Кровь на смирительной рубашке

(От лица Уилла)

Главврач вызвал меня в кабинет ближе к концу смены. Я вошёл, всё ещё пребывая в том странном, тёплом послесвечении от ночи и всего, что за ней последовало. — Садитесь, Байерс, — кивнул он, откладывая папку. — Речь идёт о пациенте Тозиере. Отчёт за последнюю неделю… впечатляет. Прекращение случаев самоповреждения, добровольный приём медикаментов, выход из изоляции, участие в сеансах. Я слышал, он даже начал разговаривать на прогулках с другими пациентами. Пусть и колко, но это контакт. Он смотрел на меня оценивающе. — Вы сделали то, что не удавалось никому за последние два года. Вытащили его из небытия. Это выдающийся результат, доктор. Особенно для такого молодого специалиста. Я почувствовал, как гордость и облегчение теплой волной разливаются по груди. Значит, я всё делаю правильно. — Спасибо, сэр. Он… он просто нуждался в том, чтобы его услышали. Без осуждения. — Именно, — согласился главврач. — В знак признания вашей работы, а также чтобы предотвратить профессиональное выгорание, я даю вам три выходных дня. Начиная с завтра. Полностью отключитесь от работы. Вы это заслужили. Три дня. Сначала в голове пронеслось: «Отлично, я смогу выспаться, разобраться с делами». А потом, как удар: Ричи. Я не увижу его три дня. После всего, что произошло… как он это воспримет? Я поблагодарил главврача и почти бегом направился в палату Ричи. Он сидел на кровати, что-то чертил пальцем на колене — верный знак, что он о чём-то напряжённо думает. — Ричи. Он вздрогнул и поднял глаза. Увидев моё, вероятно, взволнованное лицо, насторожился. — Что случилось? Я подошёл и, не раздумывая, крепко обнял его. Не как врач пациента, а как… просто человек, который беспокоится. Он замер на секунду, потом его руки неуверенно легли мне на спину. — Всё хорошо, — сказал я ему в ухо. — Просто… у меня будут выходные. Три дня. Меня не будет здесь. Я почувствовал, как его тело напряглось. Он отстранился, и на его лице промелькнула паника, которую он тут же попытался скрыть за маской безразличия. — О… окей. — Он пожал плечами, глядя куда-то мимо меня. — Ну… ничего страшного. Три дня — не три года. Развлекайся там… на свободе. Но в его голосе была фальшивая нота. Он был расстроен. По-настоящему. И это ранило меня сильнее, чем я ожидал. — Я вернусь, — сказал я твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Обязательно. И мы продолжим наши разговоры о джазе. Договорились? Он кивнул, сжав губы, и снова отвернулся к окну. — Договорились. Теперь вали, герой труда. Не задерживай свой заслуженный отдых. Я вышел, оставив его одного, и это чувство было похоже на предательство. Дорога домой в Индиану (я всё ещё снимал небольшой дом недалеко от Хоукинса) прошла в тумане усталости и тревоги. Я думал о Ричи, о его одиноком взгляде в окно. Я открыл дверь, и первое, что почувствовал — тяжёлую, гнетущую атмосферу. В гостиной, в свете настольной лампы, сидел Майк. Майк Уилер. Мой муж. Вернее, то, что от него осталось за последние два года. Он не работал, целыми днями сидел дома, и его некогда живой, любопытный ум тонул в алкоголе и параноидальных идеях. — Ну, вот и наш спаситель душ вернулся, — произнёс он, не поднимая головы от стакана. Его голос был сладким, как сироп, и ядовитым, как цианид. — Привет, Майк, — устало сказал я, вешая куртку. — Как день? — О, просто замечательно. Ждал тебя. Целый день ждал. Интересно, чем это наш святой Уилл занимался на работе? Кого ещё спасал? Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Я знал эту стадию. — Работал, Майк. У меня был сложный пациент. — Пациент, — он фыркнул, наконец поднимая на меня глаза. Они были мутными, но в них горел знакомый, лихорадочный огонь ревности. — Конечно, пациент. Ты от него так и пропитался. Весь. Он медленно встал и подошёл ко мне слишком близко. В его дыхании чувствовался виски. — Я чувствую его на тебе, — прошипел он, втягивая воздух носом у моего ворота. — Чужой запах. Мужской. Не от лекарств. Это… дешёвый одеколон и пот. Кто это, Уилл? Какого пациента ты так… близко консультировал? — Майк, прекрати, — сказал я, пытаясь отстраниться, но он схватил меня за запястье, и его пальцы впились в кожу как клещи. — Это просто работа! Он подросток, он в беде! — Подросток? — Майк засмеялся, коротко и истерично. — О, это даже лучше! Ты что, переключился на малолеток, Уилл? На тех, кого легко запугать, впечатлить? На этих… сломанных кукол, которых можно собирать по кусочкам и чувствовать себя Богом? Его слова били, как нож. Это была не просто ревность. Это была извращённая проекция его собственного вырождения. — Отпусти меня. Ты не в себе. — Я как раз очень даже в себе! — закричал он, и его лицо исказилось гримасой ярости. — Я вижу тебя насквозь! Ты думаешь, я не знаю, как ты смотришь на них? С этим своим… сочувствующим взглядом? Ты даёшь им надежду, а сам получаешь от этого кайф! Ты такой же грязный, как и они! Он толкнул меня грудью, и я отлетел к стене. Удар головой о косяк ослепил на секунду. — Майк, хватит! Но его уже не остановить. Пар изо рта, дикий взгляд. Он был сильнее, когда злился. — Три дня выходных, да? — выкрикивал он, хватая меня за плечи и тряся. — Чтобы продолжить свою грязную терапию? Чтобы обниматься со своим малолетним психом? Я учуял его на тебе, Уилл! Ты принёс его в наш дом! Следующий удар пришёлся в солнечное сплетение. Воздух с хрипом вырвался из лёгких. Я согнулся, а он, воспользовавшись моментом, всадил кулак мне в бок. Боль, острая и глубокая, пронзила всё тело. Я рухнул на колени, хватая ртом воздух. — Ты мой. — рычал он сверху, и его удары теперь сыпались по спине, по плечам, куда попало. — Ты всегда был моим! А теперь ты пахнешь кем-то другим! Ты думаешь, ты можешь просто уйти в свою идеальную, спасительскую жизнь и оставить здесь это? — Он пнул меня ногой в бедро. Я не сопротивлялся. Попытка дать сдачи только разозлила бы его больше. Я просто свернулся калачом на холодном полу кухни, подставляя спину под его слепые, яростные удары, и думал о Ричи. О его тихой комнате. О том, как он доверчиво прижался ко мне ночью и о том, какая ирония: я убегал домой, чтобы отдохнуть от боли, а нашёл её здесь, в десятикратном размере. В той самой форме, от которой пытался лечить других. Удары прекратились так же внезапно, как и начались. Он отступил, тяжело дыша. — Убирайся с моих глаз, — прошипел он. — И смой с себя этот вонючий запах пока я не вернулся. Я выполз из кухни, волочась по полу в гостиную, и закрылся в маленькой комнате-кабинете, которая давно стала моим убежищем. Тело горело, в висках стучало. Я прислушался — он не шёл. Просто рухнул обратно на диван, и вскоре донёсся звук наливающегося в стакан виски. Я сидел на полу, прислонившись к двери, и медленно, очень медленно, поднял руку к лицу. Она пахла больницей, антисептиком… и едва уловимыми нотами дешёвого больничного мыла, которое использовал Ричи. Майк был прав в одном. Я действительно