3 Паудер по цене 2x Вай

‎Два дня спустя ‎ ‎В старом доме на окраине поселилась странная, хрупкая гармония. За два дня он перестал быть просто убежищем. Старшая Паудер, чьи пальцы привыкли к тонкой механике, ковырялась в ржавой проводке. К вечеру второго дня в комнатах загорелись лампочки — тусклые, мигающие, но это был свет, а не пламя свечи. Они заколотили все окна, кроме одного на кухне — для солнца и чтобы не задыхаться. ‎ ‎Маленькую Паудер теперь, чтобы не путаться, все звали Пау. Ее голубые карандаши оживили голые стены. Появились неуклюжие цветы, звезды, смешные рожицы и сложные, интуитивно понятные узоры, похожие на чертежи сновидений. Это добавляло уюта, ощущения, что здесь живут, а не прячутся. ‎ ‎Вай нашла на складе старый, прочный мешок, набила его песком и подвесил в углу гостиной. Это стало ее «тренером» и местом выплеска агрессии для младшей себя. Она учила ее не просто драться, а драться умно: ставить блоки, бить по точкам, беречь силы. Подросток впитывал знания с мрачной серьезностью, но в глазах иногда вспыхивала искра азарта. ‎ ‎Самым большим достижением стала ванная. Вместе со старшей Паудер они прочистили засоры в трубах, починили насос, и теперь из крана, с скрежетом и брызгами, но текла холодная вода. Это было чудо. Пау часто мылась, и кто-то из старших всегда был рядом — то с одной или другой Вай, терпеливо вытирая ее спутанные волосы, то другая Паудер, рассказывая что-то о механизмах под шум воды. Они привыкали друг к другу. К тихим разговорам за скудной едой, к распределению обязанностей, к тому, как ночью все четверо укладывались в общей спальне, ища тепла и защиты в близости. ‎ ‎Вай не рассказала им о встрече с Джинкс. Зачем сеять панику? Она загнала этот страх в самый дальний угол сознания, надеясь, что Джинкс потеряет интерес или не найдет. Но забыть не могла. ‎ ‎В ту ночь, когда все уже спали, Вай сидела на кухне в кромешной темноте, уставясь в единственное незаколоченное окно. Лунный свет слабо освещал пустырь перед домом. И вдруг она их увидела. Две маленькие, горящие точки в темноте. Словно свет отразился в чьих-то глазах. Потом движение — легкий, пружинистый шаг, знакомый до мурашек. ‎ ‎Джинкс. ‎ ‎Сердце Вай упало. Она затаила дыхание. Тени замерли, будто изучали дом. Вай вскочила так резко, что стул грохнулся об пол. Она не могла позволить ей подойти ближе. Не к дому. Не к ним. ‎ ‎Она выскочила на улицу, тихо прикрыв за собой дверь. Ночной воздух был ледяным. ‎«Хватит прятаться, Джинкс. Выходи,» — ее голос прозвучал громко в тишине. ‎ ‎Из тени между двумя грудами хлама выскользнула фигура. Без плаща. Только в своей привычной короткой одежде, с синими косами, растрепанными ветром. ‎«Опа, сестренка. Что, не спится? Совесть мучает? Или новая девушка не дает покоя?» ‎ ‎«Уходи отсюда. Ты не нужна здесь.» ‎«А кто нужен? Та голубоволосая куколка внутри? Замена оказалась удачной?» ‎«Это не твое дело!» ‎«Она мое дело, если она притворяется мной!» — голос Джинкс взвизгнул, и она сделала шаг вперед, ее пальцы нервно теребили пояс с гранатами. ‎ ‎Их перепалка нарастала, голоса становились громче, злее. Вай пыталась оттеснить ее, увести подальше от дома, но Джинкс, казалось, намеренно провоцировала шум. ‎ ‎И тогда в доме включился свет. Сначала в спальне, потом в кухне. Дверь скрипнула. На пороге, освещенные желтым светом изнутри, стояли трое. ‎ ‎Младшая Вай — сжав кулаки, мгновенно оценив угрозу, встав вполоборота, чтобы прикрыть собой дверь. За ней — старшая Паудер, с серьезным, встревоженным лицом, одной рукой прижимающая к себе Пау. Девочка выглядывала из-за ее спины, ее широко раскрытые голубые глаза были полны страха. ‎ ‎Джинкс замерла, как вкопанная. Ее безумная ярость сменилась шоком. Она смотрела на них, ее взгляд метался от одной фигуры к другой: от подростка с рыжими волосами и ее собственным упрямым выражением лица, до взрослой женщины с аккуратной голубой косой, и, наконец, застыл на маленькой, испуганной девочке с такими же, как