Вплетённый под кожу

Чувство возникает внезапно.  Слишком давно, чтобы вспомнить когда, слишком настойчиво, чтобы забыть хотя бы на мгновение.  Дыхание замедляется, грудная клетка едва заметно движется — стоит вдохнуть чуть глубже, и кольнёт словно иглой в самое сердце. Или же сожмётся самостоятельно, отчего сосудики полопаются маленькими фейерверками, заставляя согнуться и схватиться за грудь, словно это сможет чем-то помочь. Блэйд знает, что не поможет. Оттого и дышит он через раз, отстранённо и едва ли заинтересованно глядя на сливающиеся в динамичную картину движения звёзды, оставляющие за собой тонкий след в чернеющем неизвестностью небе. Всё вокруг с какого-то момента беспрерывно движется и тянется, а он сам — замедлен, почти статичен и вынужден наблюдать со стороны.  Последнее время он часто замечает именно это: линии — тонкие, толстые, отрывистые, сужающиеся и наоборот, — и после чувствует себя сжатым чем-то невидимым, необъяснимым. По рукам струятся капли — воды или крови, — а затем обвиваются вокруг предплечий и запястий, тянут объятием пальцы, пульсируют на бледной коже, проникая внутрь. Болят от этого суставы, не помогает от навязчивого ощущения избавиться ни один массаж, никакая разминка. Только чуть сильнее отдаётся в теле ноющий дискомфорт, рассеиваясь так же незаметно и быстро.  И всё ведёт его куда-то это чувство. Заставляет смотреть на стекающую по мечу кровь или поднять голову и взглянуть на алеющие в горящем закате стволы деревьев. Синева лишь подчёркивает их силуэты, выделяет яркими пятнами на небесном полотне и заставляет откликнуться сбившимся ритмом пульса. Будто обвивает намёком запястье и тянет. Тянет и заставляет теряться, ведь Блэйд не знает куда идти.  И всё же он приходит. Интуитивно следует за собственным телом, за чем-то живым и подвижным под самой кожей. Оно, бывает, обнимает, обвивается невидимой лентой вокруг шеи, плеч, скользит лаской по шрамам, словно желает успокоить. А затем тянется глубже, внутрь, щекочет рёбра, ползёт по горлу, падает к сердцу и без стеснения его трогает. Это не больно, но безумно удушающе. От этого сбивается дыхание, ускоряется сердцебиение, с губ срывается дрожащий выдох. И пальцы льдом ведут по плотной коже, которая кажется слишком тесной для стольких ощущений. Которую хочется распороть и вытащить наконец наружу это.  С недавних пор слишком навязчивое желание. Усталый выдох оседает в тихом гуле величественного корабля Сяньчжоу. В Комиссии по предсказаниям всегда было довольно тихо. Все передвигаются бесшумно, плывут сквозь это спокойствие, а где-то вдали — по правую сторону — слышится шум Комиссии по ремёслам. Гулкие удары работающих механизмов, шипящий жар огня в кузнях, крики работников, ведь иначе и не услышать друг друга. Так близко и так далеко — почти уловимо пахнет сталью и смазкой, но Блэйд больше не скучает. Наверное.  Локти упираются в крепкие деревянные перила, взгляд отстранённо наблюдает за плавными покачиваниями пламени на древе амброзии, и вдруг наступает такое давно позабытое спокойствие, что едва ли беспокоят слух шумы, всегда существующие фоном, иногда более, иногда менее раздражительными. Покачивает листвой посаженное рядом с лестницей декоративное дерево, доносятся обрывки далёких разговоров из дома позади, ветер шуршит бумагой сложенных неподалёку свитков.  А затем вновь шевелится что-то под кожей, за спиной слышится тихий стук, покачивание плотной ткани и поступь. Дышать становится чуть тяжелее, но Блэйд не двигается, позволяет подойти к себе и за оружие хвататься не спешит. Отдалённо понимает — на самом деле отлично знает, — что нападать на него не будут.  Шаги затихают рядом с ним, краем глаза заметны блеск доспеха, пряди белых волос, но он не смотрит, лишь хриплым низким голосом спрашивает: — Как ты узнал, что я здесь? Перед ответом он слышит тихий смех и почти видит, как чужие губы растягиваются в улыбке. Странным чувством отдаётся узнавание где-то в груди. Под сердцем мельком колет — Блэйд списывает это на воображение. — От глаз Верховной Прорицательницы тяжело скрыться. Особенно на её территории, — Блэйд лишь тихо хмыкает, продолжая не смотреть в сторону своего старого знакомого. Глупо было спрашивать. — Я не скрывался.  — Я знаю. Блэйд чуть сводит брови и молчит, не желая комментировать. Цзин Юань много чего знает, это ни для кого не секрет, но порой эта его черта жутко раздражает. Не то чтобы Блэйду приходилось часто иметь с ним дело, чтобы устать от этого, и всё же.  Он чувствует, как чужой взгляд обращается к нему, но упрямо не смотрит в ответ. Дело не в обиде, никак не во враждебности или нежелании видеть его. Дело в чём-то совершенно необъяснимом. Неуютной тяжестью оседает на плечах тишина, и он чувствует себя загнанным в угол. Чувство для него давно забытое и сейчас почти незнакомое. И всё же, очевидно, неприятное. — Позовёшь стражу? — вдруг отстранённо спрашивает он, пряча багровый цвет верхней части радужки под чёрными ресницами. Способ наполнить тишину чем-то, что отвлечёт от вновь появившегося дискомфорта в рёбрах — словно их обвивает и стискивает тугими объятиями. Или обручами. Или верёвками, такими же тугими и грубыми… — Есть необходимость?  ..или словами, складывающимися в устах генерала во что-то вязкое и плотное. Речами он славился даже больше, чем сражениями, а сейчас это ощутимо даже кожей. Цзин Юань всё плетёт свою паутину недомолвок и намёков, вытягивает из Блэйда какие-то нелепые ответы, в которых нет необходимости, и оттого говорить с ним очень утомительно и неуютно. А ведь вовсе не всегда так было, тогда отчего же сейчас столь физически неудобно?  — Ты знаешь, — отрывисто отвечает Блэйд, парируя его же словами. Такие беседы не в его стиле, однако возникает желание ответить Цзин Юаню его же всезнанием, чтобы исключить дальнейшие бесполезные расспросы. Тихий смешок скользит с губ, и Блэйд отчего-то дёргает уголком рта в ответ. Напряжение между ними, словно натянутое металлической струной, ослабевает, уступая место неожиданному спокойствию. Удаётся сделать глубокий вдох, а на выдохе — ощутить свободу от невидимых оков.  Ветер осторожно играется с длинными прядями волос, щекочет заледеневшие пальцы, не обвитые шершавыми бинтами, как привычно. Перчатки отставлены на какой-то скамье в стороне, и Блэйд вдруг решает взглянуть на свои руки, испещрённые бледными полосами шрамов, а затем с тихим выдохом несильно сжимает одну из них в кулак, средней фалангой указательного прижимая к сухим губам. Вторую ожидаемо прячет в сгибе локтя и чувствует, как чужой взгляд изучает каждое его действие. Ощутимый интерес, неизвестно откуда взявшийся. Быть может, как и Цзин Юань собственной персоной.  Быть может, с ним пришли несколько облачных стражей, чтобы захватить межгалактического разыскиваемого преступника. А может, это всё — лишь догадки Блэйда, не знающего чем занять своё пульсирующее от мыслей сознание. Своё слишком гулко стучащее сердце. Он потерян, ему неудобно в собственной коже, теле, которое слишком чувствительное с какого-то момента. И это не столько пугает, сколько по-настоящему злит, выматывает, гоняет кругами по собственному сознанию, отвлекает от миссий, иногда беспокоит даже Кафку. Блэйду не нравится быть беспомощным, но ощущает он именно это.  И, кажется, будто ощущает это и Цзин Юань. Его взгляд почти осязаемый, его интерес липнет к щекам, заставляя чувствовать неловкость. Словно Блэйд пытается от чего-то отгородиться. И всё же это настигает его. Ощущением по правой щеке, по ветви нижней челюсти; и давит невидимыми пальцами в мягкую кожу, заставляя повернуть голову. В теле возникает чувство чужого присутствия, являющейся частью самого Блэйда, но действующего вразрез с его собственными желаниями. И всё же он не сопротивляется и, как делал это множество раз, поддаётся, позволяя себя направлять.  