Соловья убило небо

      Секрет — в его недальновидности. Прожил на чужой планете сотни лет, приблизился к истине. Истина: космосу наплевать на мелкое, недоразвитое, человеческое восприятие времени. Линейность фиктивная. Это все уже известно со времен Эйнштейна, школьная физика.       Все выровнялось, хронология выстроена. Сотни лет не вызывал никаких подозрений. Проклятый искусственный соловьиный голос.       Как это смешно, что на далекой планете люди врут также, как на Земле.       «Это все уже было».       Зеленые глаза со сцены, полное понимание в них. Слышит французский. Не сразу удерживает лицо. Соловей со сцены улыбается. И недобрая это улыбка.       В Возможной Альтернативной Временной Линии, в один из понедельников:       — Ты не здешний, — говорит Соловей.       Он только что ему позировал нагим. Широкая мужская грудь, сильные руки, темные волосы на теле… На картине — неуютно и грустно. Одеяло и простыня комком на кровати. Кабинет, гостевая спальня — одно.       Анатоуль Рейон, он же Солнца Луч, он же политик, он же Путешественник, он же Знающий, он же Аномалия… Поднимает глаза на лицо Соловья. Понимает — пока он был на кухне, Соловей зашел в его спальню.       — С чего ты взял? — спокойно отвечает Анатоуль.       — Я думал, ты со мной переспать хочешь. Ты себе можешь позволить на что-то претендовать, спрашивать, «а как же я», что-то придумать и прочее. А ты пишешь картины.       — Просто не люблю идти против желаний другого человека.       — Я тебе не говорил, что я хочу, а что нет. Могу сделать вывод, что ты любишь рисовать больше, чем секс.       — Слабый аргумент, — вытирает пятнистой тряпкой кисточки. — И я люблю и то и другое.       — Я учу французский. Ты понимаешь его сердцем. А еще я залез в твой шкаф. Откуда у тебя физическая книга «La Musique d'une vie», от издательства? В датабазе такой книги нет.       — Я люблю писать энтертейнеров, потому что у них нет привычки лезть не в свои дела, — Анатоуль садится в кресло у стены. Над головой — высокая круглая лампа на тонкой, изогнутой словно лиана, ножкой. — Они послушные, потому что хотят свободы. Они не хотят оказаться выброшенными, поэтому не будут заходить туда, куда их не приглашали.       — И чья это заслуга?       — Не моя, — резко отвечает Анатоуль. — Вопрос все еще стоит.       — Я мало знаю художников, у меня нет мнения об искусстве.       — И при чем тут моя спальня?       — Потому что я знаю, что ты не здешний. И ты художник. Мне бывает интересно то, что я не знаю. Плохо знаю. А спальня, — улыбается. — Многое рассказывает о человеке. Моя спальня, например, говорит о том, что я абсолютно скучный человек, при этом она редко бывает убрана, везде лежит много вещей, но сути нет. У тебя же спальня как в глянцевом журнале, но приглядишься — и видно, что ты инопланетянин. Что-то одно, да промелькнет не то.       — Внимательный подлец, — бормочет Анатоуль.       — Пардон? Я не внимателен, а ты не такой уж осмотрительный. Твоя особенность в твоем происхождении, и ее недостаточно, чтобы приходилось разглядывать тебя через лупу. Я не притворяюсь, хотя бы за кулисами. У меня оправдание — работа такая, ответственность перед такими, как ты, и перед Ящерицей, перед Каменем, доктором… А у тебя что?       — Ты меня презираешь.       — Да, презираю.       — За что? Соловей молчит.       — Это банальная ревность? — догадывается Анатоуль. — Из-за ревности ты хочешь меня уничтожить?       — Ничего себе у тебя фантазии. Как ты себе это представляешь?       — А что ты хочешь?       — Ничего. Я ничего не хочу. Ты можешь продолжать врать, а то, что я хотел, я уже получил — узнал какую-то правду.       — И моя правда в чем?       — В том, что ты не особенный, а такой же, как все. Ты хочешь иметь обыкновенную власть. А я хочу тебе показать, что я тебя не боюсь.       — Ты не знаешь, о чем говоришь, — смеется Анатоуль.       — Может быть.       — Ты мне симпатичен.       — Я знаю.       — Я могу постараться устроить все так, что ты останешься у нас. Можешь даже любить её, я не думаю, что это пойдет против твоих моральных принципов.       — Спасибо за одолжение.       — Ты меня не боишься, поэтому раскрываешь себя, как животное, которое демонстрирует живот хищнику?       — Ты определись сначала, кто из нас хищник. Я нахожусь в страхе больший процент дня, понимаешь? Но это не относится к тебе лично. Я просто очень себялюбив. Я не хочу вариться в жалости к себе, но я известный самовлюбленный нарцисс, жалость к себе входит в комплект.       — Сомневаюсь.       — Зря сомневаешься, mon cher. А мне есть, за что себя пожалеть. Хотя бы когда на тебя смотрю… Говорю… Одна мысль — а оно, мать твою, того стоит?       — А плакать зачем?       — На Земле редко плачут? Или у политиков это не принято?       — Как дите малое.       — Значит, хорошо, могу тебя позлить.       Соловей смотрит вниз, уже ничего не говорит. Прикрывается краем простыни, пока ищет на полу белье и брюки. Шмыгает. Анатоуль встает с дивана, подходит к шкафу, наливает в стакан виски и ставит на перекладину кровати перед Соловьем.       — Попробуй. Оно из Земли.       Соловей бормочет машинальное «спасибо», чуть не сбивает стакан локтем. Анатоуль, возвращаясь к дивану, подхватывает маленький фотоаппарат, останавливается, думает.       — Тебе нужно что-то от меня еще? — Соловей поднимает глаза.       Анатоуль думает про хрупкость, про неэтичность, аморальность, фотографирует его, когда тот смотрит с несчастной покорностью. Морщится: плохое слово — покорность. Нет там покорности. В этом трагедия — укрощение мустанга. Соловья жаль.       — Ты не хотел быть политиком? — спрашивает Соловей неровным голосом. — Если бы не был политиком, был бы только художником?       — Да, я был бы художником, если бы не был тем, кем являюсь. А ты кем бы был, если не был энтертейнером?       — Понятия не имею. Я ничего другого не умею.       — Ты думал, когда становился энтертейнером, что это твоя мечта?       — Думал, опять же, потому что ничего не умел.       — У тебя сейчас есть мечты?       — Есть. Но разговор о тебе был.       — Ты должен любить говорить о себе.       — Не люблю, просто я — это единственная тема, на которое у меня есть мнение. Ужасное, но мнение.       — Я в этом тоже сомневаюсь. У тебя есть мнение, и очень громкое.       — Мнение о других отражает мнение о себе.       — Я задал вопрос про мечту.       — Любишь контролировать?       — А ты хочешь контролировать разговор?       — Нет. Из меня плохой контролирующий — я не знаю, что делаю, — вздыхает. — Лис рассказывал мне вашу земную историю. Про то, как двое заключенных сделали крылья, и улетели из острова, и один упал, потому что слишком близко подлетел к солнцу и клей растаял.       — Дедал и Икар. Там был воск.       — Не думаю, что он упал, потому что солнце растопило лучи. Чем выше летишь в небе, тем там холоднее. Он замерз, не смог шевелить руками.       — И к чему ты это рассказываешь?       — О том, что я хотел бы не замерзнуть, когда поднимусь слишком высоко.       А через следующий день, в один из разных сред, из разных времен, Розовый Куст плачет. В другом времени — вторник. Темный вечер, запах мокрой травы и крови. Пасутся выпущенные мустанги. В этом времени — виридианское утро.       Розовый Куст плачет тихо. В другом времени Любовница застыла призраком в растерянности, в белом платье, в чужих поцелуях. Повернуться через правое плечо — вот она, через левое — ее нет.       