Под крылом ястреба

Тот день навсегда осел в моей памяти нервными вспыхивающими картинками.  Это произошло в один из обычных выходных дней, на Северном испытательном полигоне в районе стены Сина, который стал для меня родным с раннего детства. Папа закончил последние приготовления нового образца УПМ «Альба», постоянно приговаривая, как они могут изменить ход войны. Мой отец, Эмель Фогель, был, как мне казалось, незаменимым человеком: его светлый ум и волшебны руки собирали устройства невероятной сложности, без которых, возможно, человечество погибло еще при прорыве Стены Мария.  — Смотри, птичка, — голос папы, обычно такой мягкий и задумчивый, вибрировал от сдерживаемого восторга. — Новая система сцепки. Плавность хода почти на сорок процентов выше. И газовый толчок… он почти бесшумный. Я лишь молча кивнула, предвкушая очередной полёт. Мне было двенадцать, весь мой мир сводился к единственному близкому человеку – папе, и нашей с ним любви к полётам. Он брал меня с собой на каждое своё испытание, показывая мне наш маленький домик с высоты птичьего полёта, когда мы плавно перелетали с одной крыши на другую. — Думаю, сегодня снова можешь управлять газом, — отец присел передо мной, его глаза, цвета старого олова, смотрели на меня без тени сомнения. — Левая ручка — импульс, правая — стабилизация. Только не дёргай резко.  — Помню, папа, — мой голос прозвучал хрипловато от волнения. Он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин — следы ночей, проведенных над чертежами. — Моя умная птичка. Тогда держись. Он закрепил меня перед собой, пристегнув дополнительные ремни к своей грудной обвязке. Я чувствовала тепло его тела через спину, слышала ровный стук его сердца. Это казалось самым безопасным местом во всём мире. От первого толчка газа перехватило дыхание. К этому невозможно было привыкнуть, сердце уходило в пятки, а ощущение полета казалось блаженством. Земля отплыла вниз. Папа одной рукой уверенно держал рукояти, другой придерживал меня, и я, жмуря глаза от порывов ветра, изредка нажимала на газ. — Видишь! — его крик был снесен ветром, но я уловила его. — Ощущается намного лучше! Мы описали широкую дугу над полигоном, вышли к скальному выступу. Внизу, далеко-далеко, сверкала лента реки. — Сейчас необходимо проверить выдержку троса для отчета, — сказал он, уже более деловито. — Он должен выдерживать вес четырех человек.  Отец выпустил трос. Тонкий, почти невидимый на фоне неба он со свистом устремился к вершине скалы. Щелчок сцепки. И мы повисли, плавно раскачиваясь на высоте, с которой деревья казались травинками. Мы зависли чуть криво, под углом. Телу было неудобно, хотелось перезацепиться. — Папа, давай я… — Алисия, стой, не шеве… Его предупреждение прозвучало полсекунды позже. Но я уже сделала то, что казалось мне правильным. Я рванула левую ручку газа и повисла на ремнях, перенося вес вправо. Раздался звук. Не громкий. Сухой, короткий, как ломающаяся ветка. Кр-р-рах. Один из тросов звонко лопнул. Устройство дёрнулось. Ремень безопасности под моей грудью, тот самый, что связывал меня с отцом, с треском порвался. Я почувствовала жгучую боль под ребрами и невесомость. Я падала. Но только на длину страховочного троса, пристегнутого к моей индивидуальной обвязке. Он врезался в меня, как удав. Я повисла, беспомощно болтаясь в метре от основного блока. Отец же держался только за одну, поврежденную сторону. Его лицо было искажено ужасом. — Папа! — Молчи. Не двигайся. Его голос был стальным, плоским. Он видел то, чего не видела снизу я: трещину, расходящуюся по корпусу. Я замерла.  — Слушай меня, Алисия, — он говорил медленно, четко, сквозь стиснутые зубы. — Я сейчас качнусь. Ты должна снять с моей обвязки запасной карабин. Красный. Видишь его? Я кивнула, слезы застилали мне глаза. — Достанешь и пристегнешь к своей петле. Поняла? — Но ты… — Делай! Я, почти рыдая, вытянула руку. Качнулась. Не достала. Отец из последних сил качнулся сам, приблизив свою грудь к моей дрожащей руке. Мои пальцы нашли холодный металл. Щелчок. Теперь я была на двух креплениях. Он — на одном, который трещал. — Молодец, птичка, — прошептал он. — Теперь слушай самое главное. Я отпущу рукоять. Ты дернешь газ. Коротко. Ровно. Тебя выбросит в сторону к скале. Там есть уступ. Видишь? — Нет! Я не могу! Я не… — Ты можешь, Алисия. Он посмотрел на меня.  — Ты моя умная, сильная девочка.  — Па-а-а-па… Щелчок в его механизме стал громче, переходя в скрежет. — СЕЙЧАС! И он отпустил рукоять. В тот же миг, не осознавая происходящее, я дернула газ. «Альба» рванулся.  Перед глазами мелькнуло тело отца, стремительно уходящее вниз. Аппарат, теперь несущий только меня, со свистом понесся к уступу. Я врезалась в скалу грудью, ощутив взрыв боли.  Когда я, судорожно хватая ртом воздух, подняла голову, его уже не было в поле зрения. Только пустота. Бескрайняя, бездонная пустота.

