Тысяча километров и один экран.

***

Сразу после уморительно горячего душа завалиться на чистую, пахнущую свежестью кровать – верх наслаждения. Кожа ещё хранит тепло воды, волосы влажно липнут к вискам, а тело, наконец, перестаёт быть напряжённым. Комната, в которую он возвращается каждый вечер на протяжении недели, достаточно просторная: белая побелка стен мягко отражает тусклый свет, тёплая отделка рыжеватого дерева – возможно, акации – обрамляет проёмы и мебель, создавая ощущение уюта, почти гостиничного. Под потолком лениво крутится вентилятор, рассекая воздух тихим, убаюкивающим гулом. Свет он не включает. Единственный источник – узкая полоска из коридора, пробивающаяся через приоткрытую дверь. Она ложится на пол, задевает край кровати, выхватывает часть простыни и обнажённую стопу. Этого достаточно. Ярче сейчас не нужно. Стоит отдать должное родителям – к приезду сына они подготовились отлично. Составленное расписание на неделю, полный еды холодильник, до блеска натёртые шкафы, ежедневные гости в виде родственников и хороших знакомых семьи. Всё это должно было радовать. Но несколько часовые, непрекращающиеся разговоры жутко утомляют и набивают хрупкое тело Осипова стрессом, который тот в данных условиях может сбавлять только водой и лентой тиктока, под которую часто засыпает, даже не замечая, в какой момент экран гаснет. Сегодняшним вечером ничего не меняется – Илья всё так же лежит на просторной постели, уткнувшись в экран, и механически двигает большим пальцем, скролля однотипные и скучные видео. Мысли плавают где-то между «надо бы лечь пораньше» и «ещё минутку». Веки тяжелеют. Он почти прикрывает глаза, готовясь задремать, когда внезапная вибрация прошивает тело, словно разряд тока. Нико +2 уведомления _____________________ Hey babe, how are you? Wanna hop on a call? Губы сами собой содрогаются в уставшей улыбке. В груди теплеет — быстро, привычно, до странного приятно. Тапая по последнему всплывшему сообщению, светловолосый попадает в набитый различными сообщениями и фотографиями чат. В основном они общаются в жизни, поэтому обмениваться сообщениями приходится редко, но как только один из них куда-то уезжает – чат в телеграме снова возрождается, будто и не засыпал вовсе. mONESY __________ Of course! Ноутбук оказывается на коленях почти автоматически. Илья выпрямляется, проводит ладонью по лицу, будто проверяя, насколько сильно выдаёт усталость. Уже через несколько минут из динамиков раздаётся звонкий смех и до жути родное «hey baby!». — Hiii! – сидящий перед монитором Осипов счастливо улыбается и резво махает рукой. — Have you missed me? [Ты соскучился?] — You can speak Russian, I’ll try to understand you. [Можешь говорить по-русски, я постараюсь тебя понять] — Ah… okay. – парень делает недолгую паузу, внимательно наблюдая за изменениями на чужом лице, ловя каждое движение бровей, губ, взгляда. — Ты понимаешь меня? — Да. – с характерным акцентом вылетает из уст Николы. Это неизменно забавляет юношу, который втайне мечтает когда-нибудь свободно говорить с ним на родном языке, но никогда в этом не признается. — Я, ээ… Скучать? – Ковач неловко чешет затылок, отводя взгляд, затем снова возвращая его к экрану. — Да? — Ты скучал по мне? – переспрашивает Монеси, мягко улыбаясь, и получает утвердительный кивок. — Это мило. — Tell me something! [Расскажи что-нибудь!] — Mm… my parents decided to get a pet rat and name it Max. [Мм… Мои родители решили завести домашнюю крысу и назвать её Максом.] — Wow… that’s really cool! [Вау… это реально круто!] — I saw my relatives again today. I’m so tired… I probably don’t look too great, huh? [Сегодня я снова виделся с родственниками. Я так