Слабый оттенок боли где-то внутри Анатоуля, чужой или своей — не разберет. Выглядит каким — растерянным, окаменевшим?       Для Розового Куста — никто и ничто, кроме Соловья. Анатоулю кажется, что в лице Соловья — осуждение. Розовый Куст всхлипывает: «Зачем ты это сделал, мой Соловушка?». Короткий нож в пыли, им Соловей подрезал ветви в саду, стебли цветов. Вены под ним порвались легко — ниточки. Высокая трава спрятала смерть. Но Розовый Куст знала сразу, знал и Анатоуль.       Розовый Куст всегда знала. Розовый Куст знает.       Анатоуль смелости набирается, глядит на них, и Соловей на руках у Розового Куста кажется ему ребенком. Мокрая пыль, грязная кровь разводами на её платье. «Боже, он же совсем молод».       Анатоуль поворачивается к ним спиной, уходит — ее дом, диск вокруг диагонального овала, стекло и мрамор, имитирует цвета неба, среди зелени весенних деревьев, изящно вписывается в холм, а деревянная, привычная Землянам примитивностью избушка Соловья, не радует глаз, неожиданной дисгармонией с вечерним небом.       Думает: Розовый Куст на Земле была бы хорошим архитектором, может, ценилась бы там больше, чем здесь, черт побери. Вечные поиски, поиски разумной жизни и контакта, поиски причин — воля высших существ, высшие существа умирают, но более жалко — без войн, без убийств, без физических болезней, а от своей руки, по желанию.       В доме заходит в комнату где горит желтым свет, смех Розового Куста. На шее — холодной сталью ожерелье-аппарат, поет первые слова Соловьиным голосом, осознание — не так, не то время. Розовый Куст хлопает в ладоши. Поспешно выходит, обходит колонну против часовой стрелки. Ночь, торопится в спальню, прохладно — он без одежды.       Розовый Куст сидит на кровати, полузавернутая в шелковую белую простынь, в многолунном свете — запечатлеть бы на картине. Она улыбается, но спохватившись — в этом времени, нужном,       — Что вы на самом деле хотите? — спрашивает Анатоуль.       Улыбка исчезает.       — Что может хотеть такая женщина, как я?       — Спасти, но не себя, а кого-то другого. Я вас не виню, никто из нас не говорил правду.       Предстает ее усталость. Усталость другой вечности, еще не древность, но ей больше тех десятков, чем сколько показывают ее лицо и тело.       — Вспомнили, значит, — вздыхает Розовый Куст. Выпрямляется, поправляет простынь. — А я считала, или надеялась, что действую аккуратно.       — Вы и про меня знаете. Вы на это надеялись.       Небольшие глаза прищурены.       — Я не знала, что на Земле время не линейно, это так. Об этом не говорилось ни в одной книге. Ни в одном из учебников.       — Было не линейно. Перестало по вашей милости.       — Это плохо? — голос другой — монотонный, более низкий.       — Это неизвестно. Это было неестественно для человечества до […] года по недавнему летоисчислению.       Собирает по комнате одежду.       — Так что вам надо?       — Информация, — застегивает брюки, взбирается в рубашку. — Политиком здесь оказаться также легко, как на Земле. Было. Никто и не заметил, или не обратил внимания. Сейчас на Земле навеки застывший апокалипсис — ничего не имеет значения, если времени нет, жить учиться надо заново или делать вид, что ничего не происходит. Политика не имеет значения. Установки. Вы привыкли, а для Земли это была правда, которую все знали, но пытались игнорировать. А сейчас даже игнорировать не выходит. Нет ничего. Можно развернуться и пойти дальше.       — А при чем тут моя планета?       — Ваша планета не планета, а астероид, вернее, казус в космосе. Я ученый, исследователь времени.       — У нас тут мало ученых.       — Еще бы. Я потомок землянина и Древнего, как понимаете, все они живы, линейность времени — теперь вопрос воспитания, а не восприятия. Легкий вывод — раз есть Древние на Земле…       — Кто такие Древние?       — Это вы. И раз они есть на Земле, а время не линейно, понятно, что было из-за них… простите, я оговариваюсь — что из-за них произошло исчезновение времени. Я из будущего Земли. Я понял, что это связано с вами, приблизился к вам…       — Использовали меня?       — Использовал. Но все же, к вам — искреннее. Как к человеку.       Садится за столик, кресло больше для красоты здесь, неудобное, смотрит на нее через комнату.       — Я был готов провести с вами вечность. Поэтому, не чувствую себя виноватым. Я должен был быть умнее — влечение, возможно, отвлекло. Ослепило. Попытка вас любить. Я не знаю, сколько раз вы возвращались во времени, знаю, что достаточно много, чтобы выброс энергии Соловья вслед за его любимым Лисом умножился в разы. Причина теперь известна. Процесс нет. Будет ли известен — не знаю. Знаю только то, что он необратим. Вечность не подарила нам понимание, она дает возможность не спешить. Но многие и раньше жили так, будто не умрут. Быть может, это гнев Бога, обращенный в благословение, климат не меняется, пластик при наших жизнях разлагается. Отсутствие времени заставило стать нас послушными. И признаться, я разочарован, что на вас это не повлияло. Мы не можем забыть свои ошибки — они появляются и напоминают о себе на каких-то улицах, проигрываются снова и снова. У вас такого нет. Вы не считаете, что делаете ошибку.       — Считаем, поэтому убегаем. Я убегаю. С Соловьем. Разве можете меня любить? Я знала, что вы меня не любите. Вы смотрели на мою Любовницу, в другом времени вы были с ней, меня не спрашивая. Несколько раз. И с моим Соловьем. И на моего Соловья смотрели. Много, много раз. Вы говорили, что не можете изменить ничего, и еще я тогда поняла, что вы пытались. Не люби Соловья, я бы полюбила такого, как вы, но не уверена, что я бы не страдала.       — Вы приписываете мне жестокость. Соловей хочет только вас, хотел только вас, а я не люблю нарушать чужие границы, и я знаю, что энтертейнеры, особенно женщины… Я говорил вам, что своих муз не знаю, но это не совсем так. Это совсем не так. Мои вечера с энтертейнерами были об их желаниях. Не их лейблов и менеджеров.       — Мне жаль было вас обманывать.       — Да, вы обманывали. Я нет. Полетите обратно со мной. Берите с собой Любовницу. Если бы я знал раньше.       — А вы не умеете скрываться. Кто из политиков будет увлекаться Землей? Вы не ученый, не исследователь, не покупатель. Политики не собираются улетать на Землю. Человек искусства — но ваше разочарование в Театре? Ваши рассуждения, сравнения…       — Рад, что я не коррумпирован.       — Я такого не говорила. И что было бы, если бы вы знали раньше? Раньше не существует, вы это знаете.       — Почему вы не сказали ему раньше?       — Я говорила, он мне не верит. Мне приходиться.       — Заставлять жить насильно?       — Никто не хочет умирать. Рассуждения в земных книгах о проклятии вечности — из-за глупости и незнания.       — Вечность грустна, если остальные не вечны. Об этом говорят книги. И если люди продолжают рождаться, мусорить…       — В вечности теряется смысл рождать детей, если только не из любви к созданию.       — Это правда. Детей на Земле теперь рожают редко. Если рожают — живут в домах из других времен. Но я не пришел философствовать.       — Вы пришли выяснить отношения. Раз так, то я пойду к Соловью.       — Поздно, он уже умер в этом времени.       Лицо Розового Куста дергается. В глазах — слезы.       — Почему каждый раз, знаю, что будет, а плачу? — говорит она, отворачивается.       — Вы его любите, — отвечает Анатоуль       Розовый Куст встает, одевается. Анатоуль разглядывает её нагое тело под полосками серебряного света. Вожделения нет. Любопытство художника. Меланхолия утраченного.       