Трофей

Вы, жители твердынь фиванских славных, придите и любуйтесь! Вот — трофей!

Еврипид. Вакханки (Перевод Иннокентия Анненского)

Когда я закрываю глаза, мир погружается в глубокий, вязкий мрак. Кажется, будто я плыву по безвоздушному космосу, где не видно звёзд, где всё, что у тебя есть — твоё собственное тело. Чувствую, как волосы оборачиваются вокруг поднятых расслабленных рук. Плавное, убаюкивающее покачивание — вот что остаётся в пустоте. В этом мраке нет направления, нет верха и низа — только давление у кромки кожи, равномерное и бескомпромиссное. Здесь важно только одно: насколько ты готов позволить себе исчезнуть — не резко, а постепенно, принимая каждую секунду как последнюю. Для выживания нужно немногое, но никто не хочет просто выживать — каждый хочет ощутить полноту бытия, наполнить его смыслами, чувствами, силой. Как и все, я преследую лишь эту цель. Если вы думаете, что вам не понравится на глубине, вы просто никогда там не были. Вода не просто окружает тебя, как это бывает, если чуть поднырнуть у берега, она обнимает, окутывает одеялом, тяжёлым, но мягким. Раздвигая невидимую стену ладонями, восхищаешься собственной силой. Я мечтаю лишь об одном — чтобы сушу поглотил океан. Дома станут кораблями, и мне больше никогда не придётся натыкаться на их обломки у крутых скал — ведь больше не будет ни берегов, ни фьордов, ни опасных рифов. Когда всё это станет обычным делом, люди, уходящие в море, перестанут быть искателями и изгнанниками — везде будет лишь водная гладь, и никто никогда не покинет свой дом. Всё станет глубиной — одинаково чуждой и одинаково родной. Никто не станет выбирать, где можно остаться, а где нельзя. Иллюзия выбора исчезнет вместе с сушей. Сегодня мне следует попытать немного счастья. О, это самое приятное чувство — смотреть в глаза безусловно любящего тебя, касаться губами его шеи, притягивать к себе, широко расставив пальцы, его спину. Я не боюсь этого магнетизма, не боюсь ярких тягучих вспышек, не боюсь боли, приходящей следом. Я их жажду. Большое тёмное пятно наверху приближается медленно, подрагивая. Контуры скрадываются лучами, брызгами. Мне нужно поспешить. Среди таких же, как я, много скуки. Интерес кроется в неизведанном. Я всегда выбираю то, что ещё не утратило вкуса — резкого, солёного, металлического. Так много дел на сегодня. Я поднимаюсь, прижимаюсь к дереву спиной. Цепляюсь пальцами за неровности дна. Я подожду. Спать необязательно, но так будет быстрее. Погружаюсь во мрак космоса и лечу, лечу далеко, за грани своего и вашего восприятия. Вода хорошо передаёт звук — но лишь тот, источник которого погружён в неё. Крики, взрывы, смех с поверхности — это всё пульсирует в висках, сливаясь в неясную песню жизни. Я разжимаю пальцы и резко вздрагиваю, ощутив всю мощь, которой предвкушение наполняет моё тело. Ступать по песку босыми ногами всегда неприятно. Здесь, на суше, дышится трудно. Воздух режет лёгкие, звуки становятся грубыми, формы — слишком чёткими. Здесь много любопытных, бессмысленных глаз, а движения такие медленные, что не ощущаются свободными. Здесь, в камнях, у меня припрятано платье. Я надеваю его, как преступники в бегах надевают разные имена — ненадолго, зная, что скоро оно снова станет ненужным. Сколько ни пугай детей историями о древних существах из глубин, каждый хочет полноты бытия. Дети вырастают и уходят в большой мир на поиски своего подлинного счастья. Если ты чего-то боишься — значит, жаждешь этого всей душой. Я легко ступаю по мостовой, оставляя влагу с волос на тех, кто, не рассчитав маршрут, задевает меня плечами и локтями. Всё мое внимание там — на причалившем корабле, у дна которого я уснула пару дней назад. Я так давно живу, что знаю все их языки, повадки и привычки. Я без труда нахожу того, кто ищет меня. Следую за ним от порта до таверны, когда он, завершив свой труд, решает, что время пришло. Я вдыхаю свой запах, повожу языком по зубам. Я пахну тиной и солью — лучшими на свете запахами — и это всё, что отличает меня от их женщин. Большего мне и не нужно. Он сразу узнаёт меня. Конечно, искать так долго и упустить момент было бы печально. Он тянется