Соловья убило небо

      Ранее утро, еще толпится свет, стайками растекается по небу — фонари, дорожные и воздушные автомобили… Белая дымка из труб фабрики над горизонтом, две луны тлеют — ночь растворяется. Соловей за столом, пишет слова в тетради, глядит в окно, думает о высоте и о прыжке вниз.       — Бывают хорошие дни, — вздыхает Лис.       Спокойная Река внедряется в комнату резко, походка, взгляд — ни капли женственности, контрастом с одеждой — почти отсутствующей. Недовольно — на Соловья. Летнее утро, он раздет до пояса. Соловей своего тела стесняется — слишком мягкое, нечем гордиться.       Лис сидит на полу в углу комнаты, грустит, обнимает гитару.       — У тебя есть? — обращается Спокойная Река к Лису.       Лис достает из кармана джинс коробок.       Соловей торопится, в спальне набрасывает футболку, мгновение думает, берет еще одну.       В гостиной Спокойная Река сидит на диване, массирует ступни — каблуки сброшены, лежат неаккуратно, золотистые на синем ковре. Рядом с ней Лис. Не очень близко. Гитара упирается об гладкий диванный подлокотник. На журнальном стеклянном столе открытая бутылка воды, из коробки высунутым языком — серебристая пластинка таблеток Лиса. Соловей протягивает ей футболку. Браслет у Спокойной Реки светлый.       — Привыкнешь, — говорит ей Лис.       — Я что, ною? — Спокойная Река сразу надевает футболку. — Сама дура. На что надеялась — ума не приложу. У них томбой уже есть.       — Всем приходиться принимать новые желания, это часть профессии. Оставаться релевантным… Иначе — суицид.       — Тебе?       — Конечно. А Соловью особенно.       — Пардон? — реагирует Соловей.       — Говорю, раздеваться надо. Для релевантности. И избегать творческого самодурства.       — Мне это страшно, честно, — говорит Соловей. — Всегда страшно. Я в Шаре с шестнадцати. Или пятнадцати… И в то время было не так страшно. Мечты другие, представление о мире… А сейчас, я вовсе пример для игнорирования.       — Мне не страшно, — грустит Спокойная Река. — Мне блевать хочется, а должно быть наоборот. А если это вынюхают, мне по барабану. Настолько, что и неправильно. Знаю, могут выкинуть, а по барабану.       — Не выкинут, — говорит Лис. —Ты хорошая актриса. Послушная тоже. И тебе небезразлично, ты хочешь жить, как и все.       — Много кому противно, на самом-то деле, — бормочет Соловей. — И много кому безразлично. Мне вот, тоже безразлично. И противно. От себя в том числе. А поменьше бы пить и принимать…       — Не осуждай меня, — поднимает глаза Спокойная Река, в глазах — красные трещины по белку…       — Милая, я не осуждаю, — говорит Соловей. — Это я пью и принимаю. Но знаю, что надо меньше. Но знать — одно…       Спокойная Река достает пластинку таблеток, рассматривает.       — А вы куда собрались? Антигравитант у вас. Или это новое изощрение? Чтобы жить хотелось сильнее?       — Собрались, — говорит Лис просто. — На Землю.       — Думаете, там легче будет?       — Смотря где, есть возможность независимости. Ставки пониже.       Вертит двумя пальцами пластинку, переводит взгляд на Соловья, на Лиса.       — А я тут сдохну со скуки, если купит какой-то толстопузый болван. Языки какие учите?       — Европейские, пока что, — говорит Соловей. — С переменным успехом. У меня, по крайней мере.       — Я слышала, земляне далеко не ушли. Но надежда того стоит, раз мы совсем такие отчаянные. Вы.       — Нет в мире совершенства, — отвечает Лис. — Там есть пустыни, есть горы, леса, где никто не живет. Есть возможности…       — Если бы я была на Земле, пошла б в университет, замуж, стала бы художницей, — запивает вторую порцию обезболивающего, откидывается на спинку дивана. — Постриглась коротко. Я простая девка. Если здесь подцеплю адеквата, может, уговорю и его на стрижку… Ведутся все на какие-то выдумки… Если останусь энтертейнером, то это была бы женская группа, играли панк, но настоящий, не образный. Я почитала, что такое панк. В пятом издании «Музыка Земли».       — Замуж, — говорит Лис. — Выбери себе кто нравится, и к нему ближе и ближе, не сразу, чтобы он понял, что ты серьезно.       — Так я и хочу, — вздыхает Спокойная Река. — Но не хочу зависеть от того, у кого так много денег, что заменить меня ничего не стоит. Лучше продержусь подольше… Потерплю.       — А от кого слышала? — Соловей садится за стол.       — Про панк говорю же, прочитала…       — Что далеко не ушли. Хоть послушать — так далеко…       — От Солнца Луч, я была с ним.              — Это только что? — спрашивает Лис. — От него такая?… Он кто?       — Да. Ты тоже был с ним. Политик. Высокий, худой, мрачный, грустный. Хоть ты рассказывать не хочешь. Он странный.       — В чем странный? — интересуется Соловей.       — Он писал картину. И говорил о любви. Что ищет её. Я сказала, что он в странных местах её ищет, тут все просто хотят, чтобы все поскорее закончилось, чтобы их не скормили чудовищам или не выкинули вот и бросаются — чистое выживание, чтобы человеком остаться. Между нами и Свободными Любовниками, говорю, разница небольшая. Только одни уже чего-то достигли, а мы так, отвлекаем. Искусство, чтоб его. Так называемое. Он сказал — да, любви тут нету, потому что верность считается неприличным, а у богатых все деньгами решается, а не любовью. Что так не должно быть, что мы дикари. Я согласилась. А глаза у него грустные, когда говорит. Говорит мне — и я, Солнца Луч, дикий человек. И не бывает, чтобы без любви и искусства существа разумные вообще жили, что у нас оно все есть, а мы решили, что свободная любовь — это хорошо, доведи до экстрима, испепелили мораль. Но это не любовь, а потребление. И даже брак у нас потребление. Так и сказал — испепелили. И говорит, что надеется, что энтертейнеры понимают, пытаются, и нас жалеть легче. Хотя, говорит, и мы врем, делаем вид, что искренние, и спрашивает, хоть ты стараешься, поешь, что думаешь, танцуешь, как хочешь? Я говорю — если бы пела, как хочу, то в Шаре меня бы не было. Он говорит — все вокруг врут, и он тоже. А я ему сказала, что так оно и есть, что в потреблении счастье и свобода, но не мы это не решили. Считают, что свобода и счастье — это иметь, что хочешь, без границ, но это вранье, так как за одну свободу отдаешь другую. Он рассердился, говорит — тогда покажи, какая ты есть, и я тебя напишу, потому что тебя хочу, а не обман. Кричать начал. И мне так паршиво чего-то стало, когда я на него посмотрела, что я заплакала. И тогда он начал рисовать…       — Это у него фетиш, или…       — Не похоже, нет, он не хотел, чтобы я плакала. А я все плакала… В какой-то момент ему назло, и ему в глаза смотрю, а он пытается холодным показаться, да не выходит. А он все рисовал молча. А рука дрожит, я же вижу.       — Понравился он тебе? — Соловей заулыбался.       — Не знаю. Но меня он не купит, так что пофиг. Так, развлекается, оно и видно было.       — Не развлекается, — говорит Лис. — Тоскует.       — Тоскует, но мне от его тоски что перепадает?       — Он ради себя тоскует.       — Себя жалеет?       — Нет, тоской напоминает, что он еще умеет сочувствовать. Или чувствовать.       — А ответственность, мы не думаем о его ответственности? — Соловей смотрит в тетрадь, вертит в пальцах ручку. — Лицемер он просто. Чувствуют-то все, но покажи того, кто что-то с этим делает. Одни разговоры.       — Вся жизнь в разговорах, — отвечает Лис. — И ты ничего сделать не можешь. Но все начинается с разговоров. И с разочарования.       — Всемирное несчастье, — вздыхает Соловей.       — А ты что думаешь, Соловей? — спрашивает Спокойная Река.       — А какая разница, что я на самом деле думаю? Мне скоро на ТВ и там буду рассказывать, как я счастлив. Буду лапать очередного политика и убеждать, как я — всё и для всех. Себе не врать — и это грустно, и больно для эго. А перестать врать совсем — это еще и разочаровать. Не только других, себя заодно. Вот и врет твой политик. А боюсь я, что все поймут, что это вранье, и моей сказочке конец. Он также боится. Я предполагаю.       — Вы бы подружились с ним, — хмыкает Спокойная Река.       Лис смеется.       — Не люблю лицемеров, — продолжает Соловей. — Мне себя хватает. Говорить-то мне с ним не о чем.       — Он тебе предлагал? — спрашивает Лис.       — Предлагал, я сказал ему — пошел ты.       — О не ври, дружок, ты ему не так сказал.       — Не сказал. Подумал. А так да — я просто не отреагировал. Ума не приложу, что ему от меня надо. Кроме…       — Искренности, скорее всего, — отвечает Спокойная Река.       — Искренними для него будут мои кулаки, но это нелегально. Я пока умирать не хочу. Не боюсь, но не хочу.       — Я хотела узнать, что для тебя счастье?       — В наркоте.       — Не смешно.       — А мне смешно. Что для тебя?       — В вере в лучшее.       — В любви тогда мое счастье. В чужой.       — И кого ты любишь? — спрашивает Лис.       — Тебя, например.       — И ты от этого счастлив?       — Если ты меня в ответ любишь, то да.       — Легко ты говоришь об этом. Даже слишком, — говорит Река.       — У вас, дети, одно на уме. Любовью другой. Которая у всех была, есть и будет. Лис про это знает.       — Знаю, — отвечает Лис. — Но пошутить хочется. А твоя неуверенность во взаимности огорчает. Будто я тебя с собой не беру.       — И я благодарен. И честно говорю — без тебя не смогу жить.       — Зря. Немудро это, в наше время, — говорит Лис. — Ты лучше тоже бери в надежде счастье. Люди приходят и уходят, приходиться плакать. Счастье — в чувствах и в жизни.       — А мне надоело плакать, поэтому если придется снова плакать, то легче уйти, пока солнышки ясные.       — И в этом беда.       — Нет тут беды. Спросили, что я думаю, я отвечаю. Как есть. В надежде жить — бесполезно, если она не сбудется. Жить самостоятельно я не умею, или умею плохо. А так, есть на кого и на что взглянуть… Завишу от чужого мнения — а как еще быть человеком, если мое мнение о себе человеком быть мешает? Да и меняется это мое мнение. Одни противоречия.       — Я о тебе хорошее думаю, — улыбается ему Спокойная Река.       — Спасибо, милая, — подмигивает Соловей, а внутри что-то выедает… — Ты бы замуж за меня на Земле вышла?       — Нет, ты не в моем вкусе.       — Жаль, я думал, у всех во вкусе.       — Ты в моем вкусе, — полушутя, полуискренне бросает Лис.       — А то уже сомневаться в себе начал. А откуда Солнца Лучу про Землю известно?       — Он же политик, ему первому все знания доступны, — вздыхает Спокойная Река. — Это нам огрызки… Если из кожи вон не лезем, а кто тут кроме вас двоих из кожи вон лезет?       — Волна, пока его не выкинули. Да много кто…       Вспоминает — Волну схватили и бросили в мусоропровод. И лицо Волны пустое…       — У кого время есть. Я не могу вторники все тратить.       — Ну а мне приходиться, так как у меня нет своего мнения. А иногда думаю — жаль, что Землю открыли…       — Почему? — удивляется Лис.       — Потому что… Та смешно это — потратить столько сил, чтобы узнать, что ты живешь хуже, чем думаешь. Но хуже, если твое отражение узнало, как жить лучше. Почти те же возможности. А ведь вечности у них нету.       — Вечности нету, экология страдает, — вздыхает Лис.       — Что не человек, так паразит. Или природе, или себе.       — Мне Солнца Луч сказал, что справятся, тебе, интересно, он тоже сказал, а, Лис? И я верю, что справятся. Вечности нету, значит, время у них летит быстрее. Изменения тоже будут быстрые. Но я хочу здесь подождать изменений. Вдруг, смогу красивыми глазками на политика какого повлиять. Секс недооценивают.       