Не говоря ни слова, выходят в сад. Анатоуль следует за ней, думает — нравится ему эта женщина. Упрямая. Соловей тоже ему нравится, хоть и злится, что он поддается слабости. Может, думает Анатоуль, от того, что не знает или не знал, что ему сказать. Жизнь паршива, даже если украшена блестками. У его предпоследней музы помада была липкая и с блестками…       Две луны, Чудища на горизонте, звезды… А так привык, что уже не замечает, насколько чужой этот пейзаж. Вздрагивает от мысли, что и на Земле в окно выглянет — и не знает, сколько месяцев увидит. Глупости.       Соловей всегда на одном месте. Голова повернута к её машине. На этот раз записка белеет в траве. Анатоуль замечает её первым, подбирает, инстинктивная защита Розового Куста. Разворачивает, а там на французском. К нему обращение. Конечно, знал, кому и из-за кого…       «Ей очень нравится «Дорога к декабрю», у меня дома на столе ноты и текст, разучи, ты её любишь, текст украсишь».       Злится, но не знает, на кого и за что.       Темные шторы в комнате муз. Анатоуль не просит Соловья перестать плакать. Стыд в глазах. Попытки подавить плач более явные.       Анатоуль садится рядом, неловко берет руку за запястье. Соловей не убирает руку. Анатоуль неудобным движением гладит его плечо.       — Мне тоже очень часто страшно. Розовый Куст тебя…       — Я из-за себя. Я сейчас успокоюсь, не надо жалеть, переживать, ничего не случилось. Устал…       — Все хотят, чтобы к ним проявили милосердие.       Соловей кулаком вытирает слезы.       — Тебе нужно что-то от меня еще?       — Да. Чтобы ты сыграл песню.       — Какую?       — Какую хочешь. Свою. Лиса.       — И все? Или еще «потом»?       — А ты что хочешь?       По-детски пожимает плечами.       — Сыграй, а потом посмотришь, что ты хочешь.       — А если тебя?       Прилив раздражения.       — Я прекрасно знаю, что это не так.       — От меня этого ожидают. Я не могу до конца тебя понять, что тебе это не надо от меня.       — Я от тебя не ожидаю. Что это будет? Секс по ненависти?       — Я тебя не ненавижу.       — Ты себя ненавидишь.       Соловей сердится.       — Не настолько. Я могу и подраться. И дрался.       — Верю.       — Когда Лис был, было легче. Придумали, как обмануть браслеты, чтобы лишний раз не трогали. Менялись. Даже необязательно что-то делать, на гитаре можно просто поиграть, отжаться… Я футбол гонял. Кардио, сердцебиение, такое. Но люди бывают красивыми, и тогда даже будто и не против… А Лису так отвратительно это все стало, что он верит, что любовь настоящая только платоническая. Особенно когда насильно Реку… Я потом Реку у себя держал. Прятал. Браслет её тоже носил.       — А тебе?       — Я не такой человек, но и не такой, каким меня думают. Но тоже почти поверил, когда Река у меня была.       — Я так никогда не думал. Что ты тот, про кого рассказывают.       Но замечает, что прав — лицо потухшее, безразличное. Лучше бы снова заплакал. Тогда бы точно знал, что он жив.       Песня — простая, без амбиций, но живая, думает Анатоуль, прикрыв глаза. Земные сосны тычутся в бледно-серое небо. Запах моря, вкус соли, фейерверки морской пены о черные камни. Живая… А потом звенит тишина, как отголоски гитарных струн.       — Зачем ради меня менять время, mon cher? Судя по всему, я та еще неблагодарная свинья, — слышит Анатоуль внезапно.       — А с чего ты взял, что я меняю время?       — Как с чего? — Соловей откладывает нервным движением гитару, нагибается в три погибели, упираясь локтями об колени, закрывает лицо руками. — Мать вашу…       … Ночь, белые складки на темные стенах. Розовый Куст расстегивает платье на спине медленно, останавливается.       