Под крылом ястреба

Эти тросы я знала наизусть. Могла во сне назвать маркировку, диаметр, предел прочности на разрыв. «Ястреб-5» — митральский канат-сердечник, обвитый сталеволфрамовыми жилами и проплетённый сверху тугой металлической нитью. На таком, говорил папа, хоть целую повозку с ранеными спускай — не порвётся. И стоил он, конечно, соответствующе.  И теперь этот «Ястреб» аккуратными строчками уходил в мусор. Списывался, как ветошь. Шесть дней от приёмки до списания.  Тишина в кабинете давила на уши. Одной с этим было уже невыносимо. Нужен был хоть один живой человек, который не смотрел бы на мир сквозь призму сытой апатии. Гизе. Только Гизе.

***

Я нашла его на заднем дворе казармы, где он, как обычно, чистил сбрую — дело тихое, монотонное, не требующее разговоров с остальными. Солнце уже клонилось к закату, бросая длинные, уродливые тени от конюшен. — Надо поговорить, — мои собственные слова прозвучали хрипло, будто я долго не пользовалась голосом. — Не здесь. Гизе поднял на меня глаза — тёмные, спокойные, внимательные. Без вопроса кивнул, отложил щётку. Мы вышли за ограду, к старому, полуразвалившемуся сараю, где хранили сгнившее ещё при прошлом коменданте сено. Зато нас точно не ждали. Я не стала ходить вокруг да около. Выложила ему всё. Показала копии накладных, актов списания. Тыкала пальцем в цифры, в даты, в подписи. — Смотри, — шипела я, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. — Видишь? «Ястреб-5». Пятьдесят штук. Принято. А здесь, через шесть дней, блядь, шесть дней, Гизе! — Списано без конкретной причины. Какой на хуй износ за шесть дней в упаковке?! Его в руки никто не брал! Его просто… переложили. Из одного склада в другой. Из казённого в чей-то карман! Я ждала, что он испугается. Отшатнется. Скажет, что я сошла с ума, что не стоит лезть не в своё дело. Но Гизе молчал. Лицо его стало каменным, только в уголке глаза нервно дёргался мускул. Он взял у меня из рук бумаги, медленно, внимательно перечитал. Его пальцы, обычно такие уверенные, чуть дрожали. — Баллоны, — наконец проговорил он, не глядя на меня. — Ты говорила про баллоны. Композитные, для дальних вылазок. — И про них тоже, — выдохнула я. — Та же песня. Приняли, списали, отправили на переплавку или ещё какую хуйню. А на замену… — я порылась в папке, вытащила другой лист. — …на замену ушли обычные, дешёвые, прошлогодние. Которые на высоте, при резком манёвре, могут дать течь. Или хуже. — Или хуже, — беззвучно повторил он. Потом поднял на меня взгляд. — Так они и умирают, потому что держатся за гнильё. Мы стояли друг напротив друга в пыльном полумраке сарая. — Что будем делать? — спросил Гизе.  — Не знаю, — честно призналась я. — Пойти к Брандису? Кричать на него? Он отмахнётся, как от назойливой мухи. Прикажет выкинуть меня, а бумаги «потеряются». Гизе задумался, погладил ладонью шершавую стену сарая. — Доказательства, — сказал он наконец. — Им нужны не твои догадки, а факт. Конкретный, осязаемый. Чтобы нельзя было отвертеться бумажной волокитой. — Какой ещё факт? — я развела руками. — Вот они, документы! — Это цепочка, — терпеливо объяснил он, — На бумаге. А нужно поймать с поличным.  Гизе предложил не просто копаться в архивах. Он предложил подсунуть приманку. Воспользоваться тем, что на следующей неделе должна была прийти новая партия снаряжения — как раз те самые «Ястребы» новой модификации и баллоны улучшенной системы. И не просто дождаться, пока их спишут, а проследить за ними. Узнать, куда, к кому и как это добро уходит из казённых хранилищ. А потом… потом уже решать. — Ты с ума сошёл, — прошептала я. — Это слежка. Это… — Другого способа нет, сама знаешь, — перебил он. — Или ты хочешь продолжать сидеть и знать, что каждый день из-за этой сволочи кто-то может сорваться вниз?  Да, чёрт возьми. Он был прав. Лучше я убьюсь при первом же полёте в разведке, чем буду просиживать штаны в этом болоте, зная, что являюсь — пусть и молчаливым — соучастником. Стало противно от самой себя. Я кивнула Гизе, коротко, резко. — Хорошо. Но действуем осторожно. Очень осторожно. Он ответил тем же кивком. 

