чувствуя, как острые камешки впиваются сквозь тонкую ткань чулок. Руки тряслись — старые, уставшие руки женщины, которая слишком много видела смерти, слишком многих хоронила, слишком многих оплакала. Лицо Долорес было белым, как полотно. Губы посинели, глаза закрыты, веки казались прозрачными, с синеватыми прожилками. Из разбитой губы сочилась кровь, смешиваясь с грязью и травой. Рёбра — Мадам Ред не нужно было быть врачом, чтобы понять — рёбра сломаны, и осколки, возможно, повредили лёгкие. Воздух выходил из груди Долорес с влажным, булькающим звуком — тем самым, который Мадам Ред слышала в госпиталях во перед тем как пациенты умирали. «Нет, нет, нет, — бормотала она, прижимая ладони к ране на боку, пытаясь остановить кровь, которая текла слишком быстро, слишком обильно. — Только не ты. Только не сегодня. Ты не имеешь права, слышишь? Не имеешь права!» Элизабет, шатаясь, поднялась с газона. Её лицо было залито слезами, платье в зелёных пятнах, шляпка потерялась где-то по пути. Она смотрела на Долорес, на лужу крови, которая растекалась по траве, и не могла поверить. «Это из-за меня, — прошептала она, и её голос был тонким, как струна, готовая лопнуть. — Она толкнула меня. Она спасла меня. Она... она...» Девушка осела на колени, и её тело сотрясли рыдания — беззвучные, страшные, те, которые невозможно остановить. Из толпы уже бежали люди. Мужчина в сюртуке — врач, как позже выяснилось, — опустился на колени с другой стороны, ловко освобождая место для дыхания, проверяя пульс, заглядывая под веки. «Пульс слабый, — сказал он коротко. — Дыхание прерывистое. Нужно в госпиталь, немедленно. Есть у кого-нибудь карета?» «У меня, — голос Мадам Ред прозвучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Моя карета ждёт у входа. Лиззи, беги, скажи кучеру, пусть едет сюда. Бегом!» Элизабет кивнула, подхватила юбки и побежала, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. Кто-то из прохожих бросился ей на помощь, кто-то уже сигналил кучеру Мадам Ред, кто-то держал зонтик, заслоняя раненую девушку от солнца. Мадам Ред осталась сидеть на коленях в грязи, прижимая руки к ране Долорес, и молилась. Она не молилась много лет — после смерти мужа, после потери ребёнка, после пожара в поместье Фантомхайв — но сегодня слова пришли сами собой, древние, забытые, выученные в детстве и никогда больше не произносимые. Она не знала, кому молится — Богу, который, казалось, забыл о ней, судьбе, которая была жестока, или самой смерти, которая, возможно, уже стояла рядом и ждала. Но слова лились, и слёзы лились, и кровь всё текла. Подъехала карета. Элизабет выскочила первой, бледная, с красными глазами, но твёрдая — в ней вдруг проснулась та самая сталь Мидфордов, о которой говорили в свете. Мужчины помогли перенести Долорес — осторожно, как хрупкий фарфор, боясь каждым лишним движением причинить ещё больше вреда. Она не стонала. Не открывала глаза. Только губы чуть шевелились, словно она пыталась что-то сказать. В карете было тесно. Мадам Ред сидела рядом с Долорес, придерживая её голову у себя на коленях, не обращая внимания на кровь, заливавшую её алое платье. Элизабет сидела напротив, вцепившись в сиденье побелевшими пальцами, и смотрела на лицо Долорес так, будто боялась, что если отведёт взгляд, та исчезнет. «Держись, — шептала Мадам Ред, гладя Долорес по волосам, спутанным, в запёкшейся крови. — Держись, девочка. Ты сильная. Я знаю. Ты сильнее, чем кажешься. Ты не имеешь права умирать. Слышишь? Не имеешь права». Долорес не отвечала. Только грудь её вздымалась всё реже и реже, и кровь всё так же текла, несмотря на все попытки её остановить. Лондонский госпиталь на Грейт-Уиндмилл-стрит был старым, мрачным зданием из жёлтого кирпича, которое даже в солнечный день выглядело так, будто внутри него всегда царит осень. Сегодня оно выглядело ещё мрачнее. Карета остановилась у входа, и из дверей уже выбегали санитары с носилками — кто-то из прохожих добежал до госпиталя раньше и предупредил. Долорес перенесли внутрь, положили на каталку и повезли по длинному, тускло освещённому коридору, где пахло карболкой, кровью и чем-то ещё — тем сладковатым, неистребимым запахом страдания, который пропитывает все больницы мира. Мадам Ред бежала рядом, держа Долорес за руку, пока санитары не остановили её. «Мадам, вам нужно подождать здесь. Врачи осмотрят её, и мы сообщим...» «Я не уйду, — голос её был твёрд, как сталь. — Я врач. Я училась медицине. Я могу помочь». Санитары переглянулись. Женщина-врач в викторианском Лондоне была редкостью, но не невозможностью. Они отступили, пропуская её. *** В операционной было светло. Лампы шипели, отбрасывая резкие тени на стены, на инструменты, на лица хирургов в белых халатах. Долорес лежала на столе, бледная, почти