Воротник рубашки шуршит по коже, ресницы вздрагивают, когда глазами Блэйд всё же находит взгляд чужих тёплых. Колет в этот же момент что-то под нижним веком, словно разрядом тока направили линию в самый зрачок и за ним — в хрусталик, застревая там на одну слишком долгую секунду. Кончиками пальцев он тут же касается скулы совсем рядом с ресницами и вдруг чувствует, что слишком близок к пониманию этого удушающего ощущения, поселившегося в клетке его рёбер. Точнее, к его началу, его возникновению, первоисточнику. Его постоянному присутствию и постоянному изныванию по чему-то, что он и сам не до конца осознаёт.  Цзин Юань, напротив, выглядит спокойным, но, конечно, цепляется за это движение. За вскинутую к лицу руку, за бледные пальцы, давящие на такую же бледную кожу. Только грудь его вдруг на мгновение замирает, словно дыхание задержалось в ней подольше обычного. Блэйд уже не верит и своим глазам. Но верит той искре — крохотной ломаной линии, ударившей осознанием. Прошедшей сквозь ткани едва заметной дрожью.  — Неважно себя чувствуешь? — голос Цзин Юаня скользит через тишину и отчего-то помогает немного успокоиться, заземлиться. Блэйд чуть склоняет голову к плечу, ведёт им в сторону, но теперь не отводит взгляд. Только руку наконец убирает от лица, опуская её на не тугой узел галстука. Пальцы ослабляют его, вдох получается немного рваным и вовсе не облегчённым. — Неважно, — соглашается он, не зная как ещё объяснить своё самочувствие. Даже если бы он вдруг захотел поделиться — не сумел бы.  Но Цзин Юань и не уточняет, лишь понимающе кивает, как будто он может знать, что это такое. Блэйда это заставляет ощутить укол негодования где-то в глубине сердца, хотя злиться вовсе не на что. Но чувства продолжают вязать внутри него паутину эмоций: каждое прибивают к рёбрам, сплетают воедино, не давая им исчезнуть, как должно быть, и стягивают узлами, заполняя грудную клетку. Мешает дышать. Вновь и вновь.  От этого калейдоскопа ощущений его отвлекает глухой шаг: Цзин Юань подходит ближе слишком обыденно и спокойно, останавливается в расстоянии с ширину ладони прямо перед ним и тянется к ослабленному узлу галстука, замирая в считанных сантиметрах и взглядом приковывая немым вопросом.  — Что ты задумал? — чуть тише обычного спрашивает Блэйд, наблюдая за тем, как чужие кончики пальцев цепляют ленту плотного шёлка, осторожно поддевают на стыке ткани, ослабляя ещё больше. Так методично и легко, словно не впервые. И эта мысль как-то ревностно тяжелеет на краю сознания. Оторвавшись от движения облачённых в наручи предплечий, Блэйд поднимает взгляд к лицу генерала и отстранённо изучает черты. Рассматривает каждую деталь: тени от ресниц на тонкой коже под веками, аккуратную родинку чуть правее, ровный нос, здоровый тёплый тон кожи, расслабленно сомкнутые губы. А затем неосознанно давит языком на свою нижнюю, желая смазать слюной сухую кожицу. И останавливается. Отводит взгляд в сторону, задерживает дыхание, чтобы прийти в себя, и ощущает сковывающую, тянущую боль в районе сердца. Словно что-то разочарованно запротестовало, стоило ему остановить себя от такого наглого разглядывания. Становится неловко и душно. Как раз вовремя Цзин Юань тянет за один край, позволяя галстуку соскользнуть с чужих плеч и повиснуть на его ладони безвольной змеёй. Пару прядей тёмных волос, зацепившихся за ткань, прилипают теперь к рукаву пиджака, создавая картину небрежного очарования. Блэйд не понимает, что же задумал хитрый генерал, потому вопросительно смещает взгляд к потерянной части своего костюма и, с не присущей ему аккуратностью и педантичностью, собирает волосы на затылке кольцом пальцев, чтобы позволить им снова упасть на спину единым увесистым потоком.  Цзин Юань на это улыбается, щурит свои тёплые янтарные глаза и растягивает меж пальцев двух рук ленту бордовой ткани, с намёком приподнимая её к чужому лицу. В ответ на него ожидаемо устремляется горящий непониманием и настороженностью взгляд. — Я хочу кое-что показать. Никакой скрытой угрозы, — спокойно объясняет Цзин Юань, не пытаясь принудить и ожидая знака, который позволил бы ему продолжить.  