Соловья убило небо

      Розовый Куст улыбается, а глядит мимо, ему через плечо, на стену. Белая стена, белый стеллаж, цветные напитки в прозрачных бутылках, чем некрасиво? Ткань её платья впивается в талию. Она бы позировала ему без одежды. Какие ограничения? Думает, представляет. Слишком похоже на картинки из Земли. Вспоминает, на картинах — женское тело.       Она бы позировала, как на Земных картинах.       А картины Солнца Луч она видела. Одна из них висит в коридоре. Он пишет всех — мужчин, женщин… Энтертейнеры раздеваются, одеваются, смотрят, грустят. Ему можно подходить к ним близко, ближе, чем ей, разве важны ли в отношении такого человека деньги?       Он и пишет их близко. Политик, увлеченный жизнью внизу, неправильной и строгой. Они сами подходят к нему, соревнуются в своей сексуальности, а он — напротив, изящный, как дерево, глубоко в бордовом кресле, смотрит на неё. Не покусился на дешевый эротизм. Человек вкуса.       Розовый Куст позволила себе немного вульгарности. Глаза мужчины скользят по ней, случайно опускаются на её бюст. А Розовый Куст довольна. Она и хочет показать, что довольна. Нагибается, поправляет подол платья.       Стесняется взглянуть на Солнца Луч, имя ему не подходит. У него острые черты лица. Но глаза у него добрые, он красив, как холодная ночь.       На столе — темная бутыль, два бокала, закуски. Вторник. Открылись театры Свободной Любви. Любовница накрыла на стол, пойдет в театр — ушла наряжаться. Бурлящей тучей в окне — птицы. Вторник, радостный день. В виноградниках вечером — танцы.       Розовый Куст разливает шампанское.       — Я буду вашей музой? — с бокалом в руке откидывается на спинку кресла.       — Дорогостоящей, конечно, будете музой.       — Вас вдохновляют только дешевки? Поверьте, я намного более доступна, чем могу показаться.       — Готовы демонстрировать всем свою наготу?       — А чем это отличается от того, чем мы все занимаемся? — все же, смотрит в глаза. — И разве искусство — не выше плотских утех?       — Не знал, что вы всерьез им увлекаетесь.       — Но я ничего не сказала, чтобы вы смогли сделать такой вывод.       — Уверены? Я ведь читаю по вашему лицу. И я заметил, как вы украсили дом. Каждый раз вижу новое. Мое восхищение.       — Вы так любите энтертейнеров, а удивляетесь, что архитектор любит искусство! Вы когда-нибудь глядели на ритм окон и линий? Не чувствуете, как по разному ощущается каждый дом, но город — это не визуальная какофония?       — Конечно, я не удивлен, — смеется. — Но архитектура… Комфорт, универсальность. Математика, физика, учитываете мнения и инстинкты. Нет вашего личного комментария.       — Вы хотите бросить мне вызов? Чтобы я создала дом-комментарий?       — Разве в нем тогда будет кто-то жить? Это уже будет не архитектурой. А инсталляцией.       — Вы плохо думаете об архитектуре, — болтает шампанское в бокале. — Или не думаете о ней вовсе. Но вы не ответили на мой вопрос.       Солнца Луч смотрит сквозь бокал. Наблюдает за ее лицом.       — Искусство и плотские утехи имеют прямую связь. Архитектура выше искусства. Она от них не зависит.       — Я для вас — выше искусства?       — Если вы так хотите. Желаете, все же, поддаться слабостям?       — Именно. Хочу, чтобы вы меня написали.       — О моих моделях я ничего не знаю, — мужчина смотрит на левый подлокотник кресла. — Я не знаю их желаний, не знаю их биографии. Я знаю образ. Я могу написать про них что угодно. Часть белого в холсте для меня. Я пишу себя, что я чувствую и думаю. А вас я буду знать.       — Тогда напишите, что вы обо мне думаете. Вы все равно пишете впечатления. Впечатления от их тел. Или для вас они — не личности, исключительно развлечение?       — А для вас?       — Вы прекрасно знаете ответ.       — Нет, я подтверждаю вам свой. Что мои картины — это рефлексия примитивных возбуждений.       — В любви есть место примитивным возбуждениям. Разве не так?       — Я боюсь, что любовь к вам будет мешать мне написать хорошую картину.       Розовый Куст смущается. Ставит бокал на стол, рассматривает свои руки. Коротко стриженные ногти. Еще болит порез от бумаги.       