Исповедь Хаоса

В старинном замке, чьи своды помнили не одну сотню тайн, разверзался дивный и немного пугающий простор. Прямо перед путником, едва осмелившимся переступить порог, вздымался ослепительный столб света — будто сама вечность прорезала тьму, явив золотую жилу, прошитую тонким узором неведомых символов. Эти знаки пульсировали, дышали, переливались — от нежно-золотого до багрового, от багрового до почти чёрного, и в этой пульсации угадывался ритм, похожий на биение гигантского сердца. По обе стороны от этого сияющего разлома тянулись тяжёлые, сумрачно-синие грани — то ли исполинские двери, то ли стены, возведённые из камня, впитавшего в себя холод веков. На их поверхности, если приглядеться, проступали очертания — лица, силуэты, сцены битв и триумфов, застывшие в минеральной толще, будто древние фрески, которые никто не заказывал и никто не создавал. Они появились сами — выточенные временем и магией, текущей сквозь эти стены. А там, где тьма отступала к краям видения, вспыхивали витражи. Сквозь них пробивались причудливые отсветы, ложась на пол изумрудными и нежно-розовыми бликами. В пёстрой мозаике угадывались изогнутые линии, похожие на полумесяцы, и иные таинственные знаки — словно древние чародеи зашифровали в стекле целую повесть о битвах света и тени. Мелкие искорки, рассыпанные по воздуху, мерцали, будто звёзды, упавшие с ночного неба, и от этого казалось, что сама грань между мирами истончилась до предела — стоит лишь шагнуть в сияние, и откроется путь туда, где оживают сказания и сбываются самые сокровенные мечты. — Это она... — послышались голоса, отдававшиеся эхом в просторе помещения. Они звучали отовсюду и ниоткуда одновременно — из стен, из пола, из самого воздуха, насыщенного магией до предела. — Доброе утро... Голоса шептали, переливались, наслаивались друг на друга, создавая какофонию, которая почему-то не раздражала, а наоборот — убаюкивала, погружала в состояние сладкой, тёплой дрёмы. По красной дорожке, расстеленной прямо по каменному полу, шла Алёнка. На ней была пижама — мягкая, розовая, с рисунком из апельсиновых долек, — а поверх пижамы была накинута мантия. Не простая, а королевская — из тяжёлого бархата, расшитая золотыми нитями и драгоценными камнями, которые поблёскивали при каждом её движении. Мантия была ей велика — подол волочился по полу, рукава свисали ниже пальцев, но Алёнка, казалось, не замечала этого неудобства. Она шла с достоинством, с гордо поднятой головой, и каждый её шаг отдавался в тишине замка торжественным, чуть глухим эхом. Ноги её были обуты в обычные домашние тапочки — пушистые, с заячьими ушами. Они иногда шаркали по махровому ковру, который был расстелен поверх камня, и издавали тихий, шуршащий звук. Но Алёнка, кажется, не слышала этого — или не придавала значения. Её взгляд был устремлён вперёд, к цели. Впереди, уходящая в высь, теряющаяся где-то под сводами замка, виднелась лестница. Ступени её были широкими, пологими, словно приглашающими к восхождению. Каждая ступень была украшена резьбой — цветы, драконы, звёзды, — и от всего этого веяло древностью, величием, чем-то нечеловеческим. Алёнка начала подъём. Она шла медленно, торжественно, и каждый шаг давался ей с трудом — не потому, что лестница была крутой, а потому, что мантия путалась в ногах, а тапки скользили по гладкому камню. Но она упрямо двигалась вперёд, и голоса вокруг неё не смолкали. — Она идёт... — Какая грация... — Как она прекрасна... — Прекрасна... — Она прекрасна... Наконец, лестница закончилась. Алёнка оказалась перед троном — массивным, вырезанным из цельного куска чёрного дерева, инкрустированным золотом и серебром. Спинка трона была высокой, с острыми, устремлёнными вверх шипами, и на каждом шипе висело по драгоценному камню — рубины, сапфиры, изумруды. Они мерцали в полумраке, отбрасывая цветные блики на лицо девушки. Алёнка откинула край мантии — жест получился величественным, почти королевским — и села на трон. В тот же миг по залу прокатился тихий, едва слышный гул — будто сам замок приветствовал свою новую хозяйку. Казалось, что всё её существование говорит о могуществе. Каждая чёрточка, каждая эмоция, каждый вздох — всё кричало о власти, о силе, о том, что здесь, в этом замке, она — главная. Она — королева. Она — та, кого боятся и любят одновременно. Голоса вокруг не смолкали. Они шептали, вторили, подхватывали: — Доброе утро... — Это она... — Какая грация... — Она прекрасна... — Как она прекрасна... — Прекрасна... Над головой Алёнки, прямо в воздухе, начал формироваться туманный круг. Он заклубился, засветился мягким, молочным светом, а затем в центре его, будто из ниоткуда, стала проступать корона. Не простая — древняя, с острыми, напоминающими пламя зубцами, с тёмными, почти чёрными камнями в основании. Корона медленно опустилась на голову Алёнки. И на её острых, вытянутых краях заиграло пламя. Яркое, оранжево-красное, живое. Оно не обжигало — оно освещало, дарило тепло, и Алёнка, чувствуя это тепло, улыбнулась. — Огонь... — прошептали голоса. — Опять огонь... Астаставидиус-та-та... В этот момент откуда-то — из-за витражей, из-под пола, из самой тьмы — подул ветер. Холодный, настойчивый, он стал наровиться задуть пламя короны. — Астаставидиус-та-та...! Ветер дул с разных сторон, набрасывался на огонь с яростью, но пламя только веселее плясало на зубцах, не желая сдаваться. — Астаставидиус-та-та!! И только с третьего раза — после особенно сильного, пронизывающего порыва — огонь погас.

***

Алёнка резко открыла глаза. Она лежала в своей кровати, в своей комнате. Солнце светило в окно, и пылинки танцевали в его лучах, поднимаясь и опускаясь в медленном, ленивом вальсе. На голове у Алёнки... была подушка. Белая, пушистая, с вышитыми цветочками — та самая, под которой она любила засыпать, уткнувшись носом в мягкую ткань. Словно не до конца отойдя от приснившегося кошмара, Алёнка подпрыгнула на кровати. Подушка, сидевшая на её голове, с размаха слетела и шлёпнулась на пол. Рыжая замерла, тяжело дыша, и только тогда, оглядевшись и начав осознавать, что она дома, а не в древнем замке, а на ней пижама, а не королевская мантия, а в волосах — никакой короны с огненными зубцами, стала успокаиваться. — Фух... — выдохнула она, прижимая руку к груди. — Это просто сон. Просто сон. Всё нормально. Она повернулась к тумбочке, где стоял будильник. Циферблат смотрел на неё круглыми, немигающими глазами, и стрелки показывали... — Что!? — заорала Алёнка, подскакивая с кровати. — Уже девять часов!? О нет! Сегодня же наш первый рабочий день! Она заметалась по комнате, натыкаясь на стулья, задевая углы, сшибая с полок безделушки. Быстро, насколько это было возможно в состоянии паники, она стащила с себя пижаму, запутавшись в рукаве и чуть не упав, натянула джинсы застегнув молнию не с первого раза, надела футболку, наизнанку, потом переодела, сунула ноги в кроссовки, а шнурки завязала кое-как. — Проспала! — причитала она, хватая с вешалки свою любимую куртку. — Девчонки! Я уже лечу! Она прихватила скейт, стоявший у двери, и, на ходу застёгивая молнию, вылетела из дома, громко хлопнув дверью. Солнце уже поднялось высоко, город шумел, жил своей обычной жизнью, и никто не знал, что одна из его новых хранительниц только что проспала свой первый рабочий день и теперь мчится по улицам, распугивая голубей и на ходу продумывая оправдания. А где-то в небе, над крышами, всё ещё кружились обрывки сна — корона, пламя, шёпот голосов. Но Алёнка, в своей вечной спешке, не заметила их. Или сделала вид, что не заметила.