Подходит к зеркалу, включает лампу, и смотрит долго на свое лицо, в попытке совладать с собой, узнать себя, разглядеть в собственных глазах правдивый возраст.       Уже не опередит где притворство, где она. За столько времен научилась бездушию.       Искренность рвется в боли и разочаровании. Даже с Соловьем — пыталась в одной из линий — но и себе бы не поверила.       Солнца Луч появляется на пороге комнаты, не глядит на нее, молча надевает рубашку, не застегивается, опускается в кресло.       Знает, что он пьет виски.       Значит, линию создали они оба. В этой линии, продолжения их не было, не будет, все осталось на сброшенной на пол мужской рубашке…       Розовый Куст не испытывает не благодарности, ни стыда. Она и когда снимала рубашку, целовала его тело, думала о Соловье, представляла, каким бы он ощущался. Представляла — себя спасение.       Так чувствуют себя энтертейнеры. Унизительная благопристойность. Не архитектор — свободный любовник, ради чего, любви?       Розовый Куст что-то ждет, не зная, бросаться ей в сад, искать Соловья. Опирается руками в зеркальный столик до боли локтях и плечах, а не развернуться, не уйти. Опускает глаза, разглядывает левую руку. Кольцо и браслет от Любовницы. Кусает нижнюю губу. Чувствует ли она себя также?       Солнца Луч пьет виски.       — Я пойду в сад, — говорит Розовый Куст.       Солнца Луч говорит короткое «угу». Замечает, что он морщится. Изменился — ощущает расчетливость ученного, наблюдателя, разочарованного в своем открытии посредственности.       Розовый Куст торопится, бежит уже босиком по мокрой от росы траве.       Соловей на коленях. Она останавливается, испугавшись — в левой руке нож, лезвие покоится на правом пульсе. Кровь на майке.       Блеск лезвия исчезает в темноте травы.       Соловей опирается спиной о перекладины забора, смотрит на её машину.       Розовый Куст приближается к нему. Взгляд Соловья — затуманенный, но не отрешенный. Правая рука сжимает левую. Кровь тонкими струйками.       Розовый Куст садится рядом, прикасаясь к нему плечом.       Она ждет, глядя на бледнеющее небо. И теперь знает, когда она выпьет антигравитант, будет больно. Но не так сильно, потому что она будет держать его руку. И боль будет короткой, гораздо короче, незначительнее…       — Я сделал глупость, — наконец тихо говорит Соловей. — Простите меня.       Закрывает глаза. Что было и будет.       В будущем. Слияние тел, обмен уязвимостью, обмен покорностью, его губы к её груди. Космический корабль через звезды. Рука сжимает простынь у его плеча. Алая лента на его запястье чуть чуть царапает живот. Вечность донесут на Землю, дома — земные, острые, врываются в небо, разрывается небо, врывается в нее, в него, высота, его лицо, его шея, вкус кожи, ожог Солнца, жар внутри, и как в воду, и в атмосферу, приземление — приятное бессилие.       А сейчас холодная ночь. Запах крови, пыли, бессердечная сырость, горы как разлитая краска по небу, и молчаливые Чудища сторожат хрупкий покой, и нет красоты, не высохшие слезы, но ради этого, ради всего — пройти через это. Дожить до рассвета.       — Ты не виноват. Я помогу тебе дойти, мы перевяжем рану, и она пройдет. Быстро пройдет, что недели для вечных, месяцы… И до Земли не долетим.       — Что моя жизнь.       — А что моя?       — Я всего лишь энтертейнер.       — Мы всего лишь люди.       — Очень глупые, скучные люди.       — Глупые. Я думала, это зависит от меня. А зависело от надежды и свободы.       — И как мы способны любить, творить, если не видим дальше своего носа?       — Я не знаю.       — Любим тоже глупо. Вы крепче прижмитесь ко мне, если не боитесь крови. До солнц далеко, а становится холодно.