ко мне самой своей сутью, спрятанной под плотью меж рёбер. Давай уйдём подальше от света. Я знаю хорошее место. Он следует за мной сквозь город, полный огней, весёлых безвкусных песен и развратных девиц. Ни одна из них не сравнится со мной, потому что лишь во мне есть подлинное наслаждение. Город постепенно иссякает. Камень под ногами ещё хранит дневное тепло, но ночь быстро забирает его себе. Я знаю эти улицы. Я знаю, где свет задерживается дольше, где тень гуще, где воздух становится прохладнее, где океан побеждает, подтачивая скалы. Знаю, где шаг замедляется сам собой, где сердце начинает биться иначе, не из страха — из-за предчувствия. Здесь я всегда останавливаюсь на мгновение, позволяя ему догнать меня, вдохнуть глубже, подумать, что за решение принято им. Принять своё только всплывшее на поверхность желание. Его взгляд так насыщен чувствами, что я ощущаю, как он смотрит на мои волосы — ещё влажные, тяжёлые, пахнущие тем, что он так хорошо знает, но сейчас совсем не может назвать. Мы сворачиваем туда, где город сужается, где стены становятся ближе друг к другу. Здесь меньше людей. Здесь он уже не смотрит по сторонам. Я не говорю с ним. Слова сейчас только мешают. Всё нужное уже сказано — кожей, походкой, тем, как я иногда замедляюсь, чтобы он почти коснулся меня, и тут же снова ускоряюсь. Люди называют это кокетством. Они всегда находят мягкие слова для того, что на самом деле — древняя, отлаженная, надёжная ловушка. Ловушка, в которой он так жаждет оказаться. Мы уже близко. Я чувствую воду задолго до того, как слышу её. Она зовёт меня тихо, терпеливо. Она знает, что я вернусь. Всегда возвращаюсь. Суша быстро устаёт от меня. И я — от неё. Тропинка к воде узкая, каменистая. Здесь пахнет гниющими водорослями и мокрым деревом. Я чувствую, как он напрягается, как шаги его становятся увереннее. Он чувствует, что поймал меня, загнал в угол — но что делает щука, когда скопан, резко спикировав, вырывает её из воды? Сейчас посмотрим, что будет делать щука. Самое важное происходит не в движении, а в паузе перед ним. В этот короткий отрезок человек ещё принадлежит себе — со всеми своими страхами, историями, привязанностями. Потом пауза исчезает, и вместе с ней рушатся последние стены каменной крепости. Я разворачиваюсь, растягиваю губы в ухмылке. Вытягиваю руки и игриво толкаю его грудь подушечками пальцев. Он хватает меня за запястья, притягивает их к лицу, сцепляет зубы на мягкой подушечке под большим пальцем, судорожно втягивает воздух. Я слышу, как учащается его дыхание. Как сердце бьётся быстрее. Это всегда самый чистый момент — когда страх ещё можно принять за возбуждение. Когда граница размыта, как линия горизонта на рассвете, когда вода, испаряясь, превращается в туман, и океан перетекает в небо. Приближаюсь, провожу всё ещё ограниченной в движениях рукой по его скулам и челюсти. Он смотрит мне в глаза — так близко. Красивый. Молодой. Вкусный. Жадно, совершенно забывшись от страсти, он прижимает меня к себе, впивается в губы, стягивает платье с плеча. Я легко разрываю его лучшую рубашку и тихо, на ушко, напеваю мелодию волн, встречающихся с бортом корабля, расходящихся прочь и сливающихся в водовороты. Пойдем со мной прочь от света огня, прямо под свет солнца, отражённого от луны. Мы доходим до кромки. Вода сегодня спокойная, гладкая, затихшая в ожидании развязки. Я разуваюсь, оставляю платье на камне. Нас скрывает каменистая круча, и если он закроет глаза, то окажется в безвоздушном космосе, среди пустоты, и не увидит звёзд. Но он смотрит, не отрываясь, и в этом взгляде столько жадности и благодарности, что мне на мгновение становится скучно. Может, он искал не меня? Может, он не понимает? Я вхожу первой. Вода поднимается по ногам, ласкает колени, бёдра, живот. Океан сразу принимает меня, обнимает, снимает с плеч тяжесть воздуха, который давит не меньше, чем вода на глубине, но делает это так обезличенно, бесстрастно, пусто и бессмысленно — почти неощутимо. Я вижу, как он колеблется, как делает вдох, словно перед прыжком в неизвестность. Я не тороплю. Торопиться — значит лишить его последнего выбора. Я видела тех, кто