принёс этот запах с собой. Запах другой жизни. Жизни, где я был не жертвой, а тем, кто помогает. Той жизни, куда мне сейчас отчаянно хотелось вернуться. Не через три дня. Прямо сейчас. Утро началось с тишины. Тяжёлой, зловещей, как перед бурей. Я лежал на полу в кабинете. Каждое движение отзывалось тупой болью в рёбрах и острыми уколами в спине. Я слышал, как Майк двигается по кухне. Звук холодильника, лязг посуды. Я надеялся, что он протрезвел, что ночная ярость выгорела. Я ошибался. Я вышел в коридор, чтобы пройти в ванную. Он стоял в дверном проёме кухни, смотрел на меня. Его глаза были красными, но ясными. Холодными. — Ну что, спаситель, — начал он тихо. — Выспался? Мечтал о своём мальчике? — Майк, пожалуйста, — голос мой звучал хрило. — Давай не будем. — Не будем? — он сделал шаг вперёд. — А мы и не будем. Мы просто проясним кое-что. Он накинулся на меня прежде, чем я успел среагировать. Не кулаками в этот раз. Он схватил со стола тяжёлую стеклянную пепельницу — подарок его родителей, которую он ненавидел. И со всей силы замахнулся ею. — Ты думаешь, я дурак? — он рычал, а пепельница опускалась мне на плечо с глухим, кошмарным стуком. Боль, белая и раскалённая, пронзила всё тело. — Ты водишь со мной хороводы! Три дня! Чтобы быть с ним! Признайся! Признайся, что ты уже переспал со своим юным психом! — Нет! — закричал я, пытаясь вырваться, но он был сильнее, безумие придавало ему силы. Он ударил меня пепельницей по спине, и я услышал, как что-то хрустнуло — не кость, слава богу, но, кажется, сама пепельница. Осколки стекла брызнули на пол. — Враньё! — он орал, хватая меня за волосы и дёргая головой назад. — Я вижу по твоим глазам! Ты смотришь на меня, а видишь его! Ты весь в нём! Ты испачкан! Он швырнул меня на пол. Я упал на осколки, они впились в ладони. Он навис надо мной, его лицо было искажено ненавистью и... страхом. Страхом потерять контроль. Потерять меня. Только выражал он это так, как умел — разрушая. — Он тебя ласкает, да? — шипел он, его слюна брызгала мне в лицо. — Твой сломанный щенок? Он благодарный? Целует руки своему спасителю? Он поднял ногу, и я зажмурился, ожидая удара. Но его остановил резкий звонок телефона. Рабочий. Его телефон. Он замер, его грудь ходила ходуном. Потом он плюнул рядом с моей головой, отшвырнул сломанную пепельницу в угол и, не сказав больше ни слова, пошёл одеваться. Через десять минут дверь захлопнулась. Он ушёл на смену (устроился, как оказалось, неделю назад механиком в гараже). Я лежал на холодном полу среди осколков, чувствуя, как порезы на ладонях сочатся кровью, смешиваясь со вчерашними синяками. Тело было одним сплошным болезненным пятном. Но хуже боли было другое. Тревога. Грызущая, неотступная. Что, если с Ричи что-то случится? Три дня. Он остался один, после такого прорыва. После той ночи. Он мог сорваться. Он мог... навредить себе. Или другим. Я попытался встать. Голова закружилась. Я дополз до телефона в гостиной, поднял трубку, чтобы позвонить в больницу и провериться. Но пальцы замерли над кнопками. Что я скажу? «Я, доктор Байерс, избитый мужем дома, беспокоюсь о пациенте?» Меня тут же отправят в отпуск по психиатрическим показаниям. А Ричи... его передадут кому-то другому. И всё рухнет. Я опустил трубку. Бессилие сдавило горло туже, чем руки Майка. Я был в ловушке. В двух ловушках одновременно. И самая страшная была не здесь, среди разбитого стекла. А там, в палате, где, как я чувствовал кожей, назревала буря.