***

Мы действовали. Осторожно, как мыши в кладовой кота. Гизе, пользуясь своим положением и тем, что его все считали безобидной тихоней, втирался в доверие к складским, караульным, писарям. Угощал табаком, слушал бесконечные жалобы на жизнь, кивал. И по крупицам собирал информацию: когда ждать ту самую партию, кто будет принимать, кто сопровождать. Я же сидела в своём кабинете и готовила ловушку. Нашла старые, но ещё действующие печати, состряпала фиктивный сопроводительный документ на «особо ценное снаряжение для срочной операции Разведкорпуса», которое должно пройти через наш склад транзитом. Бред, конечно, но бюрократическая машина любит красивые штампы и громкие слова. Это был риск — если бы кто-то начал проверять, нам бы не сдобровать. Но ставка была слишком высока. Партия пришла утром, в туманный, промозглый день. Я наблюдала из окна своего кабинета, как грузят ящики с узнаваемой маркировкой завода, где и делали «Ястребов». Моё сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди и прибиться к этим ящикам, чтобы лететь вместе с ними. Всё шло по плану. Приёмка, опись, отправка на временное хранение в склад №3 — тот самый, где служил приятель Гизе, уже подкупленный парой бутылок дешёвого виски и обещанием не выдавать. Дальше началось самое сложное — ожидание. Мы дежурили по ночам, прячась в тени соседнего полуразрушенного здания. Холод пробирал до костей, но мы молчали, кутаясь в плащи, и не сводили глаз с тяжёлых ворот склада. И дождались. На третью ночь, уже под утро, когда тусклый фонарь на столбе мигал, будто вот-вот погаснет, к складу подъехала закрытая повозка без опознавательных знаков. Не казённая, нет. Простая, грузовая, какая у любого торговца найдётся. Из казармы вышел не кто иной, как охранник, тот самый, что вёл приёмку. С ним — двое здоровенных детин, но не в караульной форме, а в поношенной гражданской одежде. Без лишних слов они начали перегружать ящики со «Ястребами» и баллонами в повозку. Быстро, молча, слаженно. Значит, не впервой. Гизе схватил меня за руку, когда я рванулась было вперёд. Его пальцы впились в моё запястье. — Куда? — прошипел он. — Их трое. У них, скорее всего, оружие. Что ты сделаешь? — Остановлю! — я вырвала руку. Гнев, смешанный с торжеством («Я же была права, чёрт побери, я была права!»), туманил рассудок. — И что? Ты думаешь, они испугаются? Они тебя прикончат и закопают тут же, в мусоре. И никто не узнает. Нам нужны свидетели. Нужна публика. Он был прав. Чёртов святой, он был снова прав. Я стиснула зубы до хруста, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Мы наблюдали, как повозка, гружёная краденым спасением для десятков жизней, скрылась в утреннем тумане. Мы видели лица. Мы знали маршрут. Этого было достаточно. По крайней мере, так мне тогда казалось.

***

Я направилась прямиком в кабинет майора Брандиса. Я влетела в приёмную, сметая с пути расторопного секретаря, и вломилась в дверь, даже не постучав. Брандис сидел за массивным дубовым столом и с аппетитом завтракал — ветчина, яйца, свежий хлеб. Запах еды ударил мне в нос, вызвав приступ тошноты. Он поднял на меня удивлённые, немного заплывшие жиром глаза. — Сержант Фогель? Что за манера врываться?.. Я швырнула на его тарелку, прямо на эту дурацкую вонючую колбасу, папку с документами. Копиями накладных, актов, нашими ночными наблюдениями, записанными дрожащей, но разборчивой рукой. — Объясните это! — мой голос сорвался на крик. — Объясните, почему снаряжение, за которое платят кровью разведчики, ночами вывозится на гражданских повозках? Почему «Ястребы», которые даже на воздухе не были, списываются через шесть дней? Почему?! Брандис отодвинул тарелку, не спеша вытер пальцы салфеткой. Его лицо из удивлённого стало холодным, каменным. Он даже не взглянул на бумаги. — Сержант, вы, кажется, переутомились. Вам следует отдохнуть. Странные фантазии… — Это не фантазии! — я ударила кулаком по столу, зазвенела посуда. — Я видела! Я и рядовой Дорн видели, как грузили ящики! Ночью! Без документов! Вы что, думаете, мы слепые?! Тут что-то в его лице дрогнуло. — Рядовой Дорн, говорите? — он медленно потянулся к колокольчику на столе. Позвонил. — Интересно. И что же вы предлагаете, сержант? Устроить скандал? Послать жалобу? Вы понимаете, на что замахиваетесь? Дверь открылась, и в кабинет вошли двое — те самые здоровяки из охраны, которых мы видели ночью. Хотя они все здесь были на одно лицо. — Я предлагаю прекратить быть свиньями! — не сдавалась я, чувствуя, как почва уходит из-под ног, но не в силах остановиться. — Люди гибнут из-за этого! Из-за вашей жадности!  — Очень жаль, Фогель, что сложившаяся ситуация вас так задела, но, к сожалению, в наше время по-другому не выжить. А разведка в любом случае скоро вымрет, хоть с новыми тросами, хоть со старыми. — Вы… вы сволочь, — выдохнула я, и в глазах потемнело от ярости. — Возможно, — равнодушно согласился Брандис. — Но я здесь что-то решаю. А вы, сержант Фогель, — бунтовщица, страдающая галлюцинациями и клевещущая на начальство. Таким образом, у нас есть два варианта. Первый — я передам эти бумаги в трибунал вместе с рапортом о вашем неадекватном поведении, попытке шантажа и, возможно, соучастии в хищениях. Ведь это вы имели доступ ко всем документам, не так ли? Очень удобно подделать что угодно. Ледяная волна страха прокатилась по спине. Он загонял меня в угол.  — Второй вариант, — продолжал он, наслаждаясь моментом, — вы признаёте, что допустили ошибку. Перегорели на службе. И, ввиду ваших… специфических психологических проблем и непреодолимой боязни высоты, что делает вас во многих ситуациях бесполезной, вы подаёте рапорт о переводе. Туда, где вас точно уже готовы принять с вашим характером. Скажем, в Разведкорпус. У них нет людей, все передохли, так что они берут всех подряд, даже полусумасшедших. Ваши грехи будут забыты, дело — закрыто. Выбирайте. Слезы жгли глаза, но я не позволила им скатиться. Не перед ним. Я с ненавистью смотрела на его самодовольное лицо. — Дайте бумагу, — проскрежетала я. Он кивнул, достал чистый бланк рапорта. Я подписала его, не глядя, едва выводя буквы, чувствуя, как перо норовит выскочить из дрожащих пальцев. Потом развернулась и пошла к двери. Охранники расступились. Никто не остановил. — И, сержант Фогель, — раздался вслед голос Брандиса, — одно слово кому бы то ни было об этом всём… и трибунал накроет не только вас. Понятно? Я поняла. Он имел в виду Гизе. Я кивнула, не оборачиваясь, и вышла, хлопнув дверью так, что стекла задребезжали.

