Я выйду на следующей

Ася проснулась раньше будильника и какое-то время просто лежала. В комнате было темно, батарея щёлкала, и из кухни тянуло холодом, потому что дверь была приоткрыта. Она смотрела в потолок и пыталась понять, что именно её раздражает. Усталость — да. Дела — да. То, что снова надо вставать — да. Но было ещё что-то. Она поняла это только когда в голове всплыло, как всплывает дурацкая песня, которую ты не слушал сто лет, но она всё равно лезет: «Ты завтра опять поедешь?» Фраза звучала нормально. Обычная. И если бы её сказал кто угодно, Ася бы даже не запомнила. Но она запомнила. Это бесило. Ей вообще не нравилось, что она запоминает какие-то мелочи. Нравилось бы — честнее сказать. Но ей не нравилось себе в этом признаваться. Телефон завибрировал на тумбочке. Ася не хотела смотреть. Она взяла его с таким выражением лица, будто ей сейчас покажут приговор. Заказчик. «Доброе утро) Я подумал про макет. Можно сделать слово “скидка” больше? И ещё: давай уберём “минимализм”, он какой-то холодный. Нужно, чтобы было “по-домашнему”, но современно. А ещё… можно добавить больше деталей, но чтобы не было перегруза 😅» Ася смотрела на это сообщение и чувствовала, как внутри начинает смеяться что-то злое. “По-домашнему, но современно.” “Больше деталей, но без перегруза.” Она набрала: «Доброе утро. Окей, сделаю два варианта. Один — более “тёплый” (цвет/фото), второй — более строгий. По скидке: увеличу, но тогда придётся двигать композицию. Скину вечером». Отправила. И сразу почувствовала, как у неё внутри что-то сжалось. “Вечером” — это не время. Это обещание. А обещания у неё вечно превращались в то, что она делает ночью, с красными глазами и ненавистью к миру. Она выдохнула, встала и пошла на кухню. На столе стояла кружка, которую она не помыла. В раковине лежала вилка. Не грязно, не ужас, просто… следы того, что у неё кончились силы даже на мелочи. Ася помыла кружку резко, как будто этим можно смыть всё остальное. Залила чайник. Достала чай. Постояла, пока он кипит, и поймала себя на мысли: ей вообще-то хочется не чай. Ей хочется, чтобы кто-то сказал: “ладно, сегодня ничего не надо”. Но никто не скажет. Катя написала почти сразу, как будто сидела и ждала, когда Ася проснётся. Катя: «ты жива» Ася: «угу» Катя: «голосом звучишь как труп» Ася уставилась в экран. Катя: «я не шучу. ты ела вчера?» Ася: «я не помню» Катя прислала кружочек — видео на две секунды. Она смотрела в камеру с таким лицом, будто ей только что сообщили преступление: — Не помнишь. Офигенно. Ася усмехнулась. Слабо, но это было хоть что-то. Катя тут же написала: «ладно. сегодня: ешьдомой не тащи работуи не говори мне “нет”, потому что я приеду» Ася: «куда?» Катя: «в твою жизнь, Ася. чтоб ты не исчезла окончательно» Ася зависла. У неё было странное ощущение, что за последние пару дней люди стали видеть её слишком хорошо. Это было неприятно. И одновременно… как будто облегчало. Она не ответила. Просто положила телефон. День прошёл быстро и неприятно. Пары, шум, люди. Она сидела на лекции и пыталась слушать, но мысли всё время уплывали куда-то в сторону. Не к Диме. Не надо было даже думать об этом. Она запретила себе думать. Но запреты работали плохо. К вечеру у неё болели глаза и шея. Она вышла на улицу и почувствовала, как холод сразу цепляется за лицо, за ресницы, за волосы. Снег был мокрый и липкий. Машины шипели по каше на дороге. Она шла к метро и ловила себя на том, что всё время проверяет телефон. Хотя никто не писал. Она просто проверяла, потому что ей нужно было чем-то занять руки. И голову. В метро было тепло и тесно. Люди пахли чужими днями, кто-то нёс мандарины, кто-то — мокрую собаку, кто-то — злость. Девушка рядом с ней так громко печатала по экрану, будто хотела пробить телефон насквозь. Ася доехала, вышла, поднялась наверх, вдохнула сырой воздух и пошла к остановке е56. И вот тут она ускорилась. Не потому что опаздывала. Просто потому что… Она сама себя за это возненавидела. На остановке было много людей. И каждый со своей маленькой катастрофой. Парень с огромным пакетом из доставки нервно смотрел в телефон и мотал головой, будто спорил с кем-то в переписке. Женщина в белой шапке ругалась на ребёнка шёпотом, но таким шёпотом, что слышали все. Мужчина держал коробку с тортом двумя руками, как будто в ней не торт, а последняя нормальная часть его вечера. Ася встала чуть в стороне. Подняла глаза на дорогу. И увидела Диму. Он стоял ближе к краю остановки, не под козырьком, как