***

С тех пор я больше не летала. Моя детская мечта о Разведкорпусе и постоянных полётах разбилась. Все пять лет в Кадетском училище стали одной протяжной, изощренной попыткой обмануть саму себя. Я честно пыталась преодолеть. Ради себя — чтобы вырвать из души эту трусливую, слабую часть. Ради отца — чтобы не дать его последнему взгляду, полному веры, превратиться в насмешку над моей беспомощностью. Я вставала раньше всех, приходила на тренировочную площадку, когда никто не мог видеть моего позора. Но поймать равновесие никогда не удавалось. Даже на детском, урезанном тренажере, который едва отрывал тебя от земли на жалкий метр, тело трясло как осиновый лист. Непрошеные, дикие воспоминания накатывали привязчивой волной: звук лопнувшего ремня безопасности; предсмертный скрежет металла. Ноги, находившие идеальную точку опоры в рукопашном бою, на этой проклятой платформе превращались в ватные столбы. Ладони, способные точно нанести удар или разобрать сложный механизм, потели и соскальзывали с рукоятей, словно смазанные жиром. А внутри все сжималось, желудок подступал к горлу, а в ушах начинал биться тот самый, один-единственный звук — глухой, далекий стук. Мое сердцебиение на мгновение совпадало с ним, и мир вокруг терял цвет, очертания, смысл. Инструктор, суровый ветеран с шрамом через глаз, сначала кричал, потом уговаривал, потом просто смотрел с плохо скрываемым отвращением и жалостью. В какой-то момент я просто перестала пробовать. Я окончила обучение, войдя в десятку лучших выпускников. Несмотря на все. Благодаря уму, который был прямым наследием отца. Пока другие зубрили тактику, я видела ее, как шахматную доску. Пока они мучились с теорией механики УПМ, для меня шестеренки и газовые законы были родным языком, на котором отец со мной говорил. И был еще рукопашный бой. Его я любила больше всех прочих занятий. Я вложила в него всю ярость, всю невыплаканную боль. Мои удары были резкими, точными, маниакально отточенными. Они принесли мне уважение и место в десятке лучших. На экзамен по владению УПМ я не явилась. Не потому, что проспала или заболела. Я сделала это осознанно. В тот день, когда мои однокурсники в сияющих новеньких мундирах выстроились на стартовой площадке, я стояла на окраине Столичного кладбища, у простого гранитного обелиска. «Эмель Фогель. Инженер». Я прижалась лбом к шершавой, холодной от утренней росы поверхности камня и зарыдала. Рыдала так, как не рыдала даже в ту страшную ночь после смерти отца.  Выбор дальнейшего пути был для всех очевиден. Для моих инструкторов, для других кадетов, для меня самой. Разведкорпус? Нет, единственным местом, где я могла хоть как-то служить, не опозорив окончательно его веру в меня, была Военная Полиция. Убежище для карьеристов, отстойник для трусов, теплая конура для тех, кто предпочел сытый покой риску и смыслу. Я входила в ее ряды с горьким осадком на душе, но и с облегчением: здесь не нужно было летать. Здесь можно было просто ходить. По земле. Хотела ли я в Разведкорпус? Это была болезненная тяга, зов моей крови и духа. С самых ранних лет, когда другие девочки играли в куклы, моим главным развлечением было сидеть в мастерской отца и слушать, как он, увлеченно жестикулируя, рассказывает о новых моделях, о тактике воздушного боя, о географии земель за стеной. Для меня Разведкорпус был не просто воинским подразделением. Это был фронт человеческого духа, последний оплот любопытства и отваги в этом зажатом в каменные тиски мире. Спасать человечество, идеально овладев маневрированием, превратившись в острие копья, вбиваемого в тело титана — это казалось единственным достойным смыслом жизни. Отец не просто «поддерживал» эту мечту. Он был ее архитектором. Пока соседи, мелкие торговцы и чиновники, копили деньги, чтобы дать взятку и устроить своих чад в тихую, безопасную полицию, мой папа говорил мне, глядя прямо в глаза: «За стеной, птичка. Там наша работа. Там наш долг человечеству». Я презирала тех родителей и их отпрысков тихо, но яростно. Их трусость, прикрытая мещанским благополучием, казалась мне духовным уродством.