***

На свежем воздухе, у подножья лестницы, меня вырвало. Просто нагнулась к кустам, и всё, что было внутри, вышло наружу вместе со слезами и унижением. Я вытерла рот рукавом, чувствуя себя абсолютно разбитой, опустошённой. — Алисия! Гизе выскочил из-за угла, лицо его было бледным, глаза вытаращены от ужаса. Он, наверное, видел, как я влетела к Брандису, и ждал развязки. — Что случилось? Что он сказал?  — Меня исключили, — хрипло выдохнула я, опираясь о холодную стену. — Сказали, либо под трибунал, либо… тихо сдохнуть в Разведкорпусе. Гизе остолбенел. Потом его лицо исказилось мукой. — Чёрт, Алисия, прости… Он пытался извиняться, хватал себя за голову. Выглядел таким потерянным, таким виноватым, что моя собственная ярость на миг отступила, уступив место усталому состраданию. — Успокойся, Гизе, — я положила руку ему на плечо. Оно напряглось под пальцами. — Ты здесь ни при чём. Это был мой выбор.  Я посмотрела на него — на своего названого брата, единственного друга в этой помойке. И почувствовала, как что-то рвётся внутри. Мы простояли так ещё минуту, потом я потрепала его по плечу, грустно, по-прощальному, и побрела в сторону казармы, к своей каморке. Что делать — я не знала. Вообще. Разведкорпус? Меня там засмеют в первый же день. Я буду не летать с ними, а бежать за ними по земле, задыхаясь, как собака? Да мне даже с лошади вниз смотреть страшно, не то что с края стены.  А отступать было некуда. Дома, где мы жили с отцом, тоже у меня не было. Его, как казённое жильё инженера, забрали сразу после его смерти. Кадетский корпус тогда стал моим спасением — крыша, еда. Сейчас же… сейчас у меня не было ничего. Ни гроша за душой. Если меня вытурят и оттуда (а вытурят, обязательно вытурят, я же даже на тренажёр не встану), мне останется только идти в бордель или воровать.  Скопившееся за день, за год, за всю жизнь напряжение вырвалось наружу. Я зашла в свою комнату, захлопнула дверь и ударила кулаком по стене. Раздался глухой стук, посыпалась дешёвая побелка, на костяшках выступила кровь.  Успокаивая себя тем, что хоть навыки рукопашного боя у меня не отнять — может, возьмут хотя бы инструктором ближнего боя для зеленых юнцов, — я стала собирать свои пожитки. Их было немного: пара мундиров, несколько поношенных штатских платьев, заветный блокнот с отцовскими чертежами и записями, потёртая фотография, где мы с ним смеёмся. Всё уместилось в один потертый вещевой мешок. Оставался последний вопрос: как добраться до казарм Разведкорпуса. Они где-то на окраине, за городом. Пешком идти полдня. Я прикинула, сколько у меня денег. Жалование за месяц, которое я ещё не успела потратить. Хватит на то, чтобы нанять подводу до ближайшего поста, а там… там видно будет. Я взвалила мешок на плечо, в последний раз окинула взглядом убогую каморку, которая была моим домом последний год, и вышла, не оборачиваясь.