всегда. Тёмная куртка, рюкзак на одном плече. Руки в карманах. Спокойный, как будто вокруг вообще не Москва, а тишина. Ася почувствовала облегчение. И тут же — стыд. Потому что это было уже не “случайно заметила”. Это было “я искала”. Дима повернул голову и посмотрел на неё. Не улыбнулся. Просто посмотрел — как будто проверил: на месте. Ася быстро отвела взгляд, будто её поймали. Е56 подъехал. Двери открылись. Толпа пошла внутрь. В салоне было жарко так, что очки бы запотели, если бы у неё были очки. Пахло мокрыми пуховиками, кофе и чем-то жареным. Кто-то включил видео без наушников, и там какой-то голос говорил про “психологические границы” так громко, будто у автобуса есть своя терапия. Сегодня в автобусе был мужик с ёлкой. Настоящей. Он пытался держать её аккуратно, но ветки всё равно цеплялись за людей. — Аккуратнее можно?! — раздражённо сказала женщина рядом, и мужик сразу начал извиняться. — Да я же… я же держу… — оправдывался он, краснея, и это выглядело даже жалко. Ася протиснулась к своему месту у поручня. И через пару секунд почувствовала, как Дима снова встал рядом. Не так, чтобы прижать. А так, чтобы её перестали толкать. Словно он понимал, где она в этой толпе, даже не глядя. Ася заметила его руки — снова. Новый пластырь. И на другой руке тонкий порез, свежий, красноватый. — Господи, — выдохнула она тихо, сама не понимая, почему это вырвалось. — Ты опять. Дима повернул голову. — Что? — Руки, — Ася кивнула на пластырь. — Ты реально готовишь как маньяк. Дима на секунду завис. Потом сказал очень спокойно: — Ну… я же не специально. — Ага, — Ася усмехнулась. — Нож сам решил проверить, кто из вас главный. Дима тихо хмыкнул. Это был почти смех. И почему-то от этого у Аси внутри стало теплее, чем от всей печки автобуса. Автобус тронулся резко. Женщина у дверей ойкнула, торт качнулся, подростки завопили “ой, держи”, и кто-то чуть не уронил пакет с мандаринами — они покатились по полу, один ударился об ботинок Аси. Ася машинально подняла мандарин и протянула хозяину — женщине лет сорока, с усталым лицом. — Спасибо, — сказала она быстро и так, будто благодарить ей тоже тяжело. Ася кивнула. И вдруг поняла, что она сегодня вообще никакая. У неё даже внутри нет сил раздражаться. Только пустота. Она смотрела в окно, в размазанные фонари, и чувствовала, как её снова накрывает. И сказала тихо, почти себе: — Я сегодня не вывожу. Дима повернул голову сразу. — Угу, — сказал он. Просто. Без лишнего. Ася сглотнула. Ей стало неприятно от того, что она сказала это вслух. Как будто выдала себя. Как будто позволила кому-то увидеть. — Прости, — сказала она непонятно зачем. — Не знаю, зачем я это говорю. Дима чуть нахмурился. — Да нормально. И пауза. Короткая, но настоящая. Потом он добавил: — Ты… хочешь выйти? Ася резко повернулась. — Куда? Дима посмотрел на табло остановок, потом снова на неё. — На следующей. На две минуты. Просто воздух. Ася почувствовала, как внутри всё сжалось. Вот оно. Вот момент, когда всё перестаёт быть “случайностью” и становится “действием”. — Зачем? — спросила она, и голос прозвучал резче, чем она хотела. Дима не обиделся. Даже не напрягся. Он как будто ожидал. — Потому что ты сейчас либо расплачешься, либо разнесёшь кого-нибудь, — сказал он спокойно. — А мне не хочется, чтобы ты делала это здесь. Ася открыла рот и не нашла ответа. Это было сказано так по-человечески, так без пафоса, что ей стало одновременно смешно и обидно. Потому что он попал. Автобус уже подъезжал к остановке. Люди зашевелились. Ёлка качнулась. Торт снова опасно накренился. У Аси было пять секунд. Сделать вид, что ничего не было. Или выйти. Дима сделал шаг к двери, но не обернулся. Не проверял, пойдёт ли она за ним. Не давил. Он просто вышел из своего места так, будто это нормально — выйти. И это было хуже всего. Потому что если бы он давил, Ася бы назло осталась. А он не давил. Она почувствовала, как сердце стучит громко, и ей вдруг стало страшно. Не от него. От себя. Потому что она поняла: она хочет выйти. Автобус остановился. Двери открылись. Внутрь ударил холодный воздух. Ася шагнула вперёд. И вышла. Снег лип к волосам, фонарь светил прямо в лицо, и воздух был ледяной, как будто она впервые вдохнула по-настоящему. Она стояла рядом с Димой и понимала только одно: это не её остановка. И сейчас она либо скажет что-то, либо убежит обратно. А Дима просто стоял рядом — спокойно. Как будто оставлял ей право решать. И это почему-то было самым страшным и самым тёплым одновременно.