прозрачная, и медсестра уже разрезала окровавленное платье, открывая рану на боку. «Рёбра сломаны, — сказал старший хирург, пожилой мужчина с усталыми глазами. — По крайней мере три, возможно, четыре. Осколки могли задеть лёгкое. Кровопотеря значительная. Нужно останавливать кровь и удалять осколки». *** Элизабет сидела в коридоре на жёсткой деревянной скамье, обхватив себя руками, и дрожала. Её платье было испачкано, волосы растрёпаны, лицо залито слезами. Рядом стояла Паула, её верная горничная, которую кто-то вызвал из поместья, и молчала, потому что знала — сейчас слова не помогут. «Она спасла меня, — снова и снова повторяла Элизабет, как заведённая. — Она толкнула меня. Она могла умереть. Она чуть не умерла. Из-за меня». «Миледи, — Паула наконец осмелилась заговорить. — Вы не виноваты. Это был несчастный случай. Лошадь испугалась, кучер не справился...» «Если бы я не замерла! — Элизабет вскочила, заметалась по коридору. — Если бы я не стояла как дура, она бы не бросилась меня спасать! Она бы успела отбежать! Она бы... она бы...» Голос сорвался. Элизабет закрыла лицо руками и заплакала — громко, навзрыд, как плачут дети, когда мир рушится на части и никто не может собрать его обратно. Паула подошла, обняла её, прижала к себе. И они стояли так — две женщины в пустом больничном коридоре, одна — старая, усталая, другая — молодая, разбитая горем, — и ждали. Мадам Ред вышла из операционной через два часа. Её платье было испачкано кровью, руки — по локоть в красном, волосы выбились из причёски и прилипли ко лбу. Она выглядела на десять лет старше, но глаза её горели — тем особенным, лихорадочным огнём, который появляется после тяжёлой работы, когда понимаешь, что сделала всё, что могла. Элизабет бросилась к ней. «Как она? Тётя, как она? Она будет жить?» Мадам Ред посмотрела на племянницу долгим, тяжёлым взглядом. «Будет, — сказала она наконец. — Если не начнётся заражение и если лёгкие справятся. Мы удалили осколки, остановили кровь, зашили рану. Но она потеряла много крови. Много. Следующие сутки будут решающими». Элизабет всхлипнула, прижимая ладони к лицу. «Мне нужно сообщить Сиэлю, — сказала Мадам Ред, оглядываясь по сторонам. — Он должен знать. И... и его дворецкий. Где здесь можно послать вестника?» «Я схожу, мадам, — вызвалась Паула. — Я найду кого-нибудь. Скажу, чтобы передали графу Фантомхайву». Мадам Ред кивнула, опускаясь на скамью рядом с Элизабет. Силы оставили её так же внезапно, как пришли. «Скажи им, — произнесла она устало, — что мисс Синнер попала под карету. Что она спасла Лиззи. Что она в госпитале и что... что они должны приехать. Как можно скорее». Паула кивнула и исчезла в полумраке коридора. Мадам Ред закрыла глаза, прислонившись головой к холодной стене. Элизабет сидела рядом, положив голову ей на плечо, и тихо плакала. *** А за дверью операционной, в палате, куда только что перенесли Долорес, горела одна-единственная свеча. Её пламя почти не колыхалось, только иногда вздрагивало, будто чувствуя что-то, недоступное человеческому глазу. Долорес лежала на узкой больничной койке, перебинтованная, бледная, почти сливающаяся с простынями. Её дыхание было слабым, почти неощутимым, но всё же она дышала. И где-то в глубине её подсознания, в той древней, холодной бездне, где обитало её истинное «я», пульсировала одна-единственная мысль: Как интересно. Как же это интересно. Что ты сделаешь теперь, маленький демонический щенок? *** Весть о случившемся разнеслась по городу быстрее, чем пламя по сухой траве. Кто-то видел, кто-то слышал, кто-то рассказывал соседу, который рассказывал двоюродному брату, который работал в Скотленд-Ярде. К вечеру новость дошла до особняка Фантомхайв. Паула, запыхавшаяся после быстрой ходьбы, влетела в холл, где её встретил безупречный, как всегда, Себастьян. «Мистер Михаэлис! — выдохнула она. — Мисс Синнер... карета... леди Элизабет...» Она не успела договорить. Лицо дворецкого оставалось непроницаемым, но что-то в воздухе изменилось. Стало холоднее. Напряжённее. Опаснее. «Говорите по порядку», — произнёс он, и в его голосе не было ничего, кроме ледяной вежливости. Паула перевела дыхание и рассказала. Когда она закончила, Себастьян молчал несколько секунд. Это были самые долгие секунды в её жизни. «Я сообщу графу, — сказал он наконец. — Вы свободны». Он развернулся и пошёл к кабинету Сиэля, и Паула, глядя ему вслед, вдруг подумала, что походка у него сегодня какая-то странная. Слишком прямая. Слишком жёсткая. Словно каждый шаг давался ему с трудом. Словно что-то в нём вышло из идеального равновесия. Но она, конечно, ошиблась. Дворецкий графа Фантомхайва не мог сломаться. Не мог чувствовать. Не мог бояться. И всё же... Она перекрестилась и тихо вышла из холла, оставляя демона одного.