(От лица Ричи)

День тянулся, как жвачка, растянутая до прозрачности. Скука. Не та, знакомая, серая и тоскливая, а какая-то злая. Острая. Как будто меня лишили чего-то важного, даже не спросив. Три дня. Три ёбаных дня. Я плевал в потолок, считал трещины, пытался вспомнить тексты песен — всё было пресно и бессмысленно. Без его тихих вопросов, без этих разговоров о чём-то, что не было болью... всё вокруг снова стало просто стенами. Тюрьмой. А потом она вернулась. Ярость. Не волной, а медленно, как яд, расползаясь по венам. Сначала просто раздражение на скрип двери. Потом — бешенство на дурацкий узор на обоях. На свою собственную слабость, на то, что я сижу тут и жду, как собака, когда хозяин вернётся. «Он не хозяин, — злобно думал я. — Он врач. И у него есть своя жизнь. Без тебя. Где ты — просто запись в журнале. «Сложный случай». И всё». Эта мысль воспламенила всё внутри. Он там, на свободе. Живёт. Смеётся. А я здесь. Как и всегда. Забытый. Брошенный. Я вскочил с кровати. Комната внезапно стала слишком тесной. Стены начали давить. Я задышал чаще. «Нет, нет, не снова, нельзя...» — слабо попытался протестовать внутренний голос, но его заглушил рёв адреналина. Я ударил кулаком в стену. Старые, едва зажившие раны на костяшках вспыхнули свежей болью. Хорошо. Ещё. Я бил снова, уже не пытаясь сдерживаться. Бил ногой по тумбочке, опрокинул её. Схватил стул и швырнул его в стену. Дерево треснуло с удовлетворяющим звуком. Это был не ночной, тихий ужас. Это была демонстрация. Бунт против этой пустоты, против его отсутствия, против всего мира. Пусть видят. Пусть все видят, что происходит, когда от него уходят. Санитары, конечно, прибежали. Но я был уже не тем тряпкой, которого можно было легко скрутить. Я вырывался, орал что-то бессвязное, пока меня не зажали в углу и не вкололи успокоительное. Перед тем как поплыть в химический туман, меня вывели на «прогулку» — под усиленным конвоем, конечно. Двор был пуст, кроме одного тощего мальчишки лет четырнадцати, который что-то бормотал себе под нос и раскачивался на качелях. Он посмотрел на меня пустым взглядом. И что-то во мне щёлкнуло. Этот взгляд. Этот... уход в себя. Это напомнило мне меня самого. И это разозлило ещё сильнее. Я рванулся в его сторону, не думая, что буду делать. Не чтобы ударить, может. Чтобы... ткнуть его в эту реальность. Чтобы он тоже почувствовал боль, которую все мы тут чувствуем. Санитары схватили меня, не дав сделать и шага. Мальчик даже не испугался, просто продолжил качаться. Меня потащили обратно, в изолятор на этот раз.. но я вырвался. Это было внезапно, как разрыв плотины — один из санитаров ослабил хватку на долю секунды, и я рванул вперёд, рвя связки в своих же руках. В ушах стоял шум, смесь собственного рёва и их криков. Цель была одна — тот мальчишка на качелях. Не чтобы ударить. Нет. Чтобы достучаться. Чтобы крикнуть в его пустые глаза: «ТЫ ВИДИШЬ? ВИДИШЬ, КАК ЗДЕСЬ ХУЕВО? ПРОСНИСЬ!» Я налетел на него, схватив за плечи. Качели скрипнули. Он поднял на меня лицо — не испуганное, а отстранённое, как будто я был частью неинтересного сновидения. — Чего ты уставился, мудак? — выдохнул я ему в лицо, тряся его. — Че ты сидишь тут, как овощ? Скажи что-то! КРИЧИ! ПОЧУВСТВУЙ ЧТО-НИБУДЬ! Он медленно моргнул, и в его глазах, как в мутных озёрах, что-то мелькнуло. Презрение? Нет, хуже. Насмешка. Губы его дрогнули, сложились в слабую, кривую ухмылку. — При... призрак, — прошипел он хриплым шёпотом. — Тебя же... все боятся. А ты... ни... ничего. Просто бьешь стены. Смешно. Эти слова. Эта тихая, ядовитая правда. Он увидел самую суть моего позора. И назвал это смешным. Всё внутри перевернулось. Не ярость. Не гнев. Ледяная, всепоглощающая ярость смешанная со стыдом. Тем, что сжигает всё на своём пути. Я не