И Блэйд ему отчего-то верит, ведь не в духе Цзин Юаня пренебрегать чем-то столь хрупким, как чужое доверие. Ему, казалось, можно было подставить и спину, а он только и сделает, что накроет плечо своей увесистой ладонью и сожмёт в немой поддержке. Может, проведёт пальцами по выпирающим позвонкам до поясницы. Может, были бы они чуть более близки, то обнял бы, устроил подбородок в дуге между плечом и основанием шеи, прижался бы грудью к спине, но это всё — слишком мечтательно и неправильно. Блэйд ведь даже думать о близости с кем-то не может. Не хочет, в самом деле.  Потому собственные мысли его озадачивают, заставляют качнуть головой, из-за чего рваная чёлка падает на глаза и щекочет щеки. Но затускневшее золото на дне радужки, если так действительно можно выразиться, ведь он точно и не знает, что может зваться дном — с недавнего времени своё тело он вовсе не понимает, — прячется под нижним веком. Раздумывать тут не о чём, но Блэйд старательно тянет время, пытается зацепиться за догадки, которые назойливо крутятся в подсознании и на языке. И чем дальше заходят его раздумья, тем спутаннее становится клубок мыслей, затягиваясь узлами и не давая ни вернуться назад, к исходной точке, ни продолжить в том же скрупулёзном стремлении.  Тяжёлый выдох смешивается с мягкой тишиной, наполненной лишь природным шумом. Блэйд не отвечает, но поднимает руку и зачёсывает непослушные пряди назад.  Его взгляд успевает выхватить волнообразные облака за плечами генерала, сверкающую глиттером звёздную россыпь, а затем всё это остаётся за пределами шёлка, нежно давящего на переносицу и надглазничные вырезки — где брови расслабленно выражают спокойствие, а волосы, вновь упавшие на лоб, едва ощутимо защекотали кожу. Переживание заткнуто куда-то за сердце. Или же спуталось дрожащими хрупкими нитями между лёгочными венами. Неважно, Блэйд их почти не ощущает, чувствует лишь, как чужие пальцы завязывают один узел чуть выше затылка, пропуская мягкую ткань между фалангами. И отстраняется на мгновение, позволяя ему затеряться в темноте, прикрыть ресницы, приоткрыть губы для так и не прозвучавшего вопроса. Пространство вокруг сжимается до одного вдоха, натянутое галстуком на глаза и завязанное на темени. Лишь затем оно расширяется, становится бесконечным, стирает любые границы, заставляя чувствовать не столько растерянность, сколько невесомость. И мгновением же позже расцветает красками: слухом, обонянием, осязанием, — но затихает, стоит ленте серьги качнуться в ухе, задетой чужими пальцами. Едва ощутимо от кожи Цзин Юаня исходит тепло, и Блэйду кажется, что он чувствует это слишком ярко. Как не должен чувствовать человек, пусть и проклятый долговечием.  В его сознании, перед закрытыми веками вырисовывается нить этого тепла, блёкло сияющая сквозь густоту тьмы. Он машинально, инстинктивно следует за ней, опускает голову вниз и сразу после чувствует отпечаток ладони на центре груди. Слабым импульсом отвечает подскочивший ритм сердцебиения. Под кожей отзывается на это прикосновение что-то — схожее с тем, что так навязчиво и целеустремлённо тянуло Блэйда сюда. Но ведь это лишь наваждение, верно? Случайность, принятая за похожесть? Ведь может то быть чем-то иным, не иметь ничего общего с липкой паутиной чувств, вросших и пустивших корни в самые рёбра, органы и сердце. Но Цзин Юань ведёт пятернёй чуть выше, средним пальцем невесомо давит под ключичной ямкой, где пуговицы белой рубашки уже не застёгнуты, и эту похожесть отрицать уже сложнее. Там же темнеет загрубевшей кожицей шрам, тянущийся к правой половинке груди. Блэйд слышит тихий вздох, знает, что его собственные отметины вызывают у генерала сожаление. Словно он мог предотвратить их появление. Словно это мучает его сильнее, чем должно было бы самого Блэйда.  Под рёбрами вяжет изныванием, когда тёплая ладонь ведёт выше, оставляя в воображении следы запятнанной кожи. Теперь Цзин Юань чувствует пульс Блэйда, подушечкой большого пальца погладив в районе сонной артерии, словно ощупывая и убеждаясь в чём-то. Блэйд начинает понимать. И вновь гладит его что-то по рёбрам, лепит из чужих касаний, оживляя что-то давно зачерствевшее, погибшее и ставшее пеплом из полузабытых воспоминаний о том, каково это — быть желанным кем-то.  