устал… Наверное, выгляжу не очень, да?] — No! You look twice as good today as you did yesterday, and tomorrow you’ll look five times even better! [Нет! Сегодня ты выглядишь в два раза лучше, чем вчера, а завтра будешь выглядеть в пять раз круче!] Подобного рода комплименты заводили Монеси, хоть тот, как ему казалось, и не подавал виду. Они вместе не так давно, и это, по логике Ильи, давало ему иллюзию преимущества — мол, его ещё не так легко читать. Вот только Никола прекрасно считывал каждую реакцию, каждую паузу, каждый взгляд в сторону. И, понимая, что если показать это прямо сейчас, он лишь усилит смущение Осипова, предпочитал молчать. — Спасибо. – робко отвечает парень и опускает взгляд на свои бледные ноги, не скрытые белоснежной тканью. Он чувствует лёгкое покалывание на скулах, дёргает плечом – ткань сползает, оголяя молочную кожу. Он машинально прикрывает одну сторону лица, будто это может спрятать смущение. — Darling… you’re beautiful when you’re embarrassed. [Дорогой… ты прекрасен в смущении.] Илья прекрасно понимает, о чём говорит мужчина, и от этого только сильнее напрягается. Сердце ускоряется, дыхание сбивается. Рука, до этого спокойно лежавшая на бедре, скользит ниже, будто сама, оказываясь зажатой между ног. — Oof. — Нико! – Осипов закрывает лицо свободной рукой, слыша хриплый смех по ту сторону экрана. — Я дома один. — This is fucking good… [Это чертовски хорошо…] Пускай они ещё ни разу не вступали в адекватный сексуальный контакт, Монеси прекрасно помнит, каким был тогда Ковач.

***

Мягкие, чуть шершавые от сухого воздуха губы касались шеи, жадно покрывая её короткими, влажными поцелуями, которые оставляли после себя не просто розовеющие пятна, а целые архипелаги огня на его повышенно чувствительной коже. Казалось, Никола не целовал, а метил – медленно, методично, с тихим, довольным урчанием где-то в горле. Каждая точка соприкосновения горела, и Илья чувствовал, как по его спине бегут судороги слабости, а в коленях растворяются все кости. Медленно стекающие по позвоночнику и ключицам капли пота (от духоты ли ванной или от всепоглощающего напряжения) тут же слизывались – горячий, стремительный язык оставлял после себя ощущение прохлады и новый приступ дрожи. К влажному от пара и собственного волнения лбу прилипали выцветшие на солнце пряди волос, мешая видеть. Но видеть и не нужно было. Голубые глаза закатывались, теряя фокус, от каждого щекочущего душу до мурашек, потемневшего до цвета хвойной чащи взгляда, который он ловил украдкой, когда находил в себе силы приоткрыть веки. Никола смотрел на него так, будто разделывал – не с жестокостью, а с внимательностью гурмана, оценивающего идеальный, долгожданный плод. Лёгкие укусы в место соединения шеи и плеча вынуждали судорожно выдыхать, а пальцы впивались в чужую, насквозь пропахшую потом и дорогим стиральным порошком майку, лишь бы не скатиться на пол по этому злоебуче-скользкому кафельному покрытию, которое уже сейчас леденило босые ступни. Всё тело было струной – натянутой, звенящей от каждого прикосновения, готовой лопнуть или зазвучать на всю эту убогую съёмную квартиру. — I could take you right here and now… [Я мог бы взять тебя прямо здесь и сейчас…] — голос Николы был низким, густым, как патока, и в нём не было вопроса. Был факт. Констатация возможности, которая вот-вот станет реальностью. — Нико… – охает Илья, и этот звук больше похож на стон утопающего. Он на долгую секунду растворяется в пространстве, теряя границы собственного тела, ощущая лишь точки контакта: губы на шее, ладонь на пояснице, колено между его собственных… Но тут же его возвращает в себя резкое, циничное касание — широкая, шершавая ладонь