выбирал врать себе и лелеять свой страх. Они доходят до кромки, чувствуют холод, слышат песню — и останавливаются. Возвращаются, смеются, рассказывают друзьям о странном наваждении. А потом всю жизнь носят в себе пустоту, как незаживающую рану, и стараются заполнить её чем угодно: войнами, науками, любовью, властью. Но вода всё равно находит их. Всегда находит. Просто позже. А он всё же следует за мной, очарованный грядущим приключением, теряя остатки нерешимости и преображаясь с каждым шагом. Игнорируя холод, непривычный его тёплому телу, отбрасывая страх вместе с одеждой, становясь таким, каким его задумала природа. Прекрасным и уязвимым. Вода доходит ему до пояса, потом выше. Я чувствую, как океан меняется — не становится бурным, нет, он сгущается, уплотняется, собирается вокруг нас, как мысль, которую долго отгоняли. Он тянется ко мне, и я позволяю: кладу ладони ему на грудь, чувствую, как сердце бьётся быстро, слишком быстро для такой чудесной ночи. — Смотри на меня. В этот момент между нами ещё есть суша — тонкая, хрупкая, как последняя доска развороченной ядром палубы. Я делаю ещё шаг на глубину. Вода обнимает плечи, касается ключиц. Я выдыхаю, и вместе с этим выдохом исчезает всё лишнее: город, огни, запахи таверн, тяжёлый воздух. Остаётся только ритм — мой и воды. Он следует за мной. Конечно, следует. Наши тела соприкасаются — кожа к коже, скользко, вёртко. Вода сглаживает границы, делает прикосновения обманчивыми: кажется, будто я ближе, чем на самом деле, будто он растворяется во мне, а я — в нём. Его дыхание сбивается, он наклоняется ко мне, и я чувствую, как дрожь проходит по его спине, как напряжение ищет выход. Его ладони находят мою талию, скользят ниже, выше — неуверенно, словно он всё не верит своей удаче, проверяет, не исчезну ли я. Вода ему мешает, он не привык быть с ней непосредственно, без спасительных преград. Сбивает с толку, и от этого каждое движение кажется лишённым веса, как во сне или после многочасовой качки на палубе. Он заново учится пользоваться своим телом, вспоминая, что когда-то вышел из воды, что материнская утроба собрала для него, иссушив остальное. Я прижимаюсь, напрягая свои крупные, нечеловечески сильные мышцы. Вода, тёплая от наших тел, тяжёлая, принимающая форму каждого изгиба, ласкает мою кожу, доводит до дрожи, и я, как и он, на грани рассудка. Он дрожит — не от холода, нет. От того, что он наконец позволяет себе то, что слишком долго прятал в самые тёмные уголки своего разума, называл иначе, откладывал, загонял в слова вроде «потом», «нельзя», «не сейчас». Он тянется к моим губам, и я отвечаю. Поцелуй выходит неровным, жадным. Его губы ищут мои, находят, теряют и снова возвращаются. Я отвечаю медленно, не спеша, позволяя ему утонуть в этом ощущении — в близости, которая обещает так много, сколько может дать, и ещё чуть сверху. Вода покачивает нас, подталкивает, сближает, снова разводит, словно примеряя возможные исходы. Но путь один, и он прекрасен тем, что заканчивается. Его руки становятся смелее. Он резко прижимает меня к себе, и в этом движении столько потребности, столько слепой веры, что мне на мгновение становится почти жаль. Почти. Это стоит всего, что было и могло бы быть. Это путь домой через реальность, через беспросветные тернии жизни, сквозь шипы, разрывающие нежную плоть, и он бежит по нему добровольно, не оглядываясь, торопясь ухватить каждое мгновение. Я провожу ладонями по его спине, ощущая, как под кожей перекатываются напряжённые мышцы, как тело отвечает на каждое прикосновение, как желание вытесняет последние остатки осторожности. Я прижимаюсь губами к его шее, туда, где пульс ощущается наиболее ясно, и нашептываю ритм. Волны бьются о скалы, отступают, возвращаются, и так снова и снова. Он вздрагивает, будто услышал что-то знакомое, забытое, родное. Это больше материнской любви, ярче бликов на золоте, сильнее самосохранения. Глупые тянутся к опасности, мудрые превращают её в искусство. Он доверяет этому ощущению, как когда-то доверял земле под ногами. Вода поднимается выше. Она уже не просто держит нас — она участвует, вплетается в каждое движение, сгущается