Любовница принялась утром жалеть и целовать ей эту руку… Привязанность, искренняя нежность. Почти пошлость…       — Любовь побуждает вас писать, — продолжает она. — Любовь к музыке. Это очень эгоистичная любовь, но это любовь.       — Да, пишу искусственно вызванные эмоции.       — Это диалог. Вы пишите свой ответ на эти эмоции, а ваши ответы честные.       — Но мы говорим с вами о коммерции. Я ведь не пишу картины по вторникам.       — Вы слышали моего Соловья, — смеется. — Не отрицайте.       — Да, он ваш. Поэтому вам я верю. Вы можете это себе позволить.       — Вы планируете это изменить? — поднимает лицо.       — Что именно?       — Вы — политик, — Розовый Куст снова смотрит мимо него, на стену. — И вы можете что-то изменить. Пробудить больше искренности. Хоть я не согласна с тем, что там нет души. Нет души в том, что смотрят ради развлечения те, кто внизу. Хотя я думаю — а разве не все достойны позволить себе душу?       — «Достойны». Интересное используете слово. И кто — все?       — Все, кто способен понять.       — Понять? А должны ли?       — А почему нет? — улыбается.       — Людей невозможно заставить хотеть или любить искренность. Для них искренность — не то же самое, что для нас с вами. Им главное верить или не верить, а насколько это неестественно или глупо… Они не поймут, зачем нужна архитектура. Не поймут, почему нам нравится слушать дисгармоничные аккорды. Это другие люди, с другими потребностями. И не обязательно плохими. А на законном уровне приравнивать разных людей к одному вкусу и мнению — нарушение их прав и выбора.       — Потребности индивидуальны.       — И это прекрасно. Не стоит смотреть на них и их развлечения свысока.       — Я не смотрю, — встает с кресла. — Я вам подтверждаю свой ранний ответ. Про мою дороговизну. Которая не должна иметь для вас значения. Для вас я буду какой угодно. Я тоже умею петь. Могу исполнить вам неискреннюю песню. Достаточно хорошо, чтобы вы поверили и захотели ответить на мои эмоции.       — Я не так люблю музыку, как вы. Я проще отношусь к ней. Я не сноб.       — Именно этим вы мне и нравитесь. Вы заставляете чувствовать меня утонченной. Говорю — вы меня переоцениваете.       Солнца Луч тоже встает с кресла. Одергивает черную рубашку.       — Почему вы так хотите, чтобы я вас написал?       — Хочу быть к вам близко. Все так просто.       — Хотите не чувствовать себя утонченной?       — Там не любят по-настоящему, там только банальный секс.       — Бывает не банальный.       — Вот как вы теперь говорите!       — Розовый Куст, вам известно, что я на самом деле думаю. Но вы ведь еще не дали четкий ответ.       — Потому что вы не дали мне повода.       Далеко до вечера. Соловей сегодня свободен.       Розовый Куст наблюдает из панорамного окна за маршем чудищ. Небо белое. С Холма Грусти не будет видно двух солнц. Выпустят сегодня мустангов? Думает: «Хотелось бы его оседлать, но что знает он о свободе?»       Солнца Луч стоит рядом, заложив руки за спину. Розовый Куст наблюдает украдкой. Серые волосы, как у стариков на Земле. Взгляд как у многих — тяжелый и обреченный. Линии на худом лице, непривычно для политика, такие лица у работников, солдат… Но у него — чистые руки, ровные ногти, в его изнурении застыл аристократизм.       Лицо, изможденное неприятной вечностью.       Вспоминает, как читала: «Их волосы становятся серыми или белыми. Кожа морщится и становится похожей на гнилой фрукт. Они медленно перестают двигаться, их голос становится тише, глаза перестают видеть».       На Земле Солнца Луч был бы, думает она, почти стариком… Там не верится в нетленность. Взглянуть на мужчину — в эту вечность верится лучше, она и ей яснее, хоть и живут архитекторы в беззаботности, в идеях, почти в счастье.       Сколько у него было женщин, мужчин?.. Думал ли он, что захочет принадлежать кому-то? Непривычно слышать откровенное «любовь» от другого человека. «А мой взгляд, показывает ли он мою молодость так же явно, как его ветхость? Сколько лет он существует?» Думает: «А ведь о любви к другим, о предыдущих попытках брака говорить неприлично».       