***

Первый год в Военной Полиции Столичного гарнизона прошел под знаком вечной скучной рутины. Мы патрулировали. Патрулировали, патрулировали и еще раз патрулировали. Мы меряли шагами одни и те же улицы Внутреннего Кольца. Мы разнимали пьяные драки у таверн, ловили воришек, провожали заблудившихся старушек. Самым опасным существом здесь был ощетинившийся дворовый пес. Я носила мундир, но чувствовала себя гражданской простушкой. Так я начала забывать ощущение ветра, бьющего в лицо с такой силой, что слезятся глаза. Забывать головокружительные виды, когда дома становятся игрушечными. Я хоронила в себе папину «птичку», и казалось, что так тому и быть. И в этой серой, безвоздушной среде я нашла нечто вроде родственной души. Гизе Дорн. Он был на год старше, тихий, наблюдательный, с глазами цвета мокрого асфальта. Мы не были похожи. Я — вспыльчивая, упрямая, местами излишне эмоциональная. Он — уравновешенный, смиренный, переживший тихую, бытовую катастрофу: его родители умерли от осенней лихорадки один за другим, в течение одной недели, пока он, двенадцатилетний, бегал между аптекой и постелями, бессильный что-либо изменить. Мы не говорили о своих потерях много. Но нам и не нужно было. Молчаливое понимание висело между нами, как мост через пропасть одиночества. За год мы с Гизе стали близки, как могут быть близки брат и сестра, случайно нашедшие друг друга в чуждом мире. Мы прикрывали друг друга на скучных дежурствах, часами могли молча сидеть на крыше казармы, глядя, как гаснет закат над куполами столицы. Только с ним я могла о чем-то поговорить. Однажды вечером, за кружками безвкусного, теплого пива в захолустной забегаловке, куда не заглядывало наше «золотое» офицерство, я спросила его, глядя на отражение масляного светильника в его темных глазах: — Гизе… а почему не Разведкорпус? Ты же не дурак. И не трус. В обычном смысле. Он отпил, долго смотрел на пену, оседающую на стенках кружки, словно собирался прочесть в ней ответ. — Я боюсь смерти, — сказал он наконец, просто и без всякого пафоса. — Не геройской смерти, о которой все говорят. А тупой. Случайной. Бессмысленной. Разведчиков погибло столько, что их даже уже не считают, а отчетности подают для вида с преуменьшенными числами, дабы не пугать население.  Я не осуждала его. Наоборот, я ценила, что он всегда был честен со мной.  Других друзей мне завести не удалось. Эти люди, якобы лучшие выпускники своих лет, представляли собой по большей части кучку зажравшихся, самодовольных обывателей, избравших самую безопасную нишу в системе, чтобы прохлаждаться в тепле и сытости до самой пенсии. Их разговоры сводились к сплетням, ценам на вино и новым мундирным пуговицам. От их сытого безразличия, от этой всепроникающей атмосферы духовной комы, меня тошнило. Ирония, как кармический бумеранг, настигла меня довольно быстро. Всего через год службы я получила повышение. Младший сержант Алисия Фогель. И нет, не за подвиги — их здесь попросту не было. А потому, что повышать кроме меня было больше некого. Никому в нашем уютном болотце не нужны были ни звездочки на погонах, ни сопутствующая им ответственность. Командование, вынужденное отчитываться о «карьерном росте личного состава», махнуло рукой и выбрало меня — как наименее безнадежную. Так я оказалась прикована к земле еще больше, а вместе с ней еще и к бумагам. Мне выдали доступ к текущим отчетностям. Горы бумаг, пахнущих пылью и старым клеем. Меня бесило всё до чёртиков. Сметы на ремонт мостовых. Рапорты о расходе муки и сушеного мяса. Журналы учета караульной службы. Каждый чёртов день я чувствовала себя не на своё месте, желая разорвать каждую ненужную бумажку, проходящую через мои руки.  Но однажды, разбирая кипу архивных папок с грифом «Поставки. Спецснаряжение. Разведывательный Корпус. 