вокруг, словно замыкая круг. Я чувствую, как он начинает терять опору, как пытается цепляться пальцами за камешки на дне. Движения замедляются. Не потому, что страсть иссякла — наоборот, потому что она стала слишком плотной, слишком глубокой, чтобы спешить. В этот момент игра заканчивается, уступая место ясности. Он закрывает глаза, пытаясь припомнить всё то незначительное, чем он был до этой минуты, но не выходит. Я наклоняюсь ближе и касаюсь лбом его лба — жест, которому люди приписывают слишком много интимности. Может, в чём-то они и правы, ведь, покинув пределы моего тела, он покинет пределы своего бытия, и последнее, что останется — тёплое пятнышко на лбу. Он снова открывает глаза и смотрит на меня — близко, растерянно, с тем выражением, которое появляется у людей, когда они понимают, что всё иссякло — и мысли, и желания, и слова. Остался только огромный — не представить себе — разлом, за которым пустота, мрак и красота. Я отвечаю на этот взгляд спокойно. Уверенно. И делаю шаг к горизонту. Течение мягко подхватывает нас. Вода становится плотнее, гуще. Он теряет опору — сначала в ногах, потом в дыхании. Его пальцы соскальзывают, хватка слабеет, и я чувствую, как тело подо мной становится тяжёлым, неповоротливым, будто время замедляется специально для него. Он смотрит на меня в последний раз — без мольбы, без слов. Просто смотрит. Он ждёт возвращения домой, на корабль, в колыбель своей личности, вдруг ставшей такой огромной, что больше не нуждается в клетке собственного тела. Вода принимает его легко. Она всегда так принимает тех, кто перестал бороться. Его силуэт растворяется быстро — сначала плечи, потом лицо, потом уже ничего не видящие распахнутые глаза. Потом исчезает и это. Ты нашёл, что искал. Ты дома. Я привела тебя. О, какое это сладкое чувство. Я распахиваю рот, вытягиваю напряженный язык, наполняюсь судорогой, издаю шипящий, скрежещущий звук. Он не похож ни на крик, ни на песню — скорее на сбой, на трещину, через которую наружу выходит то, что слишком долго было удержано формой. Каждый стремится наполнить себя жизнью, и моя природа такова, что насытится можно лишь смертью. Я позволяю ей разойтись по мне, как расходится круг по воде от брошенного камня, и чувствую, как глубина откликается. Моё тело расслабляется, снова собираясь в привычную целостность. Там, где только что было напряжение, остаётся лёгкость, почти пустота. Пустота бескрайнего космоса и тёмных глубин. Вода держит меня без усилия. Она знает мой вес, знает, где я изгибаюсь, где распрямляюсь, где позволяю себе быть бесформенной. Я отпускаю руки, позволяю им медленно разойтись, и течение подхватывает меня, укладывает в себя, как в давно приготовленную постель. Здесь не нужно дышать часто. Здесь вообще не нужно торопиться. Где-то выше, должно быть, уже ничего не происходит. Тишина всегда приходит быстро, стоит только перестать сопротивляться. Она не пустая — она наполнена остаточным теплом, эхом движения, памятью о том, что было отпущено. Я скольжу глубже. Не вниз — внутрь. Свет растворяется, перестаёт иметь значение. Есть лишь я, невидимое сопротивление водной массы и моё тело. Только теперь и оно не требует внимания. Оно знает, что делать. Там, дальше, меня ждут такие же, как я. Они сразу заметят эту перемену, недовольно изогнутся от зависти. Многие так боятся, что у людей теперь есть пушки и порох, пули и пистолеты. Глупые, никак не постигнут, что наша природа сильнее всякой выдумки, боятся опасности, которую мы сотворены делать искусством. Выживают вместо того, чтобы жить. Я расскажу им историю о счастье и судороге, о городе с тысячами огней и о добыче, что вожделеет охотника. Но они отвернутся, дёрнутся в страхе, проклянут меня, расплывутся по пещерам, раздерут об их стенки свои ладони и будут пить собственную кровь, пытаясь хотя бы приблизиться к тому, чего так жаждут и что с такой силой отталкивают. А я снова закрою глаза и позволю миру раствориться в вязком, тёплом мраке. И буду ждать, когда солнце в очередной раз перекроет тёмное пятно, и я услышу зов — зов голодной, одинокой души, искавшей, но так и не нашедшей того, что её насытит.