Николы надавливает на паховую зону через тонкую ткань шорт, не спрашивая, а утверждая. А шаловливые, проворные пальчики другой руки проходятся по голой пояснице, цепляясь за каждый позвонок, и проникают сквозь резинку, касаясь кожи там, где она никогда раньше не была на виду… —…and I will. […и я сделаю это.] Угроза (или обещание?) звучала как приговор. Сладкий, долгожданный, пугающий. — Нико, ха… Стой, Нико… По-подожди… – слова вылетали пузырями, бессвязно, тонули в тяжёлом дыхании. Он хватался за соломинку здравого смысла, но та немедленно ломалась. Но, понятное дело, никто его не слушал. И то ли из-за полного незнания русского, то ли из-за витающего в воздухе густого, как сироп, возбуждения, которое казалось осязаемым. Оно висело в паре, смешивалось с запахом люксового геля для душа и мыльной пены на полу. — Ник… – надрывисто, уже почти со слезами, шепчет Осипов, когда шершавые, покрытые мелкими шрамами-царапинами фаланги оглаживают голые ягодицы, слегка сжимая их, пробуя на упругость. Он готов был взлететь от этого простого, почти бытового жеста, но следующее движение всё подорвало. Пальцы скользнули глубже, в запретную, интимную щель, едва касаясь, не настаивая, но уже обозначая территорию. — Нико! – парень раскрывает глаза и рот в беззвучном крике, намертво вцепляясь в запястье руки, которая его только что трогала там. В глазах – паника дикого зверя, попавшего в капкан, смешанная с порочным, всепоглощающим любопытством. — I’m not ready. [Я не готов.] Голос сорвался на фальцет. В этих словах была вся его хрупкость, весь его девятнадцатилетний, неопытный страх. Страх боли, страха не понравиться, страха быть непригодным, разочаровать. — Oh… sorry, I understand. [Ох… прости, я понимаю.] И тут произошло чудо. Покрасневший до невозможности, с набухшими венами на шее и руками, дрожащими от сдерживаемой силы, Никола прижал Илью к себе. Не для продолжения, а для того, чтобы укрыть. Жёстко, почти грубо, зарывая его лицо в свою ключицу. И тогда юноша почувствовал это… Бешено стучащее, как отбойный молоток, сердце. Сбитое, хриплое дыхание, горячее у его виска. И – самое главное – колом стоящий, твёрдый, как камень, член, явно большой, раз настолько сильно выпирал и пульсировал сквозь грубую ткань джинс, упираясь Илье в бедро. Контраст был ошеломляющим. Тело Ковача кричало о желании, рвалось наружу, но он – остановился. Он послушался. Не стал ломать, не стал брать силой. Или…? — Well, I guess I’ll try something else. [Ну, тогда я попробую кое-что другое.] После этих слов мужчина, звонко, с почти детской непосредственностью чмокнув обмякшего в объятиях, плачущего от нахлынувших эмоций Осипова в макушку, опустился на колени. Кафель холодно отозвался под его коленями. Его руки, уверенные и нежные, взялись за резинку домашних шорт Ильи, принявшись спускать их с его бёдер, обнажая бледную, мурашащуюся кожу и полное смущения, но уже заинтересованное тело…

***

— Ил-ля? – голос из динамика звучал приглушённо, будто сквозь вату. Это и приводит ушедшего в воспоминания парня в чувства. Видение было настолько ярким, что он физически ощутил на губах солоноватый вкус пота с шеи Николы, а на коже – мурашки от прохладного кафеля. Реальность вернулась резким, болезненным щелчком. — А? – Илья промаргивается, его взгляд безучастно скользит по знакомым очертаниям комнаты. На секунду мозг отказывается складывать пазл: тут – стены родительского дома, побелка, тишина, а в ушах всё ещё отдаётся тяжёлое, хриплое дыхание из прошлого. Он инстинктивно оглядывается, ища в полумраке рядом с кроватью чужую тень, широкие плечи, знакомую ухмылку. Пустота в комнате ощутима, как удар. Потом взгляд падает на светящийся