***

Унылая музыка, исходящая от гитары в руках Вари, разрезала утро на мелкие, дребезжащие осколки. Шатенка сидела на перилах второго этажа их чердака, свесив ноги вниз, и явно умирала от скуки. Её пальцы бесцельно бродили по струнам, извлекая из инструмента не мелодию — скорее, жалобную исповедь запертой в клетке птицы. Гитара плакала, скрипела, стонала, и этот звук разливался по всему помещению, пропитывая собой каждый уголок, каждую балку, каждую пылинку, танцующую в лучах утреннего солнца. — Коралькиии... принцессыыы! — запел кактус, раскачиваясь в такт гитарным аккордам. Его голос, тонкий и дребезжащий, напоминал звук старого патефона, который вот-вот сломается, но продолжает играть из чистого упрямства. — Рыцарииии... дракошкииии... как там?.. — Запись семьдесят три, — начала Маша, включив запись на телефоне и поднося его ко рту, как микрофон. Её голос звучал бодро, почти радостно — но это была та бодрость, за которой скрывается отчаянная попытка не замечать пустоты. — Список дел на сегодня. Покормить Сивку-Бурку. Навестить Печальку. М... ну, что же ещё?.. Она задумалась, наморщив лоб и поджав губы. Её до этого сияющее энергией лицо потускнело, будто кто-то выключил внутри неё лампочку. Пальцы замерли над экраном телефона, так и не дописав следующую строчку. — Ах, девочки...! — мечтательно произнесла Снежка, вставая с кровати и расписывая посохом замысловатые узоры в воздухе. Она двигалась плавно, почти танцуя, и каждое движение её рук оставляло за собой светящийся след. — Наш первый рабочий день хранителями! От её посоха стали отделяться искры-снежинки. Они поднимались в воздух, кружились в медленном, завораживающем вальсе, складываясь в красивые, незамысловатые узоры. Снежка смотрела на них с такой нежностью, будто это были не просто магические конструкты, а живые существа, которых она создала и теперь любовалась. — Ага, — уныло протянула Варя, закончив своё дребезжание на гитаре и положив инструмент на колени. — Покормить Сивку-Бурку. Навестить Печальку. Разве это дела для настоящих хранителей? Она замахнулась рукой на узоры, созданные Снежкой — и те, не выдержав резкого движения воздуха, рассыпались, растаяли, превратившись в мелкую, едва заметную пыльцу, которая медленно осела на пол. — Ну, а что нам делать-то? — спросила Маша, указывая на карту с зелёными точками, которую они теперь повесили на самом видном месте — на стене, прямо над рабочим столом. — Если ничего такого в городе не происходит. Она уселась в кресло, поджав под себя ноги, и уставилась в телефон, бездумно пролистывая ленту новостей. Город жил своей обычной жизнью: туристы фотографировали достопримечательности, местные жители спешили по делам, птицы пели, солнце светило. Никаких происшествий. Никакой магии. Никакого смысла в их новом статусе. — Девучки! — произнёс радостно кактус, высунувшись из своего горшка и расправив лепестки. На его макушке красовались семь разноцветных лепестков — все целые, все на месте, ни одного не потрачено. — Вы только пожелауйте! Я мигом! Любое желание! Самое заветное! Самое сокровенное! — Нет-нет-нет! Не надо! — хором завопили Маша со Снежкой, уставившись с первого этажа на перила, где кактус стоял рядом с Варей. В их голосах звучал такой искренний ужас, будто кактус предложил не загадать желание, а прыгнуть с крыши. — А где Мара? — с интересом спросила Варя, откладывая гитару и оглядываясь по сторонам. Снежка, смотревшая на неё с первого этажа, подняла руку и указала пальцем на дверь в ванную комнату. Из-за закрытой двери доносился настойчивый шум воды — не просто журчание, а мощный напор, будто кто-то открыл кран на полную мощность и забыл о нём. — Она уже час там, — тихо сказала Снежка, и в её голосе прозвучала тревога. — Час в ванной? — Варя нахмурилась. — С утра пораньше? Девочки переглянулись, и в этом взгляде прочиталось одно и то же: что-то не так. Что-то определённо не так.