Хотя кто сейчас из них думает о приличии? О чем говорят? Говорят ведь глупости, одно филистерство…       — Вы любили? — осмеливается и спрашивает.       — К чему любопытство?       — Вы выглядите как человек, который уже любил.       — Все любят. Любить не запрещено.       — Значит, любили. По-настоящему? Одного человека?       — Как думаете, сколько мне лет?       — Сотни?       — Сотни.       — Почему говорите грустно? Разве несколько сотен лет — много?       — Нет, но это отрезвляюще. Сколько лет, а остался дураком. Человек не меняется.       — Я у вас этого не прошу.       — Вы просили меня что-то изменить. А я говорю — не меняется. Как я могу что-то изменить, если я сам не могу измениться?       — Вы откровенны.       — А вы нет. Говорю, я человек низких нравов.       — А я вам говорю: все на этом свете низких нравов.       — Нет, вы пытаетесь верить во что-то.       — Имею право, мне нету даже одной сотни.       — Можно забыть, что такие, как вы, еще есть. В политике сотни лет проносятся очень быстро, год за годом, как страница за страницей, потому что на самом деле стоят на месте.       — Я думала, вам нравится, если ничего не меняется.       — Я реалист.       — Не похожи.       — Не похож на реалиста?       — Нет. У вас много денег. Вот и тоскуете.       — А у вас мало?       — Нет, но у меня есть амбиции.       — Поэтому, согласитесь, что очень просто и логично, что мы с вами вместе... Раньше я не видел их так близко… Или на них не смотрел.       Розовый Куст хочет сказать, что удивлена, ведь чудища — это скучно. Но, вместо этого:       — Вы совсем не реалист, — отвечает она.       — А кто же? Циник?       — И не циник. Вам нравится глядеть на чудищ.       — Это может говорить о высшей степени моего цинизма.       — Будете удерживать меня на земле, значит.       — А иначе улетите от меня в небо?       Улыбается, окидывает взглядом оценивающе свое платье. В Театре Свободной Любви Розовый Куст бывает редко. Она сама работала над его проектом. Зданием Розовый Куст гордится — остроконечная спираль с узкими длинными полосками-окнами, внутри так красиво падает свет, когда небо светлое.       Играют оперу, привезенную из Земли. Настояла Солнцу Луч — сравнить, проверить. По книгам Земля ей неоднозначна — не нравятся старость, болезни, грязь, многоязычие. Не нравится пластик, не нравятся пожары.       Нравится архитектура: документальные книги, фильмы в библиотеке, на средних полках, в спальне, на столе, на обложках — серые, грубые здания…       Истории, картины — понятные, близкие.       Привезли и перевели только хорошие истории. Розовый Куст это понимает, где есть мир, где от души создается, и по собственному желанию, и когда хочется?… Люди, что здесь, что на Земле — одинаковы, противоречивые, слабые, разные — громче говорят, но точно так же тоскуют. И когда некому рассказать, обращаются к Богу, утешаются воображением о далеких звездах и местах, где никогда не будут. Живут, будто не боятся смерти, пред ней преклоняются.       Шагает вдоль коридора. Мягкие углы, желтые линии на красном, округлости — при создании она вдохновлялась каплями воды, солнечными лучами сквозь росу, при рождении короткого дня… Розовый Куст рассуждает — это из-за ужаса природной смерти люди Земли могут не бояться быть громкими?        Вечность способна возбудить безразличие — наблюдать за системой, пока система не очерствеет, скукожится и окажется испорченной до неузнаваемости. А если на Земле люди бессильны — они могут уехать. Земля огромная.       А куда им всем деться?       Планета маленькая. Обойти кругом — нет нигде ни пустынь, ни покоя.        Остановилась — серебристая дверь её спальни. Что изменится в комнате, когда он будет тут жить?       В спальне — Любовница. Глядит на свое праздничное платье, повешенное на двери — оно белое, лепестками цветов... Заливается слезами.       Розовый Куст захлопывает за спиной дверь.       — Что с тобой?       Короткий взгляд, мгновенное смущение, Любовница яростно утирает ладонью щеки.       