Прикосновение, как методичными и равномерными стежками, тянется к углу нижней челюсти, вверх по скуле и за ухо — волосы ласково щекочут фаланги генерала, а лицо Блэйда приобретает более здоровый оттенок, теплея от внезапно жаркого смущения, расширенных от эмоций кровеносных сосудов. И они тоже — нитями создают из себя часть его живого организма, функционирующего тела, и ожидаемо подводят такой отзывчивостью на безобидные прикосновения.  Цзин Юань на него смотрит так внимательно и ожидает всё увидеть распознание, ощутить ответ. Оттого его прикосновения обретают иную форму в порыве поскорее подтолкнуть к уже очевидному выводу, поскорее рассеять закаменевшее чувство одиночества, мучившее их обоих долгими годами — столетиями. Мучившее Цзин Юаня с тех пор, как он в полной мере осознал свою глубокую, одностороннюю привязанность.  Блэйд хмурит брови, когда его немного поспешно хватают за руки, пропускают через пальцы едва ощутимый ток, согревая морозную бледную кожу, но не спешит отдёрнуться. Тело пробирает дрожью, а в груди постепенным облегчением распутывается тяжёлый клубок долгих удушливых и петляющих неизвестностью исканий. Становится так легко, как никогда, наверное, не было. Блэйд на мгновение боится, что эта лёгкость, настоящая невесомость приведёт его к болезненному падению. Или потере равновесия. Или к чему-то совершенно иному, представляющему из себя такое же тело, наполненное этим непонятным, тяжёлым, мучительным притяжением. Или же это что-то иное? Что-то совершенно отличающееся от того скомканного и спутанного комка под сердцем Блэйда? Или рядом с ним? Или и совсем — вместо него? — Значит.., — хрипло начинает Блэйд, замолкая не от неуверенности. Даже не от страха ошибиться. От благоговения, которое разливалось по венам теплом и обвивалось по рукам и ногам, по суставам и даже костям.  — Моя вина, — признаёт на выдохе Цзин Юань, поглаживая шершавые кисти рук большими пальцами и едва заметно подрагивая от желания провести касаниями выше.  У Блэйда в голове только-только начинает укладываться, а в висках слишком шумит своя же кровь, которую сердце гонит чуть быстрее обычного. И в этом же темпе его всего будто наспех покидает болезненное ощущение, которым стягивало органы до пульсирующей и колющей боли, а теперь лишь обвивается колечками вокруг пальцев, вплавляясь в кожу, вплетаясь в узоры вен и наконец переставая существовать отдельно и паразитировать измученное тело. Но то самое ощущение стянутости всё же не уходит до конца, преобразуясь во что-то иное, более свободное, воздушное, и всё же осязаемое. Словно по плечам скользнули шёлковой вуалью, обвили за спину и бёдра, подтянули ближе к другому телу. Одним движением их будто запирают в полупрозрачной лёгкой ткани, желая прижать грудью к груди и завязать затем бантиком. Словно бы их двоих засунули в тубус или что-то похожее. Или же провели меж ними липкими лёгкими ниточками, наощупь схожими с мягчайшим оперением. У Блэйда голова кругом от этого всего, а зрение всё отсутствует из-за обвивающей голову повязки-галстука.  — Ты знал? — спрашивает он, поднимая голову так, что, будь его глаза открыты, их взгляды могли бы встретиться. И только спустя секунду понимает, что его мысль слишком абстрактна, и исправляется: — Обо мне? Об этом? Сразу ему, ожидаемо, не отвечают. Пальцы замедляются и замирают, ладони нагрелись от долгого контакта, а поперёк горла у Цзин Юаня словно встал ком. Тот самый клубок, с годами ставший тяжелым, сложно разделимым, со слипшимися и распушившимися нитями. Ощущение не из приятных. Оно отвратительно. Ведь озвучить это слишком увесистое, слишком серьёзное слово — давно — сродни физической боли.  — И да, и нет, — уклончиво, но вполне искренне отвечает Цзин Юань, опуская голову и невидящим взглядом ведя линию от горла Блэйда к его шраму, спрятанному по большей части за хлопковой рубашкой. — По правде говоря, никто больше быть и не мог.  