***

В ванной комнате Мара стояла над раковиной, в которой уже второй раз за утро меняла воду. Пальцы её были красными — не от черноты, которая появилась после кошмара, а от того, что она тёрла их щёткой, мылом, мочалкой, всем, что попалось под руку. Чёрные линии никуда не делись. Они по-прежнему тянулись от кончиков пальцев к запястьям, тонкие, пульсирующие, насмешливые. Будто говорили: «Мы здесь. Мы с тобой. Мы никуда не уйдём». Хватит тереть, — сказала тень, нависнув над Марой. Её голос звучал устало, почти обречённо. — Ты уже битый час это делаешь. Израсходовала два куска мыла. Два, Мара. Нормальные люди столько за месяц не тратят. — У тебя есть другие предложения? — огрызнулась Мара, не прекращая тереть. Она намылила руки в третий раз, втирая мыльную пену в почерневшие кончики пальцев, в чёрные линии, в каждый миллиметр кожи, который казался ей подозрительным. Ну, например, смириться, — философски заметила тень, покачиваясь на кафельном полу, как маятник. — Принять как данность. Это часть тебя. Как я. Как твоя магия. Как твои странные волосы, которые все принимают за крашеные. — Это не «как волосы»! — Мара швырнула щётку в раковину, и та с глухим стуком ударилась о фаянс. — Это... это... я не знаю, что это! Но это выглядит как болезнь! Как порча! Как что-то, что меня убивает! Ты драматизируешь, — тень попыталась придать своему голосу беззаботность, но у неё плохо получалось. — Убивает — это когда сердце останавливается. А это... ну, линии. Может, это просто новый этап твоей магии. Может, так и должно быть. — И должно быть, что у меня во сне подруга-зомби выдирает мне глаза и требует, чтобы я легла в могилу рядом с ней? — Мара повысила голос, и эхо отскочило от кафельных стен, многократно усиливаясь. — Это тоже «новый этап»? Тоже «так и должно быть»? Тень замолчала. Надолго. Так надолго, что Мара уже подумала, не обиделась ли она. Я не знаю, что тебе сказать, — наконец произнесла тень, и в её голосе впервые за долгое время не было ни сарказма, ни иронии. Только беспомощность. — Я — часть тебя. Я знаю всё, что знаешь ты. Но я не знаю, что это. Я не помню этого раньше. Может, память вернулась не полностью. Может, ты что-то заблокировала. Может... — Может, я схожу с ума? — перебила Мара. — Может, этот кошмар — не просто сон? Может, это Хаос внутри меня наконец-то начал меня пожирать? Не говори так. — Почему? Правда режет глаза? Потому что я боюсь, — тихо сказала тень. — Я тоже боюсь. Я не хочу исчезать. Я не хочу, чтобы ты исчезала. Мы — одно. Если ты пропадёшь — пропаду и я. Мара замерла. Посмотрела на свои руки — красные, распаренные, с чёрными линиями, которые сейчас казались ещё ярче на фоне воспалённой кожи. Посмотрела на тень у ног — та сжалась в маленький, плотный комок, будто пыталась спрятаться сама от себя. — Прости, — прошептала Мара. — Я не хотела тебя пугать. Я просто... я не знаю, что делать. Я чувствую себя беспомощной. Как тогда. В детстве. Когда всё горело, а я ничего не могла остановить. Знаю, — ответила тень. — Я помню. Мара глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. В груди всё ещё колотилось сердце, но хотя бы дыхание стало ровнее. Она взяла кусок мыла — третий за утро — и снова начала намыливать руки. На этот раз медленнее, без фанатизма. — Может, если я буду мыть их каждый день по несколько раз, линии станут бледнее? — спросила она скорее себя, чем тень. Может, — нехотя согласилась та. — А может, ты просто смоешь кожу до костей, и тогда линии точно исчезнут. Вместе с пальцами. — Ты невыносима, — сказала Мара, но в голосе уже не было злости. Только усталость. Знаю, — гордо ответила тень. Мара выключила воду. Взяла полотенце, вытерла руки. Чёрные линии никуда не делись — они по-прежнему тянулись от кончиков пальцев к запястьям, пульсируя в такт сердцу. — Ладно, — сказала она, разглядывая их. — Ладно. Допустим, я с этим живу. Но что мне сказать девочкам? Они заметят. Они не дураки. Скажи, что испачкалась чем-то, — предложила тень. — Скажи, что это краска. Скажи, что это магия после вчерашнего. Скажи... — Я не хочу им врать, — перебила Мара. Тогда скажи правду. Что тебе приснился кошмар. Что ты проснулась с этим на руках. Что ты не знаешь, что это. И что ты боишься. — А если они... Если они отвернутся — значит, они не те, за кого себя выдают. Но ты же знаешь, что этого не будет. Мара молчала. Смотрела на свои руки. Чёрные линии, казалось, чуть-чуть побледнели. Или ей просто хотелось так думать. — Ещё минуту, — сказала она, набирая в ладони воду. — Ещё одну попытку. Мара... — Одну. Всего одну. Она снова взяла мыло. Кусок выскользнул из мокрых пальцев, шлёпнулся в раковину, отскочил от скользкой акриловой поверхности и, описав замысловатую дугу, полетел в сторону. Мара дёрнулась, пытаясь поймать его на лету, но мыло было проворнее. Оно ударилось о стену, отрикошетило к зеркалу, задело край полки с баночками и, набрав скорость, понеслось обратно. Мара шаталась из стороны в сторону, пытаясь уворачиваться от этого бешеного снаряда. Взмах руками — мыло проскочило мимо головы. Шаг влево — мыло пролетело у самого уха. Шаг вправо — мыло чиркнуло по плечу. И вот когда она сделала ещё один шаг, надеясь, что опасность миновала, мыло скользнуло ей прямо под ногу. Мир перевернулся. Мара почувствовала, как нога едет вперёд, как тело теряет равновесие, как руки хватаются за воздух в поисках опоры. Она успела увидеть своё отражение в зеркале — глаза, расширенные от ужаса, белые волосы, разлетающиеся в стороны, чёрные линии на руках, которые вдруг вспыхнули ярче. А потом она с грохотом рухнула в ванну. Удар был такой силы, что вода из крана, который она забыла закрыть, взметнулась фонтаном. Баночки и бутылки, стоящие по краям ванны, попадали, раскатились по кафельному полу, разбрызгивая содержимое — шампуни, гели, какие-то масла. Кран, задетый локтем, дёрнулся, и из душа на Мару хлынул ледяной поток воды. — Да черт тебя возьми! — заорала Мара, пытаясь выбраться из скользкой ловушки. Она дёрнулась, поскользнулась снова, упала обратно. Вода лилась на лицо, на волосы, заливалась в уши, в нос, мешала дышать. Холод был такой, что зубы застучали, а мышцы свело судорогой. И в этот момент — в момент абсолютной, всепоглощающей ярости — она почувствовала, как