экран ноутбука, на миниатюру с лицом Николы, и понимание обрушивается с ледяной тяжестью. Того рядом нет. Между ними тысяча километров пустоты, стекла и цифрового шума. И один проклятый экран. — Фсьйо… кхорошó? [Всё хорошо?] Никола прислонился ближе к камере, его брови сошлись в лёгкой, беспокойной складке. Он видел это «уплывание». — Эм… Да. – Илья сглатывает. Горло сухое, комок. Голос звучит фальшиво даже в его собственных ушах. Нет, не всё хорошо. Точнее, всё нехорошо. Или… Да короче! Он попал. Попал в собственную ловушку. Кто же знал, что хриплый, будто протёртый гравием голос, знакомый тёмно-зелёный взгляд, в котором сейчас плескалась тревога, эти изломленные брови, слегка кучерявые русые волосы, которые их обладатель сейчас нервно поправил пальцами, – что всё это так, до физической боли, повлияет на него, на торчащего в российской глуши почти неделю? Расстояние не стирало желание – оно его концентрировало, как линза, фокусируя солнечный луч в одну обжигающую точку на его коже. — What are you thinking about so hard? [О чём это ты так усердно думаешь?] Илья закусывает губу до бела. Мысль, бродящая в голове, кажется ему неприличной, почти похабной. Как донести? Сказать как есть? «Я хочу тебя. Сейчас. Вот так, через экран. Хочу, чтобы ты видел, как я…» Нет. Язык не поворачивается. Слишком рано, слишком прямо, слишком отчаянно. Он боится выглядеть жалким, наивным пацаном, который не может совладать с собой. Никола, заметив его застывший, отрешенный взгляд и побелевшие от напряжения губы, слегка наклонил голову. На его губах, совсем недавно собиравшихся в беспокойную складку, теперь играла знакомая Илье хитрая, изучающая улыбка. Он ловил каждую микротень на его лице. — That’s a very serious face for such a pretty head, [Слишком серьёзное выражение для такой хорошенькой головки,] – сказал он, нарочито медленно растягивая слова, давая им вес. — Care to share with the class? [Поделишься с аудиторией?] Ирония, лёгкое поддразнивание – это был привычный им язык. Но сейчас оно било по открытым нервам. — Нико… Пожалуйста, – вырывается у Ильи. Это не ответ, а мольба. Мольба о чём? Чтобы прекратил? Чтобы не спрашивал? Или чтобы… догадался сам? — I dare you to give me five reasons to stop. [Осмелься назвать мне пять причин.] Вызов. Чистой воды вызов. Игровой, но с острыми гранями. Монеси закрывает пунцовое, пылающее жаром лицо ладонями. Смех Николы, лёгкий и будоражащий, доносится из динамиков, но ему, Илье, нисколько несмешно. Он чувствует себя обнажённым до того, как успел что-то снять. От всемирного позора, от этого унизительного и сладкого замешательства, его отделяет только тонкая, предательская ткань халата. Он с ужасом вспоминает, что под ним вообще ничего нет. Боже, он даже не подумал об этом. Эта бытовая деталь – отсутствие белья – вдруг делает ситуацию в тысячу раз более интимной и постыдной. Никола пристально смотрел на экран, его глаза, казалось, не мигали. Он ловил каждую смену выражения на лице Ильи: как тот прятал лицо, как гребень скулы заливал новый румянец, как напряглись мышцы шеи. Его голос стал тише, но в нём появилась новая, густая, вязкая нота, похожая на мёд, натянутый на лезвие. — I can tell you don’t mind… [Я вижу, ты не против…] – прошептал он, и Илья почувствовал, как по его спине, от копчика до самых волос на затылке, пробежал длинный, ледяной озноб, сменившийся мгновенной волной жара. — Open up, darling. [Откройся, дорогой.] Прикрывший глаза Осипов застыл. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Ему ведь не послышалось? Это был не вопрос. Это была… констатация. И приглашение. Слишком прямое. Слишком точное. — Что? – его собственный голос прозвучал сипло, чужим. — I need to see you. Strip for me. Now. [Мне нужно тебя видеть. Разденься для меня. Сейчас.] В словах не осталось ни намёка на игру, ни тени сомнения. Это был мягкий, но абсолютный ультиматум. Ошарашенный, широко раскрытый взгляд Ильи не заставил себя долго ждать. Его мозг лихорадочно соображал. Что ж… Видимо, его мысли, его немое желание были настолько сильны, настолько громки, что стали материальны, просочились сквозь экран и были прочитаны без единой ошибки. И тогда, вопреки всему оставшемуся внутреннему отпиранию, тому жалкому голоску, что кричал о стыде и риске, Илья медленно, будто в замедленной съёмке, тянет руку к поясу. Пальцы, холодные и непослушные, находят ленивый бант. Одно движение – и узел распускается с тихим шуршанием, звучащим в тишине комнаты подобно падению занавеса. Ткань, лишённая напряжения, тут же ослабла. Ещё одно мелкое, стыдливое движение плечом – и халат, скользнув по коже, словно сам испугавшись своей смелости, пополз вниз. Он открыл вид не на что-то абстрактное, а на очень конкретную, бледную в полумраке кожу, на тонкую грудную клетку, на розовато-красные, уже твёрдые от возбуждения и прохлады ореолы. Тело мгновенно, буквально на глазах, покрылось пупырышками мурашек. И не совсем было понятно, от чего сильнее — от этого пожирающего, невидного взгляда с экрана, который он чувствовал на себе как прикосновение, или от лёгкого, равнодушного дуновения искусственного ветра, создаваемого потолочным вентилятором, скользившего по обнажённым участкам. Он лежал, застыв, почти не дыша, ожидая вердикта, осуждения, насмешки – чего угодно. А услышал лишь тихий, сдавленный вдох, а затем: — Good boy... such a good boy... squeeze it for me. [Хороший мальчик… самый хороший мальчик… сожми его для меня.] Тон был нежным, одобряющим, почти восхищённым. И от этого последние остатки скованности внутри Ильи с грохотом рухнули. Он не выдерживает и позволяет себе новую, уже менее сдержанную шалость – тихий, глубокий стон, больше похожий на стон облегчения. И это всего от одной реплики. «Боже… Да ты настоящая блядь, Монеси», – пронеслось где-то на задворках сознания, но это уже не имело значения. Осипов послушно, уже с меньшей дрожью, ведёт рукой от собственного горла вниз, к груди. Пальцы находят цель – слегка взбухший, невероятно чувствительный сосок. Он сжимает его между большим и указательным пальцем, прокручивает – сначала робко, потом увереннее. Острая, сладкая боль, смешанная с наслаждением, пронзает его насквозь, от соска до самых пяток. Он закатывает глаза, глотая воздух, чувствуя, как всё его тело пронизывают электрические импульсы, исходящие из этой одной точки. — Нико… Хах… – его собственный голос звучит хрипло, потерянно. — Slide the laptop away, darling. I need to see every part of you. [Отодвинь ноутбук, дорогой. Мне нужно видеть каждую часть тебя.] Приказ звучал как следующая, неизбежная ступенька. Илья, словно завороженный, делает то, о чём его просят. Его конечности, наполненные странной, тягучей слабостью, подчиняются. Он отодвигает ноутбук в сторону, и мир сужается ещё больше – теперь он остаётся наедине с камерой, с полоской света и с голосом из динамиков. Он устраивается поудобнее, ложась так, чтобы быть видимым уже не до колен, а практически полностью. Движение заставляет халат окончательно сползти, бесполезным кольцом ткани застряв где-то на бёдрах. Теперь он обнажён. По-настоящему. Закрытыми остались лишь запястья в тёмных манжетах – абсурдный и трогательный символ чего-то, что уже не существовало. Он смотрит на миниатюру в углу экрана – на своё собственное лицо, запрокинутое на подушку, с полуоткрытым влажным ртом и закрытыми глазами. И закусывает