думал. Моё тело действовало само. Я отшатнулся от него, схватил железную цепь качели и, со всей дури, рванул её на себя, а потом — толкнул от себя с дикой силой. Раскачивающееся сиденье, тяжёлое, железное, с глухим, сочным звуком врезалось мальчишке в бок. Он ахнул, больше от неожиданности, чем от боли, и кувырком слетел на землю. И тогда началось. Я набросился на него. Не кулаками — я бил его головой о землю. Раз. Два. Тупые, влажные удары. Он пытался закрыться руками, я отшвыривал их в сторону. Кровь. Она брызнула мне на лицо, тёплая и солёная. Я видел её алые брызги на сером асфальте, на своих бинтах, которые снова стали красными. Я слышал его хриплые всхлипы, но они не доходили до сознания. Было только это — потребность стереть с лица земли эту насмешку, это живое доказательство моего ничтожества. Я бил его коленями в живот, рвал на нём больничную робу. Мир сузился до этого клубка из плоти, криков и этого чудовищного, хлюпающего звука ударов по уже не сопротивляющемуся телу. И вдруг — тишина. Не внешняя. Внутренняя. Ядро бури прошло. И я увидел. Я увидел, что подо мной. Бледное, залитое кровью лицо, с полуоткрытым ртом и остекленевшими глазами. Одна рука неестественно вывернута. Тишина от него была теперь абсолютной. И меня накрыло. Не ужасом. Осознанием. Чистым, леденящим, как космический вакуум. Боже. Боже. Я сделал это снова. Это не был Джером в детдоме, тот был взрослым и сам напал. Это был мальчик. Сломанный, как я. И я... я его... Визг сирен, уже близко. Грубые руки санитаров срывают меня с него. Я не сопротивляюсь. Я обмяк. Я смотрю на свои окровавленные руки, на его неподвижное тело, и во рту встаёт вкус медной монеты — вкус необратимости. Меня валят на землю, лицом в ту самую лужу. Кто-то садится на спину. Я слышу хрипящее: «Смирительную! Давай смирительную!» Мне выкручивают руки за спину, и боль в вывихнутых плечах на секунду возвращает меня в реальность — жестокую, справедливую. Потом — грубая, прочная ткань. Её натягивают на меня, затягивают ремни на груди, на спине, на бёдрах. Каждый щелчок пряжки — это звук очередной двери, захлопывающейся навсегда. Я лежу на боку, закованный в этот жёсткий кокон, не могу пошевелиться. Вижу только свои ноги в штанах, залитых чужой кровью, и чьи-то сапоги санитаров рядом. Слышу, как тяжело дышит тот мальчик. Он жив. Слава всем чёртям, он жив.

(От лица Уилла)

День был длинным и беспросветным. Боль от побоев стала тупым, ноющим фоном, но хуже была боль внутренняя — чувство ловушки и леденящая тревога за Ричи. Я пытался отвлечься, убирая осколки стекла, но каждый скрежет под щёткой напоминал о хрусте костяшек о бетон в его палате. К счастью, у меня был запланирован визит. Оди. Моя сестра. Джейн, как она теперь себя называла, но для меня она всегда будет Оди. Она приехала из другого города, под предлогом «просто навестить братца». Она вошла в дом, и её взгляд, острый, как всегда, сразу же всё просканировал: мои потухшие глаза, скованную походку, синяк, который я не смог скрыть под воротником, неестественную чистоту на кухне (я вымыл пол от крови) и сияющую пустоту на полке, где стояла пепельница. — Уилл, — сказала она тихо, без предисловий, обняв меня так осторожно, будто я был из хрусталя. — Что он на этот раз сделал? Мы сели на диван в гостиной. И я рассказал. Всё. Про Майка, его паранойю, его пьяные обвинения, про вчерашнюю ночь и сегодняшнее утро. Про стекло, про запах, про то, как он кричал про Ричи. Голос у меня срывался, и я чувствовал себя не двадцатилетним врачом, а тем самым одиннадцатилетним мальчиком, который рассказывал ей про монстров. — Я не понимаю, Оди, — прошептал я, уставившись в свои руки. — Я люблю его. Или... любил. Того, кем он был. А теперь... я его боюсь. Но я и злюсь на себя. Может, я и