внутри неё что-то рвётся. А потом — ничего. Мара моргнула. Вода продолжала литься из душа, холодная, противная, заливающая глаза и рот. Мыло, виновник торжества, плавало в луже шампуня где-то у её плеча, насмешливо поблёскивая белым боком. Баночки, разбитые и целые, валялись вокруг, создавая идеальный бардак. Она лежала в ванне, мокрая, замёрзшая, униженная, и смотрела в потолок. — Ты... ты специально? — прошептала она, обращаясь к невидимому врагу. — Ты подстроила? Это был заговор? Мыло с тобой заодно? Я? — голос тени звучал невинно, но Мара чувствовала, как та давится от смеха. — Я тут ни при чём. Это ты неуклюжая. — Я неуклюжая?! — Мара попыталась сесть, поскользнулась на мокром дне ванны и снова шлёпнулась обратно, подняв тучу брызг. — Это мыло! Оно живое! Оно охотилось на меня! Мыло, — повторила тень, и теперь смех прорывался сквозь каждое слово. — Мыло охотилось на тебя. Мага, способного разрушать реальность. Хранителя города. Победительницу джинов и говорящих котов. Да, это звучит правдоподобно. — Заткнись, — простонала Мара, закрывая лицо ладонями. Чёрные линии — те самые, что минуту назад ползли к сердцу и пугали её до смерти — теперь просто лежали на мокрой коже, никуда не двигаясь, и выглядели скорее как нелепый рисунок, чем как предвестник апокалипсиса. — Просто заткнись. Не могу, — тень уже откровенно хохотала, и её смех метался по ванной, отражаясь от кафеля и возвращаясь обратно многократным эхом. — Ты должна была видеть своё лицо! Когда мыло вылетело из-за угла! А когда ты попыталась его поймать! А когда оно у тебя под ногой оказалось! А когда ты... — Я сказала — заткнись! Мара дотянулась до крана и с силой дёрнула его, перекрывая воду. Тишина, наконец-то наступившая в ванной, показалась оглушительной. Только капли падали с душа, отсчитывая секунды. Она села, отфыркиваясь и вытирая лицо мокрым рукавом. Волосы, белые, мокрые, прилипли к щекам и лбу. С одежды — обычной пижамы, которую она не сняла, когда полезла в ванну — ручьями текла вода. Вся она была похожа на утопленницу, которую только что выловили из проруби. Ты выглядишь, — тень сделала паузу, подбирая слово, — великолепно. — Я тебя убью, — пообещала Мара, выбираясь из ванны и чуть не поскользнувшись на мокром полу. — Я найду способ убить собственную тень. Не найдёшь. Я бессмертна. Как и ты. Как и мы с тобой вместе. Мара хотела ответить что-то язвительное, но в этот момент в дверь громко постучали. — Мара? — раздался голос Вари, встревоженный и настойчивый. — Ты там в порядке? Мы слышали грохот. И... и какие-то странные звуки. Мара посмотрела на себя в зеркало. Мокрая, растрёпанная, с чёрными линиями на руках, стоящая посреди разгромленной ванной. Позади неё, на кафельной стене, её тень рисовала замысловатые узоры, которые складывались в неприличные картинки. Иди, — сказала тень, не переставая рисовать. — Скажи им, что мыло напало. — Я тебя ненавижу, — прошептала Мара, открывая дверь. На пороге стояли Варя, Снежка и Маша. Три пары глаз смотрели на мокрую, несчастную Мару с одинаковым выражением — смесь ужаса, удивления и едва сдерживаемого смеха. — Мыло, — сказала Мара, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Оно... оно поскользнулось. А я упала. Наступила тишина. — Мыло поскользнулось? — переспросила Снежка, хлопая глазами. — Да, — твёрдо сказала Мара. — Мыло. Оно было мокрое. И скользкое. И оно... напало. Варя прищурилась, заметив чёрные линии на руках Мары, которые та поспешно спрятала за спину. Но шатенка ничего не сказала — только перевела взгляд на разгром в ванной, на лужу воды на полу, на валяющиеся баночки. — Слушай, — медленно произнесла Варя, — а где Алёнка? — Спит ещё, — ответила Маша, заглядывая через плечо Мары в ванную. — И, кажется, ей повезло. Тут... тут надо убирать. — Я сама, — быстро сказала Мара, пытаясь закрыть дверь. — Я всё уберу. Сама. — Ты в пижаме мокрой, — заметила Снежка. — И вся... мокрая. Давай мы поможем? — Не надо, — Мара упрямо мотнула головой. — Я справлюсь. Идите... идите завтракайте. Я сейчас. Девочки переглянулись. Варя хотела что-то сказать, но передумала. Маша вздохнула и покачала головой. Снежка просто улыбнулась — той мягкой, всё понимающей улыбкой, от которой хотелось плакать. — Ладно, — сказала Варя, разворачиваясь. — Но если что — кричи. Мы рядом. — Мы всегда рядом, — добавила Снежка, уходя следом. Маша задержалась на секунду, внимательно посмотрев на Мару — на её лицо, на спрятанные за спиной руки, на мокрые, прилипшие ко лбу волосы. — Мара, — тихо сказала она. — Ты знаешь, что можешь нам доверять? — Знаю, — ответила Мара. — Просто... дайте мне немного времени. Хорошо? Маша кивнула и вышла, закрыв за собой дверь. Мара прислонилась спиной к холодной стене и медленно сползла на пол. Тень у её ног замерла, притихла. Они видели линии, — сказала она. — По крайней мере, Варя. Она не дура. — Знаю, — прошептала Мара, глядя на свои руки. Чёрные линии никуда не делись. Они по-прежнему тянулись от пальцев к запястьям, пульсируя в такт сердцу. — Знаю. И ничего не сказали. — Знаю. Почему? Мара закрыла глаза. Прислонилась затылком к стене. Вода в ванной тихо капала из крана — кап-кап-кап — отсчитывая секунды, минуты, что-то ещё, что нельзя было измерить. — Потому что они ждут, — наконец сказала она. — Когда я сама расскажу. И расскажешь? — Не знаю, — честно ответила Мара. — Но, кажется... кажется, у меня нет выбора. Она открыла глаза, посмотрела на закрытую дверь, за которой слышались приглушённые голоса подруг. Варя что-то командовала, Маша возражала, Снежка тихо смеялась. Обычное утро. Обычный день. Если не считать чёрных линий на руках и кошмаров, от которых хочется кричать. — Ладно, — сказала Мара, поднимаясь на ноги. — Сначала уборка. Потом завтрак. Потом... потом посмотрим. Звучит как план, — согласилась тень. — Худший план в моей жизни, — усмехнулась Мара, берясь за швабру. — Но это всё, что у меня есть. И она принялась убирать разгром, который устроила сама себе. А за окном поднималось солнце — такое же, как всегда. Такое же, как вчера. Такое же, как будет завтра. Но Мара уже знала, что завтра всё будет иначе. Потому что сегодня что-то изменилось. И эти изменения нельзя было отменить ни шваброй, ни мылом, ни даже самой сильной магией.