указательный палец, пытаясь зубами пригвоздить к реальности ту часть себя, что ещё кричала о том, что он делает в этой жизни что-то непоправимо не так. — Gorgeous… so gorgeous it hurts. The single most gorgeous thing on this planet. I’ve never laid eyes on anyone like you... [Великолепный… настолько великолепный, что больно. Самая великолепная вещь на этой планете. Я никогда не видел никого, похожего на тебя…] Слова не льстили – они гипнотизировали. Они были тёплым маслом, вылитым на тлеющие угли его стыда. От них Осипов «плыл» по-настоящему, теряя связь с полом, с комнатой, с самим собой. Его тело реагировало автономно: член, прикрытый лишь краем ткани, непроизвольно тёрся о неё при каждом мелком, судорожном движении бёдер. Это было неконтролируемо, животно. Он сжал колени, пытаясь создать хоть какое-то, даже иллюзорное, давление, точку опоры в этом тающем мире. Здравый рассудок, тот самый, что помнил про стены, про скорое возвращение родителей, кричал где-то на периферии, но его голос был тонок и беспомощен, как комариный писк. Его заглушал хриплый, размеренный голос в ушах и калейдоскоп воспоминаний: прикосновений, взглядов, обещаний. Под бесконечные, растянутые эпитеты на «блядском английском» он водил ладонью по собственной груди, по животу. Движения были нервными, исследующими. Он словно заново открывал собственное тело под этим пристальным взглядом. Чуть влажные подушечки пальцев задевали покрасневшие, сверхчувствительные ореолы, и каждый раз он шумно, с присвистом выдыхал, чувствуя, как отзывается где-то глубоко внизу, в самой гуще тепла и напряжения. Руки будто жили своей волей. Они скользили, вдавливались в кожу, останавливались на рёбрах, на плоском животе. Мышечная память, коварная и точная, воскрешала в клетках те самые прикосновения – чужие, более твёрдые, уверенные. Он чувствовал не свою ладонь, а шершавость чужих пальцев, их вес. От этого воспоминания всё внутри сводило мучительным, сладким спазмом. — Show me. Let me see your hand on you. Softly. [Покажи мне. Дай мне увидеть твою руку на себе. Мягко.] Илья тихо стонет, почти скулит, когда его пальцы, будто повинуясь голосу, а не его воле, скользнули ниже. Они нащупали не просто тепло, а мокрое, растущее пятно на ткани халата, там, где она касалась самого чувствительного места. Волна стыда, острая и ослепляющая, накатила с новой силой. Он надавил большим пальцем прямо в эту влажную, горячую точку. Через ткань он чувствовал мягкую, но упругую плоть, пульсирующую в такт его бешеному сердцу. Голос сбоку не умолкал, он нахваливал, направлял, подбадривал. Каждое слово было крючком, впивающимся в самое нутро, вытаскивающим наружу всё новые порции этого оглушительного, унизительного, прекрасного наслаждения. — That's it, good boy. Don't stop. [Вот так, хороший мальчик. Не останавливайся.] Похвала, смешанная с приказом, была последней чертой, последним запретом, который он переступил. «Хороший мальчик» стало ключом, отпиравшим не просто действие, а саму его суть. Это было не просьбой, а утверждением его нового, порочного состояния: он был хорошим, потому что слушался, потому что позволял, потому что горел. И останавливаться уже не было сил, не было желания, не было смысла. Его рука, до этого нерешительно ласкавшая, обрела новую, властную уверенность. Но не свою – позаимствованную. Он сжимал себя так, как, ему казалось, это сделал бы Никола: не столько для удовольствия, сколько для демонстрации. Чтобы показать, как хорошо он умеет быть хорошим мальчиком. Пальцы скользили по горячей, уже совершенно мокрой коже, и каждый завиток, каждая прожилка под ней отзывались низким, густым гулом во всем теле. Он не просто трогал – он