правда что-то делаю не так? Может, я слишком... погружаюсь в работу? Может, эта связь с Ричи и правда какая-то... нездоровая? Джейн слушала, не перебивая. Потом взяла мои руки в свои. Её ладони были тёплыми и шершавыми — она работала с растениями, с землёй. — Слушай меня, Уилл, — сказала она твёрдо. — Ты не виноват в его болезни. Ревность, паранойя, насилие — это его демоны. Не твои. Твоя работа — помогать людям. И если этот мальчик, Ричи, стал для тебя чем-то большим, чем просто пациент... это потому что ты видишь в нём человека, а не диагноз. Это твоя сила, но никак не слабость. — Но что мне делать? — спросил я, и в голосе прозвучала беспомощность, которую я никому больше не мог показать. — Тебе нужно выбирать, — сказала Джейн безжалостно, но с огромной любовью. — Ты не можешь спасать других, если сам тонешь. Особенно, если тебя топит тот, кто должен быть твоим берегом. Либо ты пытаешься помочь Майку — через терапию, через жёсткие условия, через «или лечишься, или мы разводимся». Либо... ты спасаешь себя. Ты заслуживаешь безопасности, Уилл. Ты заслуживаешь дома, где тебя не бьют. Где от тебя не пахнет страхом и кровью. Её слова били прямо в цель. Я знал, что она права. Но мысль о разрыве, о том, чтобы оставить Майка одного с его проблемами, казалась таким же предательством, как бросить Ричи. Мы просидели ещё несколько часов, говоря о прошлом, о Хоукинсе, о её жизни. Её спокойная, непоколебимая уверенность была как глоток чистого воздуха. Она предложила мне пожить у неё какое-то время. «Просто чтобы отдышаться». И вот, когда я уже почти начал чувствовать проблеск надежды, зазвонил мой рабочий телефон. Я взглянул на экран — номер больницы. Тревога сжала сердце в ледяной кулак. — Извини, — сказал я Джейн и вышел в кухню. — Доктор Байерс? — голос дежурной медсестры был напряжённым, официальным. — У нас... инцидент с вашим подопечным. Пациентом Тозиером. Я прислонился к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Что случилось? — Во время прогулки он напал на другого пациента. Серьёзно избил его. Подростка с расстройством аутистического спектра. Тот с сотрясением, переломом рёбер, в реанимации. Мир поплыл. Я закрыл глаза, но перед ними встала чёткая картина: Ричи, его безумные глаза, его руки, бьющие, ломающие... — А... а Ричи? — выдавил я. — Обидчик скручен в смирительную рубашку и закинут в изолятор в состоянии крайней аффективной вспышки, потом — ступор. Доктор Байерс... главврач просит вас срочно выйти на связь. И... — голос медсестры дрогнул, — учитывая серьёзность инцидента и вашу... личную вовлечённость в этот случай, возможно, будет назначено служебное расследование. Вам могут временно отстранить от работы с ним. Я медленно опустил трубку. Рука дрожала. Слова Джейн о «выборе» прозвучали теперь зловещим эхом. Один человек, которого я любил бил меня дома. Другой человек, о котором я безумно беспокоился, почти убил кого-то в больнице. И я, стоя посередине, чувствовал себя абсолютно разорванным, бесполезным и виноватым во всём. Я вернулся в гостиную. Джейн по моему лицу всё поняла. — Что случилось? — Тот мальчик... — голос мой был пустым. — Он напал на другого. Почти убил. Его изолировали. Меня, наверное, отстранят. Джейн подошла и снова обняла меня, крепко, по-сестрински. — Боже, Уилл... Мне так жаль. Но в её объятиях я не чувствовал утешения. Я чувствовал только ледяной ужас и одно-единственное, ясное желание: бежать. Бежать отсюда, в больницу, к нему. Узнать, что с ним. Попытаться понять. Попытаться... остановить это падение. Даже если это стоило бы мне карьеры. Даже если это было глупо, непрофессионально и опасно. Но я не мог пошевелиться. Я был прикован к этому месту двумя разными катастрофами, и не знал, к какой из них надо бежать в первую очередь.