***

А где-то в центре Мышкина в этот самый момент происходила своя суматоха. Утро только начиналось, солнце лениво выползало из-за крыш, обещая жаркий день, но город уже жил своей привычной, ни на секунду не затихающей жизнью. — Фома, давай повыше! — кричал Ерема своему брату, стоя на земле и запрокинув голову. В руках он держал нижний край огромного, ярко-жёлтого плаката, который трепетал на утреннем ветерке, как парус. — Выше, говорю! Не видно же ничего! Фома стоял на шаткой деревянной лестнице, приставленной к высокому фонарному столбу. Одной рукой он цеплялся за перекладину, другой пытался приладить верхний край плаката. Лестница под ним ходила ходуном, но он держался — пока держался. На столбе, чуть выше головы Фомы, сидела ворона. Огромная, чёрная, с жирным, маслянисто блестящим оперением. В клюве она держала сыр — увесистый, золотистый, с румяной корочкой. Видимо, где-то украла — или нашла, или отняла у более удачливого конкурента. Ворона смотрела на суету внизу с царственным презрением, будто всё это действо было устроено исключительно для её развлечения. — Да куда же выше?! — возмутился Фома, дёргая плакат. — И так держу! Ещё чуть-чуть — и я сам на этом столбе повисну, как ёлочная игрушка! — Тогда левее! — крикнул Ерема, отступая на шаг и щурясь, оценивая результат. — Левее, говорю! Край съезжает! — А по-моему, правее! — не согласился Фома, поворачивая голову, чтобы взглянуть на плакат сбоку. — Если я сейчас подвину влево, он вообще криво повиснет! — А я тебе говорю — левее! — Ерема топнул ногой, от нетерпения. Ворона, наблюдавшая за этим спектаклем, каркнула. Протяжно, с явным удовольствием. И в этот момент сыр, который она так гордо держала в клюве, выскользнул из её хватки. Жирный, тяжёлый кусок рухнул вниз. Траектория его падения была идеальной — прямо на голову Фоме. Шмяк. Сыр расплющился о макушку незадачливого плакатчика, разлетелся крошками, оставив на его волосах жирное, жёлтое пятно. Фома замер. Моргнул. До него медленно доходило, что только что произошло. — Это... — начал он, но закончить не успел. Лестница качнулась. Ерема, которому надоел бесполезный спор, решил взять всё в свои руки. Он начал карабкаться вверх, цепляясь за перекладины, тяжело дыша и пыхтя. — А ну, подвинься! — гаркнул он, оказавшись на одной ступеньке с братом. — Сам сделаю! — Ты с ума сошёл?! — заорал Фома, пытаясь отпихнуть брата локтем. — Мы оба упадём! — Не упадём! Я держусь! — Ты ни за что не держишься! Ты на мне держишься! Лестница под весом двух братьев заходила ходуном. Она качалась вперёд, назад, в стороны, грозя в любой момент обрушить обоих на землю. Фома и Ерема замахали руками, пытаясь удержать равновесие — и попутно продолжали друг на друга орать. — Это ты виноват! — Сам виноват! Не надо было сыр на голову ловить! — Я не ловил, он сам упал! — А если не ловил, чего не увернулся?! — А ты бы увернулся?! Лестница накренилась ещё сильнее. Казалось, ещё секунда — и оба брата окажутся на земле, придавленные собственным плакатом и остатками сыра. Но в последний момент чья-то рука — спокойная, уверенная, сжимающая трость из тёмного дерева — остановила падение. Мужчина, стоявший неподалёку и наблюдавший за этой сценой с лёгкой усмешкой, просто придержал лестницу. Одним движением. Без видимого усилия. Фома и Ерема замерли. Посмотрели вниз. Мужчина был высокого роста, поджарого телосложения, с седыми прядями в тёмных волосах и пронзительными глазами, цвет которых трудно было определить — то ли серыми, то ли голубыми, то ли просто лишёнными какого-либо оттенка. На нём был строгий, тёмный костюм, а в руках, помимо трости, он держал потрёпанный блокнот в кожаном переплёте. Братья узнали его мгновенно. И, узнав, мигом перестали пререкаться. Молча, не сговариваясь, они спрыгнули с лестницы — один, потом второй — и, не поднимая глаз, быстрым, почти бегом, скрылись за ближайшим поворотом. Лестница осталась стоять. Плакат так и висел, слегка перекошенный. Мужчина проводил братьев взглядом, затем перевёл его на плакат. В блокноте что-то чиркнул. — Ага, — задумчиво произнёс он, и в его голосе послышалось удовлетворение. — Плакат есть. Он повернулся и зашагал дальше, постукивая тростью по брусчатке. Вокруг кипела жизнь — спешили туристы, смеялись дети, торговцы раскладывали товары. Но мужчина, казалось, не замечал этого. Его внимание было направлено на другое — на свой список, на те пункты, которые нужно было проверить и отметить. Неподалёку, в небольшом скверике, Леший вооружился огромными садовыми ножницами и принялся подравнивать кусты. Он работал с такой сосредоточенностью, будто создавал не живой забор, а скульптуры. Медленно, методично, он придавал растениям форму — то шара, то куба, то какой-то замысловатой спирали. Завидев, что к нему подходит мужчина, Леший выпрямился, отряхнул руки и приветливо помахал. — Скульптуры — есть, — сказал мужчина, чиркая в блокноте. Его взгляд скользнул по зелёным фигурам, оценивающе, но без особого интереса. Обернувшись, он направился к маленькому, примостившемуся у края площади домику. Домик был необычным — полностью сделанным из пряников, с леденцовыми окнами и шоколадной крышей, с которой свисали сладкие сосульки. Он пах ванилью, корицей и имбирём, и этот запах разносился по всей площади, заставляя прохожих оборачиваться и улыбаться. Из окошка, едва мужчина приблизился, высунулась голова. Пряничная. С глазурью вместо волос и изюминками вместо глаз. А следом показался и сам пряник — маленький, коренастый, с румяными боками и крошечным скейтбордом под мышкой. — А, это ты, — сказал мужчина, не останавливаясь. — Не забудь, пряники должны быть вовремя. Пряник что-то пролепетал на своём языке — быстром, журчащем, похожем на переливы воды. Смысл можно было только угадывать, но интонация была понятна: «Конечно, не беспокойся, всё сделаем». Пряник подхватил свой миниатюрный скейтборд, ловко на него запрыгнул и, оттолкнувшись ногой, помчался прочь от центра площади. Его крошечные пряничные ножки мелькали с удивительной скоростью, а румяная спина быстро растаяла в утреннем свете. Мужчина проводил его взглядом и снова что-то отметил в блокноте. В следующей части сквера, у старого фонтана стоялКот. Он не спал, не дремал, не следил за порядком — он играл на музыке. Инструмент, который он держал в лапах, был странным, составным: откуда-то там торчали барабаны, откуда-то — флейта, откуда-то — труба, и ещё множество всего, для чего даже названия не существовало. Это была целая оркестровая установка, собранная из разных эпох и разных миров, и, на удивление, Кот управлялся с ней вполне профессионально. Пальцы бегали по клавишам, перебирали струны, ударяли по мембранам. Музыка лилась, переливалась, заставляя прохожих останавливаться и слушать. Он закончил свою мелодию эффектным ударом по тарелке — звон разнёсся по всей площади, и с лавочки, где сидел мужчина послышались аплодисменты. Кот, с достоинством приняв похвалу, склонил голову в лёгком поклоне. Мужчина подошёл ближе, опираясь на трость. — Кот, ты что это, — произнёс он с ноткой удивления, — в музыканты подался? Кот поднял взгляд. Усы его довольно шевелились, а в глазах светилась такая бездна самодовольства, что хватило бы на десятерых. — А почему бы и нет, — улыбнулся он, поднимая упавшую флейту и аккуратно вытирая её о рукав плаща. — Никогда не поздно искать своё истинное призвание. — Отлично, — мужчина кивнул и снова чиркнул в блокноте. — Оркестр есть. Он произнёс это вдумчиво, смакуя каждое слово, а потом добавил, усмехаясь: — Ха, Кот-оркестр. Звучит. Кот, услышав это, надулся — но не обиделся. Скорее, сделал вид, что не расслышал. Вместо этого он взял новый аккорд, и по площади снова поплыла музыка — тихая, меланхоличная, совсем не похожая на то, что он играл минуту назад.