у нее, голубыми волосами. ‎ ‎«Что за…» — прошептала Джинкс, и в ее голосе не было злобы, только полное, абсолютное недоумение. ‎ ‎«Вай… это я?» — жалобно, тоненьким голоском пропищала Пау, прижимаясь к ноге старшей Паудер. ‎ ‎Вай, не отводя взгляда от Джинкс, медленно кивнула. «Да, Пау. Это … — она сделала паузу, —  моя сестра.» ‎ ‎«Как это… возможно?» — выдохнула Джинкс, ее глаза бегали по их лицам, ища обман, галлюцинацию, что угодно. ‎ ‎Тогда заговорила старшая Паудер. Спокойно, четко, как доклад. Она рассказала о другом мире, о смерти своей Вай, о портале, о временном парадоксе, который вырвал их из прошлого. О том, как они оказались здесь. И о том, как Вай, сломанная и израненная, взяла на себя ответственность за всех них. Заботилась, защищала, строила этот хрупкий дом за последние дни. ‎ ‎Джинкс слушала. Сначала с недоверием, потом с нарастающим смятением. Когда Паудер закончила, в глазах Джинкс бушевала буря. Она покачала головой. ‎«Нет… Нет, это ложь. Это какая-то… хитрость.» ‎«Это правда,» — тихо сказала Вай. ‎«ПОЧЕМУ?!» — крикнула Джинкс, и это был крик чистой, недетской боли. — «Почему ты заботишься о них?! Лучше, чем… чем со мной? Ведь я… я твоя сестра! Такая же, как они!» ‎ ‎Тишина повисла тяжелым грузом. Все смотрели на Вай. ‎ ‎Она вздохнула, и ее голос стал удивительно спокойным, усталым, но лишенным злобы. «Я пыталась, Джинкс. Ты просто не видела. Ты всегда видела подвох. Наша первая встреча после тюрьмы… ты подумала, что я пришла не за тобой, а за этим хекс-камнем. Потом на мосту… ты подорвала почти всех. Даже на твоем «чаепитии»… я предлагала тебе убежать. Оставить всех. Но ты подумала, что это ложь. Так что… как мне теперь пытаться? Когда ты в каждом моем слове ищешь обман?» ‎ ‎Джинкс стояла, сжав кулаки, дрожа. Ее губы подрагивали. Она смотрела на Вай, на этих трех призраков из других жизней, которые получили то, чего так жаждала она сама — сестру, которая не отворачивается. Что-то внутри нее, какая-то дамба, сдерживающая хаос, дала трещину. ‎ ‎Она не выдержала. Без звука, ее ноги подкосились, и она рухнула на колени в пыль перед домом. Плечи затряслись. Сначала тихо, потом все громче — горькие, раздирающие рыдания вырывались наружу. Не истерика безумия. А сокрушительное, детское горе. ‎ ‎«Вай… я… я я…» — она могла только всхлипывать, слова терялись. ‎ ‎Вай не раздумывала. Она подошла и опустилась перед ней на колени, обняла ее крепко, игнорируя запах пороха и краски, чувствуя только дрожащее тело сестры. ‎«Все хорошо. Я тут. Обещаю. Поверь мне… хотя бы раз.» ‎ ‎Младшая Вай, все еще настороженная, медленно разжал кулаки. Он обнял Пау за плечи, прижимая ее к себе, и посмотрел на старшую Паудер. Та кивнула ему, и в ее глазах читалось глубокое понимание и печаль. Они втроем стояли на пороге, наблюдая за сценой примирения, которая казалась невозможной. ‎ ‎Потом Вай помогла Джинкс подняться. Та шла, не поднимая головы, все еще тихо всхлипывая. Они все вошли в дом. Вай заперла дверь. ‎ ‎Никто не говорил. Процессия проследовала в общую спальню. Спальных мест не хватало, но это не имело значения. Вай устроила Джинкс на своем матрасе, та села, поджав ноги, уставившись в пол. Пау, после секундного колебания, подошла и села рядом с ней, осторожно положив свою маленькую руку ей на колено. Джинкс вздрогнула, но не оттолкнула. ‎ ‎Младшая Вай и старшая Паудер молча легли на свои места. Вай погасила свет. В темноте было слышно только прерывистое дыхание Джинкс, которое постепенно выравнивалось. ‎ ‎Они лежали все вместе — пять потерянных душ, сплетенных одной трагической историей. Разломанное прошлое, искаженное настоящее и призраки возможных будущих. Но в эту ночь, в тесной комнате старого дома, между ними не было вражды. Была только тишина, хрупкое перемирие и тяжелое, общее бремя понимания. А над всем этим — фигура Вай, лежавшей у двери, бодрствующей стражем, впервые за долгое время чувствуя не только груз ответственности, но и призрачную, болезненную надежду. ‎