843-845 гг.», мой взгляд зацепился за несоответствие. Пустяковое. В накладной от 12-го числа месяца урожая 844 года значилась партия из пятидесяти тросов марки «Ястреб-5» — новейших, с повышенной нагрузочной способностью. А через несколько листов лежал акт о списании без какой-либо причины… точно такой же партии тросов «Ястреб-5». Дата списания — 18-е число того же месяца. Шесть дней. От приемки до списания прошло шесть дней. Сердце екнуло, издав глухой стук. В глубине души я могла предположить, что столица экономит на разведчиках, но что такое потреблядское отношение к ним так явно показывают, вызывало во мне возмущение.  Но на следующий день я вернулась к тому шкафу. Я вытащила папку с поставками газовых баллонов. История повторилась. Партия высококачественных композитных баллонов для длительных экспедиций, принятая по накладной за подписью майора Брандиса, нашего начальника снабжения. И… акт об утилизации «бракованной» партии тех же баллонов, подписанный тем же Брандисом, три недели спустя. А еще через месяц — сухой, лаконичный отчет из Разведкорпуса, пришедший к нам «к сведению»: «…в ходе вылазки зафиксированы множественные отказы газовой системы на высоте, приведшие к небоевым потерям. Требуется проверка поставщиков». У меня похолодели кончики пальцев. Я села за стол, отодвинула чашку. Третий день. Четвертый. Я приходила в кабинет до рассвета и уходила затемно, под предлогом «разбора архивов». Мои руки, привыкшие дрожать только от страха высоты, теперь дрожали от другого — от леденящего, нарастающего ужаса перед открывшейся несправедливостью. Дата списания новых карабинов — и дата инцидента, когда отряд разведчиков потерял четырех человек, сорвавшихся со скальной породы «из-за раскрытия карабинов». Номер партии консервов с увеличенным сроком годности, отправленной на утилизацию, — и вспышка кишечных заболеваний в Разведкорпусе месяцем позже.   Имена. Имена поставщиков, мелких частных мастерских, и имена чиновников из нашего управления, подписывавших акты приемки и… тут же, акты списания. Суммы. Цифры, которые не сходились, образуя жирные, ничем не объясненные прорехи в бюджете. Одна папка. Другая. Третья. Они складывались в единую, кристально ясную, отвратительную картину. Это была не халатность. Это была не ошибка. Это была система. Отлаженный, циничный, убийственный механизм хищения. Кто-то, а скорее — целая группа людей в недрах Военной Полиции, систематически списывала и, очевидно, продавала на сторону лучшее, самое современное снаряжение, предназначенное для разведки. А в замену, в повозки, уходящие к Разведкорпусу, грузили откровенный брак, старье, отреботанные ресурсы. Тросы, лопающиеся под нагрузкой. Баллоны, дающие утечку в критический момент. Консервы с просрочкой. Аптечки с плацебной хернёй. Той ночью я не пошла в казарму. Я осталась в кабинете. Выключила свет и сидела в полной темноте, в кресле, глядя на слабый прямоугольник окна, за которым мерцали редкие огни спящей столицы.  Внезапно мое чувство вины, которое я носила в себе все эти годы, как каторжник преобразилось. Теперь это была не только вина за смерть отца. Это была вина за то, что я, обладая доступом, знаниями, целый год ничего не замечала. Сидела сложа руки в этом болоте, пока где-то за стеной, из-за изношенного троса или взорвавшегося баллона, в безмолвном ужасе падал вниз чей-то отец. Чья-то дочь. Чей-то друг.  Я подняла голову и посмотрела в черное стекло окна. В слабом отражении увидела свое лицо — бледное, с темными кругами под глазами, с искаженными мукой и яростью чертами. Я была очень на него похожа. Тихо, беззвучно, губы сами сложились в слово, которое я не произносила вслух много лет: — Папа… Я встала, подошла к окну и уперлась лбом в холодное стекло. Где-то там, за многими километрами и высокими стенами, был Разведкорпус. И была правда, которую нужно было вытащить на свет, какой бы грязной и опасной она ни была. Мой страх высоты казался теперь мелкой, эгоистичной блажью по сравнению с тем холодным ужасом, что я обнаружила в этих отчетах.