***

Алёнка неслась на всех парах по городу на своём скейте. Ветер трепал её рыжие волосы, раздувая их огненным облаком, и это вызывало у неё беззаботный, звонкий смех, разлетавшийся по улицам и заставлявший прохожих оборачиваться. Казалось, она играет в наперегонки со временем — и пока удача была не на её стороне. Стрелки часов неумолимо ползли вперёд, а она всё ещё была далеко от места, где её ждали. Попутно она успевала делать лёгкие, изящные повороты на скейте, виртуозно объезжая редких прохожих, пугая голубей, мирно клевавших крошки на тротуаре, и заставляя кошек в панике взлетать на заборы. Её скорость была бешеной, но Алёнке казалось, что она движется едва ли не черепашьим шагом. — Простите! Извините! Дорогу! — кричала она на ходу, лавируя между клумбами и фонарными столбами. Впереди показалась лестница — длинная, крутая, с коваными перилами, ведущая вниз, в старую часть города. Алёнка, не сбавляя скорости, подлетела к краю, ловко перехватила скейт, запрыгнула на перила и, балансируя с лёгкостью цирковой гимнастки, поехала по ним вниз. Металлические прутья вибрировали под колёсами, издавая певучий звон, и этот звук сливался со свистом ветра в ушах. Казалось, она укладывается во время. Ещё немного — и она будет на месте. Ещё немного — и она успеет. Но прямо у её ног, вынырнув из-за угла, возник пряник на скейте. Рыжая даже поначалу опешила — такой абсурдной была эта картина. Маленький, румяный, с глазурными волосами и изюминками-глазами, он лихо катился прямо на неё, не собираясь уступать дорогу. Алёнка попыталась объехать, но пряник, будто назло, повернул прямо под её колёса. — Эй! — крикнула она, размахивая руками. Поздно. Скейт вылетел из-под ног, и Алёнка, взвизгнув, покатилась по земле, кувыркаясь через голову, загребая руками и ногами, поднимая облако пыли. В последний момент, собрав всю свою недюжинную координацию, она каким-то чудом вскочила на ноги и поймала летящий скейт прямо в прыжке. — Эй! Ты что творишь!? — заверещала рыжая, потрясая скейтом в сторону пряника, который невозмутимо катился дальше, даже не оглянувшись. — Я чуть не разбилась! Ты хоть понимаешь?! Пряник в своё оправдание только пожал крошечными плечиками и продолжил путь, словно ничего не случилось. — А ну стой! — закричала Алёнка, явно намереваясь проучить этого наглого кондитерского хулигана. Она вскочила на скейт и погналась за ним. — Ну, я тебе покажу! Я тебе такие пряники устрою! Поверив в своё мастерство, Алёнка разогналась так, что ветер засвистел в ушах. Она не заметила, как впереди раскинулась лавочка с невысоким, но коварным забором. Понимание, что остановиться она не успевает, пришло к ней уже тогда, когда до препятствия оставалось метров пять. Пряник, хитрец, просто проехал под лавочкой, пригнув голову, и скрылся в кустах. Алёнка же — с визгом, перелетела через лавочку, кубарем покатилась по траве, издавая душераздирающие вопли, которые, наверное, были слышны в соседних районах. — А-а-а! Куда!? Мамочки! Она приземлилась в кучу опавших листьев — мягких, душистых, явно собранных кем-то заботливым в аккуратную горку. Выбралась оттуда мокрая, зелёная, с листом во рту, и принялась откашливаться, выплёвывая остатки осеннего великолепия. И когда она, наконец, разобралась с этим, когда отдышалась и вытерла лицо, она подняла взгляд. И замерла. Перед ней, через речку из киселя, раскинулась поляна. В глубине зачарованного леса, где деревья будто сотканы из изумрудного шёлка, а цветы переливаются всеми оттенками радуги, раскинулась волшебная поляна. Её поверхность напоминала причудливый ковёр: жёлто-зелёная, с плавными изгибами, она словно звала путника присесть и послушать шёпот трав. Прямо посреди поляны дымилась печка — будто кто-то в глубине чащи затопил её, чтобы испечь волшебные пряники для лесных гостей. Всё вокруг дышало тайной, и даже неподвижные на первый взгляд предметы будто готовились вот-вот ожить и заговорить на древнем языке сказок. Вокруг теснились диковинные фигуры: огромные грибы с бархатными шляпками, затейливые цветы, а ещё — странные объёмные формы, похожие на гигантские сладости; казалось, сам воздух здесь пах ванилью и мёдом. — Вот это да... — прошептала Алёнка, не веря тому, что видит. — Пряничная поляна... Ах... печка... Печка посреди поляны издавала душераздирающий кашель — глухой, надрывный, будто внутри неё билось больное, измученное существо. А вокруг неё суетились маленькие пряники, пытаясь помочь, но не зная как. Они что-то пищали на своём журчащем языке, переговаривались, бегали в ужасе, сталкивались друг с другом и падали в траву. В очередной раз сильно кашлянув, печка выплюнула поднос с подгоревшими пирожками. Те, чёрные, дымящиеся, с печальными обугленными боками, шлёпнулись на землю, и пряники в ужасе разбежались в стороны. — Прямо как в сказке... — прошептала рыжая, поднимаясь и отряхиваясь, но не отводя глаз от увиденного. Будто сейчас она отвернётся — и всё это исчезнет, растает, как утренний туман. Не теряя ни секунды, она побежала в сторону суматохи. Перепрыгнула через ручей из киселя, ловко ступая по камням из мармелада — те пружинили под ногами, пахли клубникой и лимоном. — Эй, не бойтесь, — произнесла рыжая, подбежав к перепуганным пряникам. — Я — Сказочный патруль. Что тут у вас? Печка? Сломалась что ли? Пряники закивали, засуетились, показывая на печь крошечными ручками. Алёнка заглянула внутрь печки — и оттуда повалил густой, чёрный дым, пахнущий горелым тестом и отчаянием. Она закашлялась, вынырнула, вытирая слёзы. — Д-да всё же просто! — произнесла она, оглядевшись. Её взгляд зацепился за стоящие рядом коробки и ящики. Она подняла одну, подставила к печке, встала на неё, оглядывая конструкцию с высоты. — Это как в сказке! Тут труба где-то закрыта. А мы её сейчас откроем. Она забралась на печь, цепляясь за нагретые бока, карабкаясь по ней, как по скале. Пряники внизу ахали, прикрывая глаза лапками. И наконец — нашла. У печи была перекрыта заслонка. Алёнка дёрнула и та поддалась. И из печи, вместо чёрных клубов дыма, повалил белый, чистый пар — пахнущий ванилью, корицей и чем-то ещё, древним, печным, уютным. Печка задышала ровно, глубоко, благодарно. — Вот, вот и порядок, — улыбнулась рыжая, отряхнув руки и спрыгнув с печи на землю. Пряники, воодушевившись, засуетились с новой силой. Они наложили на противень свежее тесто, поставили его в печь, и Алёнка, подскочив, захлопнула дверцу. — О, заработала! — радостно воскликнула она. — Спа-си-бо... — произнесла печка, и голос её был низким, потрескивающим, как огонь в камине, но явно довольным. — Да не за что! — отмахнулась Алёнка, разводя руками, чувствуя, как внутри расплывается тепло от благодарности этих существ. Неожиданно у печи выдвинулся ящичек. Маленький, деревянный, с резными узорами по краям. На дне его лежал золотой браслет — будто кто-то небрежно положил его на край каменной плиты, но при этом с такой любовью, что сомневаться в ценности дара не приходилось. Тонкая лента металла вилась плавными изгибами, местами сплетаясь в миниатюрные завитки; её поверхность не просто блестела — она будто хранила отблески далёкого огня, то разгораясь тёплым янтарным светом, то приглушая сияние до мягкого золотистого шёпота. Края узора были чёткими, словно выточенными искусным мастером, а в некоторых местах металл казался чуть выпуклым, будто под ним билась крошечная, едва уловимая жизнь. — Ой, это что, мне? — удивилась Алёнка, округлив глаза. — Тебе... бери... — ответила печка, и в её голосе послышалась улыбка. Браслет, словно живой, подпрыгнул на месте, поднялся в воздух перед Алёнкой, мягко покачиваясь. Рыжая, не думая больше ни секунды, протянула руку — и браслет сам скользнул на её запястье. — Ой, спасибо... хм, а ничего такой, симпатичный... — произнесла Алёнка, разглядывая его. Золото тепло поблёскивало на её загорелой коже, и она почувствовала, как от браслета по руке разливается странное, щекочущее тепло. — И смотрите, размерчик мой! Неожиданно браслет заискрился. Ярко, ослепительно, будто внутри него зажглось маленькое солнце. Алёнку окутало золотистое сияние, густое, почти осязаемое, и под её ногами, прямо на траве, возник круг с замысловатыми узорами — огненными, извилистыми, похожими на языки пламени, застывшие в идеальном танце. — Ой, мамочки! Что же это происходит!? — заверещала Алёнка, пытаясь отступить, но ноги не слушались. В следующую секунду её окутал огонь. Не обжигающий, не жаркий — тёплый, мягкий, как летнее солнце. Он поднял её в воздух, закружил, и Алёнка, размахивая руками, взлетела над поляной, над печкой, над изумрудными деревьями. — А-а-а-а! — орала она, зажмурившись. — Я не хочу летать! Я хочу на землю! Огонь послушно опустил её вниз. Аккуратно, почти нежно, поставил на траву. И когда Алёнка, дрожа, открыла глаза и посмотрела на себя — то удивилась. На ней был волшебный костюм. Прямо как у девочек. Такой же светящийся, переливающийся, сотканный из магии и света — но огненный. Оранжево-красный, с золотыми вставками, с узорами, похожими на языки пламени, которые двигались, жили, дышали. Короткая туника, облегающие лосины, высокие сапоги с мерцающими пряжками. Причёска изменилась. Её рыжие волосы, вечно растрёпанные и непослушные, теперь были уложены в высокий хвост, перехваченный золотой лентой, и в этом хвосте горели маленькие, едва заметные искорки. На плечах — будто эполеты — лежали язычки пламени, не обжигающие, а ласковые, как у домашнего очага. А около её ног валялся посох — длинный, из красного дерева, с навершием в виде распускающегося бутона, внутри которого пульсировал живой, яркий огонь. — Я что... тоже теперь волшебная? — спросила Алёнка, скорее у себя, чем у пряников, стоявших рядом и благоговейно молчавших. Она ухватилась за свисающую прядку волос, осматривая и её, и себя, будто до сих пор не веря происходящему. — Ну и браслетик! Она шагнула в сторону — и наткнулась на посох. Тот, покачнувшись, упал, и Алёнка, охнув, подхватила его в последний момент. — А это что? Что это за штука? Она покрутила посох в руках — он был тёплым, гладким, приятным на ощупь. Затем, повинуясь какому-то внутреннему порыву, встала в боевую стойку — так, как видела у подруг — и выставила посох вперёд, будто в эпичной атаке. В ту же секунду из посоха хлынули несколько огненных котят. Они были маленькими, размером с ладонь, пушистыми, с хвостами-закорючками и глазками-угольками, горящими ярким, живым светом. Они бросились по поляне врассыпную, прыгая по траве, оставляя за собой крошечные обгоревшие следы, и Алёнка, раскрыв рот, смотрела на это чудо. — Ой, а вы что, мои помощники? — спросила Алёнка, осматривая существ, которые носились по поляне. — Ну как у всех настоящих волшебников! Круто! Существа, определённые ею как помощники, стали цепляться за стоящие коробки, пончики и вафли, поджигая их своим огнём. — Ой, это вы прекратите! — запаниковала рыжая, начав бить посохом по загоревшейся коробке. К счастью, огонь потух быстро — будто и не горел вовсе. — А ну давайте в эту штуковину обратно лезьте! — обратилась она к существам. Но те даже слушать не собирались. Игриво пискнув, они кинулись к стоящему рядом огромному пончику, запрыгнули на него и, раскачав, покатились прямо к реке из киселя. Подпрыгнув на мармеладных камнях, пончик пересёк ручей и покатился дальше, к городу. — Эй, а ну стоять! — закричала Алёнка, бросаясь в погоню. Посох в её руке горел ярко, освещая путь, а огненные котята, весело попискивая, скрывались за поворотом. — Ну погодите у меня! Я вас догоню!