Это признание, эти осторожные, дрожащие в паузах вздохи, охватили сознание потоком пламени. В груди вновь затянулось тупой болью, тяжестью легло на сердце, как гирей, подвешенной в самом центре рёберной пустоты. Как если бы она была полой камерой с одним единственным сокращающимся органом, упрямо поддерживающем жизнь давно должного умереть тела.  Блэйд понимает. Наконец все эти образы, пятна, напоминающие что-то отдалённо узнаваемое, приводят его к точке их начал. К человеку, порождающему их неосознанной тоской.  — Почему ты так уверен? — и вопрос этот лишь для доказательства собственной гипотезы, для конечного подтверждения, не столь важного, но необходимого в этом вихре всё сплетающихся воедино кусочков воспоминаний, эмоций и ощущений, обострённых за неимением возможности заглянуть в глаза. — Ты ведь и сам понимаешь, не так ли? — чужая усмешка чуть горчит, и Блэйд наконец скользит языком меж губ, давая себе время подумать и ответить так, чтобы вытянуть из Цзин Юаня то, что тот всё никак не решается обнажить. Даже если это так очевидно. — С тобой легко понять всё неправильно, — мягкий укор, не со зла, не желая обидеть, но открыто указывая на эту скрытность генерала, о котором кажется, что знаешь слишком много, но в конечном итоге, если задуматься, не знаешь ничего. Конечно, Блэйд знает больше, чем «ничего». По большей части вспоминает и выуживает откуда-то из глубин сознания, но знает. И всё же. — Тогда я продолжу, что начал, — опять уклончиво отвечает Цзин Юань, но сейчас в слова он и правда едва ли сможет вместить то глубокое, существенное и тяжёлое за грудной клеткой. Это необъятное чувство, даже такому действительно красноречивому человеку, невозможно подогнать под синтез слогов, уместить в пару звуков, в слово или несколько, во что-то связанное лишь с речью.  И Блэйд, выдыхая, чувствует холодок, пришедший на смену тёплым рукам, и эти же руки вновь тянутся к его лицу. Шершавая ткань на ладонях щекочет щеки, пальцы скользят за волосы к затылку, мочка вместе с алой серьгой застревает меж указательным и средним, заставляя Блэйда неосознанно приластиться к этой нежности. И приоткрыть губы, когда средней фалангой указательного пальца ложится щекочущее ощущение по краю челюсти к подбородку, а там — в опасной близости от нижней губы.  И эти же губы разрезаются острой улыбкой, ведь иначе Блэйд не умеет. Вся его мягкость и воздушность истлела в огне вместе с некогда голубыми глазами. Как сталь, подведённая к пламени и окрепшая в ослепляющих всполохах. Цзин Юань удивляется этому как впервые и не успевает отдалиться, когда влажное дыхание мажет по приоткрытым губам и печатью ложится на них. Его так просто раскусили, опередили, но от этого лишь легче.  Легче надавить на затылок, отмечая пленительную красоту податливости и доверия.  Легче ладонью примять пиджак в районе поясницы и к себе примагнитить одним слитым движением.  Легче наконец отпустить себя, разжать пальцы и выпустить конец нити, чтобы зацепиться за что-то более важное, тёплое и отзывчивое. Поцеловать так, как всегда хотелось. Как застревало дыханием в горле и его же обвивало широкой лентой или невидимыми пальцами, оттягивая назад и не давая никак решиться на этот шаг.  Теперь же это чувство тянет в противоположном направлении, клея их кожей к коже, дыханием щекоча влажные губы и больше не мешая посторонней колючестью под кожей.  С очередным вдохом между губ повисает некое напряжение, а затем Блэйд отстраняется и небрежно развязывает узел, съехавший к затылку. Его веки подрагивают от наплыва света и цветов, ресницы трепещут, как хрупкие крылья бабочки, и Цзин Юань улыбается. На этот раз мягко, искренне, без подтекста.  И пальцы его вплетаются в растрёпанные волосы, чтобы привести их в подобие порядка. Вновь погладить, ощутить пульсацию в районе пальцев, кистей, объятиями вокруг тела и чем-то нежным на щеках. Как сухие губы, чуть давящие поцелуем под родинкой. И щекочущим шёпотом по раковине уха.  Из них двоих Блэйд оказался куда смелее, а ведь первый шаг был вовсе не за ним.  Быть может, это и есть правильно стянувшийся узел двух обугленных концов?