исследовал своё тело под пристальным взглядом с экрана, открывал его заново как территорию, уже завоёванную чужим желанием. — Don't be shy. Show me how much you want it. [Не стесняйся. Покажи мне, как сильно ты этого хочешь.] Слова, вырвавшиеся из динамиков, не просто звучали – они висели в воздухе комнаты, смешиваясь с запахом свежести от постельного белья и лёгкой затхлости старого дерева. Звук был слишком громким, слишком реальным для этой вечерней тишины родительского дома. Каждая интонация, каждый хриплый полувздох Ковача были публичным признанием того, что происходило здесь, в этой кровати. Илья косился на приоткрытую дверь, за которой лежал тёмный, пустой коридор. Мысль о том, что звук может просочиться, была острой иглой страха, воткнутой прямо в основание удовольствия. Этот страх не останавливал – он приправлял всё происходящее, делая каждый вздох, каждый стон запретным плодом, сорванным прямо под носом у внешнего мира. Он медленно, преувеличенно, будто в танце, убрал руку, которая все это время прикрывала его, как последний жалкий бастион стыда. И сбросил халат с бёдер окончательно. Тяжёлая ткань сползла на простыню с едва слышным шуршанием, которое в гробовой тишине комнаты прозвучало как залп. Воздух, чуть прохладный от ночи и сквозняка из-под двери, обволок его всюду сразу – от сосков, ещё чувствительных и налитых, до самых бёдер. Резкий, леденящий контраст с внутренним пожаром заставил его выдохнуть резко, со свистом, а тело покрылось свежими, мелкими мурашками. На экране, в окошке, он видел, как тень на лице Николы сгустилась, застыла. Как его глаза, тёмные до черноты, сузились, впиваясь в изображение, будто пытаясь физически коснуться через пиксели каждого сантиметра обнажённой кожи. — That's it… [Вот так…] Совершенно. Прошептанное по-русски, корявое, но вымученное из себя слово «совершенно» ударило Илью сильнее любого гладкого английского комплимента. Оно было выстрадано. Оно было настоящим. Илья замер, чувствуя, как по его скулам растекается жар, а в груди что-то сжимается – странная смесь стыда, гордости и абсолютной, животной принадлежности. «Я нравлюсь. Я действительно нравлюсь ему вот такому, распахнутому, потерявшему контроль». Эта мысль была последним гвоздём в крышку его сопротивления. Его рука, казалось, двигалась сама собой, повинуясь зову плоти и голосу, который теперь был законом. Когда пальцы наконец обхватили орган, полно и плотно, он аж зажмурился. Ощущение было двойным: свое, знакомое, и в то же время – чужое. Будто он прикасался не к себе, а к тому самому, желанному и невозможному, что находилось за тысячи километров. Кожа под ладонью была обжигающе горячей, почти влажной от возбуждения, пульсирующей живым, неистовым ритмом. Он сжал веки, и из-под них выкатилась одна-единственная, горячая и солёная капля. Она скатилась по виску и потерялась в волосах – тихая дань тому, что он уже не мог контролировать. — You are so beautiful… My good boy. Keep going. I'm watching. [Ты так прекрасен… Мой хороший мальчик. Продолжай. Я смотрю.] «Мой». Это слово висело в воздухе комнаты, тяжелое и влажное, как предгрозовая туча. Оно связывало их крепче любых клятв. Оно прибивало Илью к этому месту, к этой позе, к этому действию. Он кивнул, не в силах вымолвить ни звука, боясь, что его собственный голос сорвётся на что-то непотребное, на дикий вой или мольбу. И начал двигать рукой. Сначала – медленно, почти церемонно, будто заново учась чему-то первобытному и священному. Каждое движение было отдельным, осознанным актом: сжатие, скольжение, ослабление хватки. Он слышал каждый звук – влажное трение кожи, свой собственный прерывистый выдох, тихое поскрипывание кровати. И