Розовый Куст садится на кровать, на Любовницу не смотрит. Сложила руки на коленях, ждет. Любовница отвернулась, стоит к ней спиной, всхлипывает. Она кутается в шелковый халат, будто ей холодно, скрещивает руки на груди, ежится. Ее волосы заколоты, сложная прическа — и белая лента в заколке.       Платье — нежное, воздушное, почти прозрачное — насмешка, презрение. Розовый Куст кусает губы.       Любовница перестает всхлипывать. Розовый Куст не смотрит на ее красное лицо. Наблюдает: Любовница садится на колени, берет ее руку… Мягкая кожа. Неутешные глаза обведены цветными линями, нарисованными цветами — грим не стерся, не оставляет на костяшках пальцев мутных разводов.       Розовый Куст гладит ее висок и щеку, слезы Любовницы падают ей на ладонь, на ступни…       Любовница кладет голову ей на колени, ластится, как кошка, Розовый Куст ведет по волосам, аккуратно, по плечам, по ключице, и хоть знает, но тут — убеждается, в действиях Любовницы — отчаяние, неподдельность.       Мгла, падают во мглу, густую, удушливую.       — Я тебя не оставлю, — говорит Розовый Куст.       — Прикоснись ко мне.       Вздыхает, ощущает, каким горячим становится ее лицо. Морщится — думает, — так появляются морщины у вечных. Расслабляет руку. Упирается взглядом в собственные колени.       Любовница осторожно водит ее рукой. Чужой, холодный, мягкий живот, ребра, грудь, но чужие пальцы сжимают ладонь, будто оберегают, а потом Розовый Куст ощущает и ладонь Любовницы на своей груди, у своего сердца…       Об этом не думать, думать о нем, представить его руки, потому что больно, больно думать о том, что Любовница будет одна, больно думать о ее желании веры в невинность, о том, что слышит, как дрожит голос, теряются слова— Любовница задает вопросы, но из уважения, не из-за притворства, из любви — как это бесстыдно! Жмурится, когда Любовница толкает на кровать. Спасение — ладонь под затылком.       — Не бойся, — слышит грустный голос.       — Я не боюсь.       — Действительно не бойся, я только обниму.       — Я знаю. Прости меня.       — Ты прости, я показала эмоции, не хотела делать тебе хуже.       — Я хочу тебя спасти, я верю. Все будет хорошо.       — Раз, два, три…       Но целует не в губы, рядом. Еще раз. Поцелуй в подбородок. Розовый Куст поднимает голову и, не открывая глаз, коротко — в верхнюю губу.       — Довольна теперь?       Любовница отодвигается, ложится на спину. Утирает рукавом лицо.       Они не смотрят друг на друга.       На потолке написано небо, птицы в розовых облаках.       — Не хочу, боюсь уходить. Не хочу, чтобы приходилось пересекать грань, — Любовница не плачет, голос сиплый. — Хочу спать, но чтобы никто ко мне не прикасался, а если прикасался — то любя, и по-настоящему, без секса, обнимал, как человека, как друга. Я не могу снова через это проходить. Я привыкла жить в безопасности. Привыкла, что кто-то думает, как и я.       — Я тебя не оставлю. Но и тебе может повезти. Люди тоже любят доброту, властные — к ней более склонны, легче о доброте думать в хорошей жизни… Ты говори, если не говорить, молчать… Если бы мы молчали — мы бы обе жили в страдании.       — С женщиной могу договориться. Могу попросить, хотя бы один день, другой. Они ведь тоже женщины. Они знают, они могут любить, умеют любить словами. Но с мужчиной… А ведь никто из моих подруг так не чувствует, это я неправильная, а ты и вовсе избаловала меня. Я жалею, что сказала тебе нет. Я эгоистична, но не хотела делать тебе больно. Не хотела вгонять в клетку, ведь если не мне суждено быть счастливой, то хотя бы тебе, моя дорогая.       — Я постараюсь быть рядом. Я и Солнца Луч что-то придумаем.       — Не говори мне о нем, не сейчас, не когда я тебя вижу, вдруг в последний раз.       — Что ты говоришь такое!       — А что? — голос Любовницы становится холодным. — Я не боюсь, и я не знаю, где заканчиваются пустые обещания. Я не отвечаю за себя, и в моем положении это тебя удивлять не должно.       — Ты знаешь, я не могу изменить ничего. Ты не можешь здесь быть, пока не придет время. И не думай, что я тоже не несчастна. Я говорю, что тебя не оставлю, поэтому, прошу, поверь мне.       — Дай мне еще одно обещание, тогда поверю.       — Какое?       Любовница вздыхает. Видение — она на мустанге, в своем платье, в белых лентах — в свободном, и платье — белым дымом, когда мустанг борется с ней, пытается выбросить ее из седла.       Розовый Куст поддается волнению, не оборачивается, на ощупь — плечи, тонкие волосы выбились из прически, скользкая ткань, вот, худое запястье. Хватает ее руку, заключает в обе ладони.       Она же, по сути, ребенок. Солнца Луч — завлекает, прячет, как туман. А Любовница — беззащитна. Вот они, ведут себя как дети. Уповают на благосклонность вечности.       — Если что-то пойдет не так, — голос тонкий, почти шепот, — то ты найдешь меня, в последний день, и дашь мне в этот день покоя.       А ведь небо на потолке — ледяное.       — Я надеюсь, не придется, и ты знаешь, чего просишь, — Розовый Куст говорит бесстрастно.       — Знаю и прошу, — отвечает Любовница. — Я ухожу после театра. Ты уйдешь с ним. А я — с другим. И буду жить надеждой, что это не конец.       — Не конец, — упрямится Розовый Куст. — И мне тоже больно.       — Но ты и его любишь.       — Люблю.       — Я действительно эгоистка.       — Прошу, не ненавидь себя за это. Посмотри мне в глаза и скажи, что не будешь себя ненавидеть!       Оборачивается — а глаза строгие.       Розовый Куст понимает. Может улыбнуться. Улыбка неуместна. Надеется, что и в ее глазах забота, и что там нет сомнения. Говорит:       — Мне теперь не страшно.       Любовница помогает застегнуть ей платье. Черное, снова упирает в талию, разрез на груди чуть-чуть глубже, чем позволила бы себе другая богатая женщина. Розовый Куст должна показать женственность, смягчить тяжелый взгляд, поддаться, и ей хочется, страстно — дать Солнцу Луч осознание, настойчивое напоминание: она — женщина.       На спинке стула — ее брюки. В платье она не могла бы укрощать мустангов. Представляет себя — сжимает уздечку, комья земли в лицо…       Любовница прикасается губами к шее, к началу позвоночника — Розовый Куст случайно думает, что поцелуй получился материнским. Ни капли похоти, ни капли хитрости. Любовница обнимает, и в объятии — утешение. Розовый Куст закрывает глаза. Образ матери — снова.       Поменялись местами. Все же дети. Благодарит ее, положив голову на плечо.       Не думает о воздушном белом платье Любовницы.       Натягивает перчатки, опускает на глаза черную сетку шляпы.       Открытая книга на столе, заголовок — «Траурные наряды мира Земли».       ...Мужская рука на талии, удивление сменилось улыбкой. В салоне пахнет его одеколоном. Рассуждает, какой дизайн она бы придумала автомобилям, хочет спросить. Солнца Луч — ровная спина, не отрывается от дороги. Глядит так, будто не знает, что на него смотрят. За это его можно любить.       Глядит в окно. Облака гнездятся в изгибах гор. Издали, из-за белого неба, деревья — черные штрихи, растертые грифельные тени.       Вдоль тропинки шагает Соловей. Застегнутая плотная куртка, грубые брюки. Розовый Куст, встретившись с ним взглядом, не улыбается, но и взгляд не отводит. Розовый Куст замечает — автомобиль замедлился. Солнца Луч оборачивается.       Соловей на ходу расстегивает и снимает куртку, медленно, как на сцене. Под ней оказывается майка. Соловей внезапно улыбается, будто шутливо, с напускным самодовольством. Глаза — зеленые, пронзительно грустные.       — Он красивый, — говорит Солнца Луч.       — Он энтертейнер, — роняет Розовый Куст.       — Будете по нему скучать?       — Вы ведь слышали его голос.       — Я бы тоже тосковал по такому голосу.       Розовый Куст молчит.       Не может сосредоточиться на опере. Все это — сор. Пародия, глупости. В пасмурный день в театре из узких закрученных окон не падает, не переливается свет. Пляшут электрические огни на блестящих стенах, вздымается музыка, устремляется в узкий купол. Нет, это ее худшее произведение, ведь в этом театре теперь слишком громко, эхо обрывается, резко, как ножницами разрезается… Белое платье – лепестки среди бархатных красных кресел. Любовница берет кого-то за руку. Не видит, мешает спинка кресла.       