***

На чердаке, в доме у девочек, в это время была своя идилия. Уютная, тёплая, пахнущая свежезаваренным чаем и поджаренным хлебом. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь занавески, ложились на пол золотистыми полосами, и пылинки танцевали в них медленный, сонный вальс. — Коралькиии, принцесски... рыцариии, дракошкиии... — продолжал напевать кактус, раскачиваясь в такт Вариной гитаре. Его голос, тонкий и дребезжащий, сливался с аккордами в странную, но почему-то успокаивающую мелодию. Варя сидела на перилах второго этажа, лениво перебирая струны. Её пальцы двигались почти автоматически, бездумно, и в этом было что-то медитативное. Она не играла — она просто позволяла музыке течь сквозь себя, разгоняя утреннюю сонливость. Маша сидела за столом, что-то просматривая перед ноутбуком. На экране мелькали таблицы, графики, какие-то заметки — она вела учёт их первых дней в роли хранителей, систематизировала информацию, делала выводы. Её пальцы бегали по клавиатуре, время от времени останавливаясь, чтобы занести новую заметку в бесконечный список дел. А Мара сидела перед Снежкой, которая настояла на том, чтобы высушить мокрые волосы девушки. — Ты простудишься, — сказала Снежка тоном, не терпящим возражений, когда Мара попыталась отказаться. — У нас первый рабочий день, а ты с соплями? Нет уж, сиди смирно. И Мара, вздохнув, подчинилась. Уже одетая в свою обычную одежду — чёрные джинсы клёш, обтягивающую рубашку с коротким рукавом, любимую кофту, накинутую на плечи, — она жевала приготовленный на завтрак бутерброд. Хлеб с маслом и сыром, сверху — кружок помидора. Варя приготовила, пока Мара отмокала в ванной. Просто так, без лишних слов. Поставила тарелку на стол и ушла. Снежка включила фен. Поток горячего воздуха ударил в затылок, разгоняя мокрые пряди. Волосы Мары, белые, почти прозрачные в утреннем свете, разлетались в стороны, и Снежка ловко ловила их, проводя расчёской. Гул фена заполнил пространство, заглушая кактус, заглушая гитару, заглушая всё. Мара сидела неподвижно, жуя бутерброд, и думала. Думала о том, что случилось сегодня ночью. О кошмаре. О девочке с прогнившим лицом. О чёрных линиях на руках, которые не смывались, не оттирались, не исчезали. Они не исчезли, — подумала она, украдкой взглянув на свои запястья. Рукава кофты были длинными, скрывали линии почти до середины ладони. Но Мара знала, что они там. Она чувствовала их. — Ничего не случилось. За ночь — ничего. За утро — тоже. Они просто... есть. Лежат на коже, как татуировка. Не болят. Не чешутся. Не мешают. Она откусила ещё кусок бутерброда, прожевала. Сыр был солоноватым, помидор — сочным, хлеб — свежим. Обычный завтрак. Обычное утро. Обычная жизнь. Может, это просто следы? — продолжала она размышлять. — Может, когда я ударилась, что-то внутри сдвинулось, и это просто... проявилось. Как синяк. Как шрам. Может, оно само пройдёт. Через день. Через два. Может, я паникую из-за ерунды. Она почти поверила в это. Почти успокоилась. Внезапно по её телу побежали неприятные мурашки — от затылка к плечам, от плеч к рукам, от рук к кончикам пальцев. Холодные, колючие, заставляющие кожу сжиматься. Мара вздрогнула. Бутерброд выпал из пальцев и шлёпнулся на тарелку. Она посмотрела на свои руки. Линии тускло засветились. Не ярко, не слепяще — едва заметно, будто под кожей зажглись маленькие, слабые лампочки. Свет пульсировал в такт сердцу, и каждый удар отдавался в пальцах неприятным, давящим ощущением. Что-то будет, — подумала Мара, и от этой мысли в груди похолодело. — Что-то случится. Сегодня. Скоро. Я чувствую. Она не знала, откуда это чувство. Не знала, почему оно пришло именно сейчас. Но оно было — тяжёлое, давящее, неумолимое. Как грозовое небо перед бурей. Как тишина перед взрывом. Шум фена прекратился. Снежка, нагнувшись к Маре, заглянула ей в лицо. — Готово, — сказала она, и в голосе её звучала мягкая, тёплая улыбка. Волосы Мары, теперь сухие и пушистые, лежали на плечах серебристым облаком. — Красиво получилось. Теперь не простудишься. Мара подняла голову. Снежка улыбалась — той своей светлой, безмятежной улыбкой, от которой становилось теплее даже в самую холодную погоду. И Мара, вопреки тревоге, вопреки дурным предчувствиям, улыбнулась в ответ. — Спасибо, Снеж, — сказала она. — Ты как всегда... заботишься. — Кто же ещё? — Снежка пожала плечами, убирая фен в ящик стола. — У каждого своя роль. Мара хотела ответить, но не успела. Знакомое пиликанье, тонкое и настойчивое, разорвало утреннюю идиллию. Оно доносилось снизу — оттуда, где висела карта. Маша, сидевшая за столом, первой подскочила с места. — Девочки! — крикнула она, и в её голосе звучало нечто, чего Мара не слышала уже давно. Не паника. Не страх. Предвкушение. — Запись семьдесят пять! Кажется, появилось настоящее дело для хранителей! Снежка и Мара подскочили со своих мест одновременно. Снежка — с радостным, почти детским визгом: «Наконец-то!». Мара — молча, но с таким чувством, будто внутри неё что-то щёлкнуло, встало на место. Хорошо, что появилось дело, — подумала она, спускаясь по лестнице. — Отвлекусь. Перестану думать о линиях. О сне. О девочке. Сделаю что-то полезное. Но сердце всё равно колотилось быстрее обычного. Музыка гитары прервалась вмиг. Варя, до этого полулежавшая на перилах, соскочила с места, небрежно поставив гитару прямо на пол, прислонив к стене. Она рванула вниз, перепрыгивая через ступеньки, и через секунду уже стояла у карты, вглядываясь в неё расширенными глазами. — Кажется!? — нервно переспросила шатенка, окинув карту взглядом. Все зелёные точки, которые ещё минуту назад мирно мерцали, сигнализируя о порядке, в один миг стали красными. Не одна, не две — все. Карта полыхала алым, будто кто-то зажёг на ней сотню маленьких сигнальных огней. — Бежим скорее! — крикнула Варя и, не дожидаясь ответа, бросилась к двери, на ходу хватая Мару за руку. — Варя! — остановила её Снежка, и в её голосе, обычно таком мягком, прозвучали стальные нотки. Шатенка обернулась, замерла на пороге. — А как же Алёнка? — спросила Снежка, стоя на лестнице и сжимая в руках свой ледяной посох. — Мы же команда? Без неё нельзя. Мы всегда вместе. — А... — Варя замялась. Моргнула. Потом улыбнулась — той своей, чуть виноватой, но твёрдой улыбкой. — Ну, хорошо. Маша и Снежка, стоявшие рядом, переглянулись. В их взглядах читалось одно и то же: «Она согласилась. Неожиданно. Приятно». — Тогда вы пока подождите Алёнку, — продолжила Варя, и в её голосе снова зазвучали командирские нотки. — А мы с Марой пошли город спасать. Она снова ухватилась за Мару — на этот раз крепче, настойчивее — и вышла из дома, не дожидаясь возражений. — Девочки! — крикнула Маша, бросаясь к подругам. — Подождите нас! — добавила Снежка, хватая на бегу свой посох, который прислонила к стене. Дверь хлопнула. Идиллия закончилась. Начались будни хранителей. Варя бежала вперёд, не оглядываясь, и Мара бежала следом, чувствуя, как пальцы шатенки сжимают её запястье — чуть выше того места, где под рукавом прятались чёрные линии. Хватка была крепкой, уверенной, не терпящей возражений. Варя не спрашивала, хочет ли Мара бежать. Она просто знала, что они бегут вместе. И Мара вдруг подумала: Она не брезгует. Она не отстраняется. Она не смотрит на мои руки с ужасом или отвращением. Линии, которые Мара так старательно прятала, которые мыла, тёрла, пыталась сделать невидимыми, — Варя, кажется, даже не замечала их. Или замечала, но не придавала значения. Для неё эти линии не были чем-то отвратительным, пугающим, чужим. Они были просто частью Мары. Как её белые волосы. Как её чёрные глаза. Как её тихий, иногда язвительный голос. Она принимает их, — поняла Мара. — Принимает меня. Такую, какая я есть. Со всеми этими... странностями. И от этого осознания в груди стало тепло. Тревога, которая сжимала сердце с самого утра, чуть-чуть отпустила. Не исчезла — но отступила, давая место чему-то другому. Чему-то светлому, почти забытому. Может, они не отвернутся, — подумала Мара, глядя на бегущую впереди Варю, на её развевающиеся каштановые волосы. — Может, я зря боялась. Может, им всё равно. Может, они просто... любят меня. Такую. Она не знала, так ли это на самом деле. Но в этот момент, под стук собственного сердца и топот ног по мостовой, ей хотелось в это верить.