***

Тело нашли на рассвете. Сначала подумали, что это выброшенная волной доска, кусок снасти, что-то, что море больше не хотело держать при себе. Рыбак с причала даже не сразу понял, что смотрит на то, что ещё вчера было человеком. Он стоял, щурясь на свет, и ждал, пока глаза привыкнут. Потом увидел руку. Тело лежало у подножия скал, там, где вода отступает с насмешкой, оставляя после себя водоросли, тину и мусор. Странным показалось одно — мужчина был без одежды. Рубашку нашли позже — разорванную, зацепившуюся за камни выше по склону. Спокойствие в его подёрнутых дымкой разложения глазах вызвало недоумение у собравшихся. Никакого страха, как у утонувших обычно. Лицо было скорее сосредоточенным, будто всё ещё ищущим какой-то звук, слышимый одному мертвецу. — Утонул, — сказал кто-то, — Пьяный, наверное, купаться решил полезть. — Осторожнее, — сказал другой. — Не трогай. Стражников подожди. Так и ждали, пока придёт кто-нибудь, кто умеет смотреть на мёртвых и говорить, что с ними случилось. В толпе говорили много и не по делу. О шторме, которого не было. О скользких камнях. О том, что он, должно быть, выпил. Кто-то вспомнил, что видел его ночью — не одного. С женщиной. — Здесь полно таких, — отмахнулись. — Порт. Женщину даже не искали. Ни утром, ни днём, ни позже. Да и что толку искать? Ни синяков, ни ссадин. Даже кошель нашёлся. Пока ждали, накрыли тканью. Кто-то перекрестился. Кто-то отвернулся. Рыбак всё ещё смотрел на то место, где скрывалось лицо, пытаясь понять, что его тревожит. Не страх. Не боль. А сожаление — будто тот увидел что-то важное и не успел рассказать. Стражники прибыли ближе к полудню, когда солнце уже разогрело залив, наполнив воздух запахом тины и соли. Они посмотрели на тело без особого интереса — не первый и не последний. Один из них наклонился, приподнял край ткани, задержался взглядом на лице дольше, чем сам ожидал, но ничего не сказал. Лишь пожал плечами. Тело погрузили на носилки. Когда его поднимали, рука безвольно качнулась, и рыбак снова вздрогнул — ему показалось, что пальцы шевельнулись, будто пытаясь ухватить воздух. Он отвёл взгляд, рассердившись на себя за эту мысль. Мёртвые не двигаются. Это известно каждому. Тело увезли в городской морг, осмотрели. Воды в лёгких, на удивление, не оказалось. На шее и груди — следы, которые не смогли толком объяснить. Странные для теплого лета отметины, будто кожа долго соприкасалась с чем-то холодным. — Сердце, — сказал наконец человек в форменном плаще. — Возможно, сердце. Это слово устроило всех. Его повторяли, кивали, соглашались. Сердце — это понятно. Сердце у всех людей — слабое место. Ночью поднялся лёгкий ветер. Он принёс с моря запах тины и соли — сильнее, чем обычно. В окнах ближайших домов затрещали ставни, и кто-то, проснувшись, пробормотал, что будет шторм. Но шторма не было. Океан оставался ровным и тихим, сытым, уже получившим своё. Утром о найденном говорили коротко. Моряк. Молодой, жалко. Нашли у скал. Сердце. И только рыбак, вернувшись на причал для обычной работы, невольно задержал взгляд на воде — там, где вчера встретил пустую оболочку, такую же, какая останется после него самого. Он стоял долго, пока солнце поднималось выше, и всё пытался вспомнить: правда ли слышал он этой ночью сладкую песню прибоя, или это ему показалось.