поверх всего – ровное, тяжёлое дыхание Николы из динамиков. Но постепенно ритм начал сбиваться, нарастать, подчиняясь не рассудку, а тёмному, сладкому позыву, что исходил из самого низа живота и резонировал с каждым словом похвалы, с каждым одобрительным вздохом. Комната перестала существовать. Стены растворились. Пропали белая побелка, рыжеватое дерево, ленивый вентилятор. Остались только: полоска жёлтого света из коридора, холодная на ощупь простыня под разгорячённой спиной, жгучий влажный жар в сведённой судорогой ладони и этот голос. Хриплый, негромкий, но заполняющий собой всё пространство, каждый уголок сознания. Голос, который направлял, подбадривал, владел. — Yes… just like that. Don't rush. Feel it. [Да… вот так. Не торопись. Чувствуй.] «Чувствуй». Илья чувствовал. Он чувствовал, как нарастает волна – не стремительная и сокрушительная, а глухая, тяжёлая, неумолимая. Она поднималась из самых глубин, сметая на своём пути последние обломки стыда, страха, осторожности. Она заполняла его целиком, вытесняя всё, кроме потребности… и кроме этого голоса, который был теперь единственным якорем в бушующем море ощущений. Его тело начало выгибаться дугой, отрываясь от матраса, пятки впились в ткань простыни, сводя её в складки. Дыхание стало хриплым, свистящим, каждый вдох давался с усилием. Звук, вырывающийся из его горла, уже не был стоном – это был сдавленный, дикий звук, полный животного отчаяния и нечеловеческого восторга. Он забыл про экран, про расстояние, про родителей, которые незадолго до сообщения Нико сообщили о скором приезде. Он был здесь, в этом теле, в этой агонии и экстазе, полностью принадлежащий тому, чей голос вёл его к самому краю. На пике, когда мир готов был рассыпаться на миллионы искр и белого шума, он услышал последнее, что долетело до него сквозь туман собственного наслаждения. Не слова, а звук – низкий, сдавленный, почти болезненный вздох Николы, вырвавшийся из динамиков. Звук, в котором было столько же напряжения, сколько и в его собственном теле. А затем - шёпот, разорванный хрипотцой и нежностью, последний якорь перед падением: — There you go… Well done. Perfectly. [Вот и всё… Молодец. Совершенно.] И его накрыло. Тишина, наступившая потом, была не отсутствием звука. Она была густой, звонкой, наполненной. Звенящей в ушах, пульсирующей в висках в такт отступающему бешеному ритму сердца. Илья лежал, не в силах пошевелиться, слушая, как в динамиках ноутбука слышно лишь тихое, ровное, глубокое дыхание. И своё собственное, постепенно утихающее, но всё ещё неровное. Он не смотрел в камеру. Он просто смотрел в потолок, в полумрак, чувствуя, как пульсация медленно отступает, оставляя после себя пустоту, странную лёгкость во всех конечностях и это щемящее, почти болезненное чувство близости. Оно было сильнее усталости, сильнее стыда, который уже начинал подползать обратно. Тысяча километров не могла разорвать эту нить, натянутую голосом, взглядом и общим, разделённым экраном, падением. Звук их синхронного, успокаивающегося дыхания заполнил комнату прочнее и правдивее любых слов. — Я… люблю тебя. – надломленный русский разрезает тишину, до этого нарушаемую лишь попытками восстановить сбившееся дыхание. Из глаз Ильи потекли слёзы. Он не может назвать конкретную причину, не может как-либо охарактеризовать их. Он просто заплакал. И это не осталось без внимания. — Ил-ля? – обеспокоено произносит Ковач. — Нико… – выходит очень жалко и тихо, хотя ещё две минуты назад это же имя произносилось совершенно по-другому. — Я тоже люблю тебя. Безумно. Незнакомое для Николы слово «безумно» так и остается загадкой. Он решает не спрашивать, что это означает. Догадывается сам.

***