Розовый Куст теперь ложи не разглядывает. Она на коленях у Солнца Луч. На сцене — костюмы, по фотографиям из Земли, но так неумело, неосознанно, суетливо. Готика перебивается барокко. Одежда — отражение архитектуры и интерьеров, как это нелепая пестрота, беспорядок силуэтов может что-то значить?       Разочарован и Солнца Луч. Хмурится. Отвлекается на нее, улыбается. Белое вино, танцы свободных любовников-артистов. Порхает белая бабочка, а крылья хватают чужие, грубые руки.       Видит, как его ладонь на колене скользит под подол платья.       В зале — камеры.       Впивается ему в губы, разрешает его руке делать, что хочет.       В зале — камеры.       Будет больше — вот она, страсть. Шляпа с сеткой упала на пол. Нету места ребячеству, мнимой невинности. Пусть полюбит ее, захочет написать, пусть увидит, чему она научилась у энтертейнеров. Пусть станет стыдно — ведь он тогда напишет ее. Позора — вот чего он хочет и ждет. А она видит, как сияют его глаза, слышит, как сбивается дыхание. И сама выдыхает ртом ему в губы. И как он удивлен, но удивлен приятно. Она смогла удивить древнего человека.       — Вы хотите меня?       — Вы издеваетесь? — восклицает Розовый Куст.       — Давайте уйдем отсюда.       Розовый Куст хочет разрыдаться на виду у всех, но ее искренности не поймут камеры, и это будет дешево — очень дешево!       Слезает с его колен. Поправляет волосы, платье, посылает камерам улыбку, наигранно соблазнительную.       Свежий воздух царапает разгоряченную кожу холодом. Они спешат к автомобилю. Розовый Куст уже успокаивается, и ей даже весело — и бедным вечером покажут реальность. Довольным выглядит Солнца Луч. Румяный, возбужденный — теперь похож на обычного вечного, спряталась старость. Она сжимает его руку. Не отпускает всю поездку, и оба они молчат, дышат глубоко. А пальцы дрожат…       Розовый Куст сидит в бордовом кресле, панорамное окно открыто настежь. Далеко до вечера. Солнца Луч возится в другой комнате. Что-то покажет. Она скажет ему «да». Поправляет платье у груди, мимолетно: «Совсем, должно быть, растрепалась прическа». Знает, что именно он покажет. И будут танцевать среди виноградников — по личной причине. Розовый Куст не думает о белом платье. Слуга приносит напитки.       Любовница знает о ее любимых бокалах. Но никому из слуг не сказала.       Разливается голос Соловья. Очень близко.       Петь ему не время. Изумления не испытывает. В дверях — Солнца Луч, поет голосом Соловья. Серебряный обруч на его шее, покоится на ключице. Другие интонации, но ведь лучше — потому что он поет, почти как настоящий, а лицо — вот это, трагичное и смиренное, какое она так любит.        Разливается трель, звучит любимый голос, Розовый Куст хохочет и хлопает в ладоши, а глаза Солнца Луч смеются — она так напомнила ему о существовании юности!       …Сквозь перекладины забора — гладкие, выструганные бревна, — ее машина, зеленый блестящий капот покрыт серо-желтой пылью. Дорогой, угловатый уродец. Вторник — чудища мигрируют, вот они — длинноногие, паукообразные.       Смотрит на машину. Заднее сиденье, темные стекла подняты, брюки на полу, она властвует, его колено на ее плече. Тела в гармонии, все быстрее — уходит в крещендо. Общая фантазия. Ее кудри щекотно на его лице, ей нравится, когда он сжимает ее грудь; как в музыке — стремительность, шум, октавами выше. Ритардандо…       Может, и будет — в углу лабиринта временных линий, а ведь он знает, помнит, значит, будет. А небо ясное. Машина пустая. Вторник. Выпустить на луг мустангов. Их укрощают — и силой, и нежностью.       Вторник, праздники.       Короткое движение. Пауза в чувствах. Боль расцветает на пульсе и течет в локоть, плечо. Струйка очень темной крови — на ладонь. Слезятся глаза.       Садится в пыль. Опирается головой о перекладину, глядит на ее машину. Наблюдает — чудища безмятежно перешагивают деревья. А дальше, на вторую руку — силы и мужества взять. Откуда? Сколько? Соловей думает: «Она на меня обидится». Она на него смотрела, там, в машине.