Лис проводит устало рукой по лицу.       — Посмотрим, — Лис протягивает руку к Спокойной Реке, гладит пальцем её плечо. — Поцелуй меня, пожалуйста, у меня браслет…       Соловей на них не смотрит. Глядит в текст, детским почерком написанный… Читает земное о влюбленности, верит в нее, а что она есть, во что можно верить? Болит тело, синяк там, где почки…. Вчера ошибся, растерялся, а ее не было, некому защитить, удар током, второй…. А ведь такая жизнь, на милосердии, а никак не привыкнет. Также боится. Женщин — по-другому, им тело нужнее. За ошибку — бесчестье, без разрешения толкают к жадным мужчинам, стригут волосы, боль — изнутри, без царапин… А Соловей вчера не сдержался. Дебют взрослой женщины. Движения — неуверенные, смущенные, пыталась спрятаться за танцорами. А ей — дают коктейли, говорят, запивай, расслабься. Дернулся в её сторону — получил, знай свое место. Утешение говорила раньше ему: «Не этого я хотела, искусства… А я и есть этот объект искусства, а не мои слова». А тут ругалась на него — как он, Соловей, смеет указывать, что делать взрослой женщине.       Лис говорит, если любишь, то среди сотен шагов различаешь походку человека. Смотришь вокруг, что-то напоминает тебе ненароком, и это напоминание приносит радость. Сидишь рядом и молчишь.       А верность, и всю ее трагедию — не прогонишь из сердца. Вот и любит Лиса. Ему и душой, и верностью. С ним не страшно и в космос, на неизведанную планету, где есть пустыни и горы, есть одиночество — уютное, нежное. И его различает — и голос, и тень…       В спальне Соловей на столик у кровати поставил розы, вчера сорванные, свежие. Старая ваза, невзрачная, глиняная. А под розами и холодная глина ожила. Купил букет себе, потому что обида терзала, до ярости доходило. Лис в кровати ежился и ворочался, они придумали, как обмануть браслеты — меняться ими и самому к себе прикасаться. Так, Лис говорит, хоть уединенность. Главное, потом поменяться браслетами обратно, не забыть, быть может, один-два раза поцеловаться для полного убеждения. В поцелуе, главное — что вкладываешь, говорит Лис. Машинка не поймет, что целуешь кого-то из настоящей любви, платонической.       Еще говорит — многие представляют кого-то другого. Это нормально, это даже правило. Наше общество, говорит, бездуховное, поэтому и надо любить идеал, а идеал не может быть осквернен физическим. Откуда этого Лис набрался — на вопрос Лис только плечами дергает.       Соловей смотрит в небо, оно все становится яснее, и думает, придет сегодня Розовый Куст? И ведь горько на душе, если думает — не придет. И любовь есть, если Лису верить — как заходит в Шар, так сразу чувствует — есть она в зале или нет. А фантазия рисует… И от фикции Соловью грустно, и приятно, но приятно так, как от света свечки. И грязи, думает Соловей, быть в этом не может. Просто он, Соловей, — думает — человек не как Лис, попроще. Либо Лису все настолько осточертело, что не разберет, где порнейа, а где эрос.       Новый текст написан. Плохо балансирует между честностью и продажей. Спокойная Река ушла, забыв блестящие туфли. Лис — опять в углу, играет на гитаре. Напевает бессмыслицу. Всегда в миноре.       Соловей поет лучше него, но Лис, — как на одном из земных языков — le artiste. Такие, как он, в Шаре редко попадаются. Среди женщин — еще реже, не дают им. Выбрасывают. Никто не любит смотреть на асексуальность. Лис это знает, наверное, думает Соловей, потому и мерзко ему. Лису соблазнительным быть легко от природы — только взглянуть, или в этом чужое убеждение… А спросить напрямую, действительно ли думает, что любить телом гадко, если душа задействована — разочарует Лиса. Лис считает, что Соловей его понимает бессловесно.       — Я песню написал, — говорил Лис. — Может, даже исполнить попробую.       — О чем?       — О скуке. Как со скуки наши благодетели собираются, смотрят, секс-туризмом занимаются, а мы перед ними — развлекаем. Роботы, искусственные песни, имитация внизу — вот те бездушные, развлечение, а у них живое искусство, высшее благо, но на самом деле — одно и тоже.       — Был бы ты осторожнее, — говорит Соловей. — На Землю еще не улетели. Мосты сжигать — самому сгореть, пока на мосту находишься.       — Да тупые они, не поймут. Только вид делают. Эрудированный. Они даже не слушают тексты.       — Розовый Куст слушает.       — Я вот так написал, чтобы только тем, кто знает — поймет. А они не знают, не поймут, даже если я зеркало поставлю. Засмеются. Если поймут — правда колется, тут я ничего не сделаю. И я не дурак, улыбнусь, рубашку подниму… и вовсе забудут слушать.       — Сыграй, — просит Соловей.       И Лис играет. Соловей слушает, и горечи в песне нет, поведет их всех Лис за нос… Припев запоминается, чего еще надо, кому сложность аккордов нужна, кроме Лиса. Потом Соловей играет и свою песню, гитару держит неумело. Тот же смысл, случайно. Но не так интересно. Лис делает замечание:       — Ты на гитаре плохо играешь, поэтому старайся не слушать свою игру. Просто пой. И не обижайся, но музыкантов на сцене слушай получше — иногда слишком представлением увлекаешься. Ты не один на сцене.       — Я слушаю, — обижается Соловей. — Мое дело развлекать публику, а не нести искусство в массы.       — Хороший энтертейнер и то и другое делает.       — А с чего ты взял, что я хороший, а не прибыльный?       — Потому что тебя знаю. Поменьше думай, что другие хотят услышать.       — Деньги нам сейчас очень нужны.       — Не стоит ради моей мечты предавать себя.       — Это не только твоя мечта, и иначе я не могу.       — Можешь, я знаю, что можешь.       — Я не такой умный, но мне и не надо.       — А я разве на интеллигентность претендую?       — Претендуешь, если честно. Но и я представлениям чужим не соответствую. Но об этом не обязательно знать всем вокруг, — подмигивает. — Им настоящее не надо, говорю же — одни разговоры…       На рассвете с Холма Грусти город поет, гармонирует. Вот и небо спокойное — серебристое, с розовой каймой, и сиреневыми лентами…       Сидит на коне, дает ему траву щипать. Под холмом среди клевера — мустанги. Глядит на чудищ, как они в облаках низких пасутся, и думает — и они жестоки.       — Почему люди жестоки? — спрашивает Соловей.       Лис — под яблоней, в мягкой траве, на коленях держит гитару. Неизменная сцена. Сидел верхом позади Соловья, руки замком на животе, подбородок на плече…       — Потому что не верят, — отвечает Лис.       — Во что?       — Ни в Бога, ни в отчаяние.       Розовый Куст, также верхом, бродит лошадь среди мустангов… Лис смотрит на восход.       Конь спускается, Соловей гладит сильную, нагретую двумя солнцами лошадиную шею, мустанги расходятся, лениво и без страха. Замечает, как пальцы Розового Куста уздечку сжимают.       — Вы сегодня будете? — спрашивает Соловей. — Вас не было вчера и позавчера.       — Буду, — вздыхает Розовый Куст, взгляд с его лица не отводит, а Соловей водит коня по кругу, пытается спрятать свой взгляд среди мокрой листвы.       — Вы мне скажите, откуда я вас знаю?       Кто-то из них грустно улыбается.       — А почему бы тебе меня не знать? Мы с тобой много говорим о музыке.       — Разве?       — Точно.       — Неужели вечность такая длинная, что я могу про вас забыть?       — Нет, она такая короткая, что тебе кажется, что ты знаешь меня лишь несколько дней.       Соловей не улыбается ей в ответ, а Розовый Куст думает — а глаза, зеленые, грустные, как закат.       — Как думаете, Холм Грусти почему так называется? — спрашивает Соловей.       — Напоминает о незначительности.       — Я думал, вы верите в свою непобедимость.       — Никто в нее не верит, поэтому становится жестоким.       — Я написал новую песню. Не знаю, понравится ли вам. Она, наверное, глупая, и хочу сказать вам — я противоречу. Я хотел бы написать грустные песни, но они могут плохо продаваться, все на свете должно продаваться, нечего продать — и ты никто. Я сам не знаю, о чем написал, иногда сложно себя ненавидеть, но совмещать это с нарциссизмом. Хотя ненависть к себе от самовлюбленности рождается. Вы мне снились сегодня. Когда я вас позвал на сцену, и вы обняли меня, прикоснулись, и я к вам, и я не чувствовал стыда, и думал, что это по-настоящему, не развлечение. И дурно ли верить, что вам и так кажется?       — Соловей.       Соловей умолкает, думает, а если выстрелить, от чего быстрее можно умереть — если пуля попадает в сердце или в голову?       — Я тебя сегодня куплю, — говорит Розовый Куст. — У тебя на запястье будет шелковая красная лента, и браслет тебе не придется больше носить. Ты будешь жить в саду, и я буду добра к тебе, как смогу, потому что я люблю тебя. И я знаю, что меня хотят купить, но я буду обладать тобой, потому что не хочу, чтобы обладали мной.       — Вы меня любите, но свободы лишаете? Я буду жить у вас в саду, развлекать вас и других, но не смогу улететь в небо, буду привязан к вам лентой?       — А что для тебя свобода?       — С вами, может, с лентой, но с возможностью улететь, и с вами улететь, с Лисом улететь, и как понять, что вы не себя только любите?       — Может, не поймешь.       Соловей поджимает тонкие губы. Дергает узду, конь на дыбы, а потом взлетают они на Холм. Ветер в лицо вместе с росой.       Спрыгивает с коня, Лис поднимает взгляд. Гитару откладывает.       — Ты чего?       — Меня купили. Купят.       — Кто?       — Розовый Куст, кто.       Лис молчит.       Соловей садится рядом, берет сухие ладони Лиса в свои, сжимает.       — Антигравитант я выпью, чтобы ты точно улетел…       — Но тебя ведь не поднимет, — спокойно и медленно отвечает Лис. — У тебя сердце может не выдержать…       — Ну, ничего, это ничего, дружище, ничего со мной не сделается, чего я только не пережил, и посмотри на меня, разве такой, как я, умрет? Та смешно это. Да и… Да и умирать мне совсем не страшно. Вот как оказалось, черт, эх… Если не взлечу, ведь еще больший толчок даст… У них реже рассветы, Земля медленнее крутится, солнце одно, но должно быть также красиво. Должно быть… Может, еще красивее. А ты покажи, всем, какой ты сукин сын, новая звезда. А не отпустит тебя планета, то ты не бойся. Не встретимся — так главное, чтобы голос помнил. А мне хорошо будет, Розовый Куст, все же, как я хотел… Все, что есть — это голос, на что еще я годен?       Нагибается к Лису, целует в щеку, в висок, и в лоб, и не в губы — не хочет в последний миг нежности думать о браслете, о пошлости.       Колени у Лиса твердые. Соловей знает, что Лис плачет.       Соловей на солнца смотрит, на чудищ, на мустангов.       … Микрофон перед лицом, только камерам коротко улыбнулся. Свет позади, шея мокрая от пота. Чистая рубашка теперь липкая. Только что стоял полуголый, успел фанатку за грудь ущипнуть, а она только радовалась, и сама лицо подставляет… Мутит от бессилия. Лис за пианино. А песню Соловей поет, сентиментальную, и думает: «Дам, все же, места неподдельности, мать вашу»… И поет на мотив: «Je veux ressentir le véritable amour, mais je le quitte ce soir».       У стены — Солнца Луч. Снисходительная, демонстративная скука. Брови дрогнули, губы. Соловей повторяет французскую фразу, и не знает, почему же он так ненавидит, почему же хочет увидеть его страдание…