***

В центре Мышкина, у старого фонтана вокруг кота-оркестра столпилась толпа туристов. Из его самодельного инструмента — причудливой конструкции из барабанов, флейт, труб и ещё десятка предметов, для которых даже названия не существовало, — лилась музыка. Но окружающим кота людям она явно не очень нравилась. Мелодия была странной, диссонирующей, с резкими переходами и неожиданными паузами. Большинство туристов, поморщившись, расходились, зажимая уши руками и переглядываясь с недоумением. Кто-то даже достал беруши. Но Кот, кажется, не замечал этого. Он играл с закрытыми глазами, раскачиваясь в такт собственной музыке, и на его усатой морде блуждала блаженная улыбка. Он делал свою работу — работу уличного музыканта, свободного художника, творца. И ему было всё равно, нравится это кому-то или нет. Неожиданно у его ног проскочило нечто. Будто живой огонь — маленький, яркий, пульсирующий. Он метнулся к лавочке у кустов, коснулся деревянной ножки — и та вмиг загорелась, охваченная пламенем. Кот, поглощённый музыкой, даже не заметил. А потом огоньков стало больше. Ещё несколько таких же живых искр бросились врассыпную по площади. Один из них, самый шустрый, подскочил к туристу в светлых льняных штанах, лизнул ткань — и штаны вспыхнули. Турист, осознав происходящее не сразу, а только когда почувствовал жар, издал душераздирающий вопль и заметался по площади, хлопая себя по бёдрам. — Пожар! Горим! Спасайтесь! — заорал он, и толпа, до этого просто недоумевавшая, пришла в движение. Люди шарахались в стороны, роняли сумки, мороженое, фотоаппараты. Кто-то пытался потушить огонь подручными средствами, кто-то просто бежал. На площади началась паника. И в этот момент на помощь прибежали девочки. Они уже успели применить силы к своим костюмам — Варя в своём струящемся наряде цвета вихря, Маша в зелёном комбинезоне, Снежка в белой шубке с ледяной короной, Мара в чёрном, с маской на лице и тенью, развернувшейся за спиной крыльями. Они замерли на краю площади, окидывая взглядом этот хаос, и ужаснулись. — Девчонки! Смотрите... — указала Варя на происходящее. — Это ещё кто? — удивилась Маша, наблюдая, как один из живых огоньков бросился на кучу воздушных шариков, которые продавец держал в руке. Шарики лопнули с оглушительным треском, и продавец с криком отпрянул. — Вот она! — крикнула Варя, указывая на один из огоньков, который, словно почувствовав опасность, метнулся в сторону и покатился прочь с площади. Девочки ринулись в погоню. Огонёк был быстрым, юрким, он вилял между фонарными столбами, перепрыгивал через бордюры, скользил по перилам. И явно не собирался сдавать оборотов. Они пробежали уже целый квартал, когда вдалеке услышали топот и неразборчивые крики. — А-а-а-а! — доносилось откуда-то слева. Вот ещё один поворот — и компания девочек, вылетевшая из-за угла на полной скорости, врезалась в нечто большое, летевшее прямо на них. Нечто оказалось рыжим. Очень рыжим. И очень знакомым. Упав в рассыпную прямо у подножия старой городской статуи девочки с жалобными стонами стали потирать ушибленные при столкновении лбы. Кто-то охал, кто-то ахал, кто-то просто лежал и смотрел в небо, пытаясь вспомнить, как дышать. — Алёнка, это ты? — спросила Снежка, первой придя в себя и садясь на мостовой. Она потёрла ушибленный лоб и уставилась на рыжую широко раскрытыми глазами. — Ого... что это с тобой? — удивилась Маша, приподнимаясь на локтях. И её реакцию вполне можно было понять. Алёнка лежала прямо на ней — растрёпанная, запыхавшаяся, но сияющая, как начищенный самовар. На ней был магический костюм — яркий, оранжево-красный, переливающийся золотыми нитями, с узорами, похожими на языки пламени. Её волосы, собранные в высокий хвост, горели на солнце, будто сами были сделаны из огня. В руках она сжимала посох — длинный, тёмный, с навершием в виде распускающегося бутона, из которого вырывались маленькие, игривые искорки. И прямо сейчас, из этого посоха, пока Алёнка пыталась встать, вылетели ещё несколько огоньков. Они весело запрыгали по мостовой, обжигая брусчатку и заставляя прохожих в очередной раз шарахаться в стороны. Мара, сидевшая чуть поодаль, кажется, потеряла дар речи. Она смотрела на Алёнку, на её костюм, на её посох, на огоньков, и в голове у неё щёлкало, складывалось, вставало на место. Вот оно, — подумала она. — Вот откуда было это предчувствие. Не от линий. Не от кошмара. От неё. От того, что сегодня что-то изменится. И изменится навсегда. — Ой, девчонки, привет, — отозвалась Алёнка, поднимаясь и отряхиваясь. Она всё ещё сияла, всё ещё улыбалась, и в её голосе звучала такая чистая, незамутнённая радость, что трудно было на неё сердиться. — Я теперь, как и вы, волшебница! Это всё из-за этого браслетика, мне его печка подарила. — А... ладно-ладно, потом расскажешь, — перебила её Варя, нервно оглядываясь по сторонам. На площади, откуда они прибежали, всё ещё слышались крики и звон разбитого стекла. — Сначала нужно с этими разобраться. — Она указала на огоньки, которые продолжали бегать вокруг, поджигая всё, к чему прикасались. — Девочки, а... это мои, — отозвалась рыжая, прижав посох к груди, будто защищая его от нападок. — Твои? — удивились Мара с Машей одновременно. — Ой, какие они миленькие, — произнесла Снежка, наклоняясь к одному из огоньков и протягивая руку. Огонёк, маленький, пушистый, с угольками-глазками, доверчиво подпрыгнул к её ладони. Снежка погладила его — и тут же отдёрнула руку, зашипев от ожога. — Ой, горячие! — Алёнка, так это ты сама их и делаешь? — не веря своим ушам, переспросила Варя. Она встала, уперев руки в бока, и посмотрела на рыжую взглядом, в котором смешались гнев и отчаяние. — А ну давай их всех обратно! — Обратно!? А... а я не умею... — растерянно ответила Алёнка, переводя взгляд с посоха на огоньков и обратно. — Не умею!? — Варя повысила голос. — Магия — это тебе не пёрышки поджигать! Этому учиться надо! — Ну, я научусь! — Алёнка топнула ногой, и в её глазах загорелись упрямые искорки. — Я так долго была обычной! Стоявшие в стороне девочки переглянулись. Маша поджала губы. Снежка прижала руки к груди. Мара молча наблюдала, чувствуя, как внутри нарастает тревога. А Алёнка с Варей явно не собирались уступать друг другу. Они стояли друг напротив друга, как два бойца перед схваткой, и посох в руках Алёнки уже трепетал от напряжения, когда обе стороны перетягивали его как канат на турнире. — Отдай! — завизжала Алёнка, природа в свою сторону больше силы. Варя, не ожидавшая такой резкой смены равновесия, соскользнула пальцами с ручки посоха. Девочки, потеряв опору, рухнули на землю — Варя на спину, Алёнка на неё сверху. Посох, освобождённый от захвата, взмыл вверх, закружился, и из него градом посыпались новые огоньки — десятки, сотни, целый рой живого, пульсирующего пламени. Они нависли над Варей угрожающей волной, искрясь и потрескивая. В их маленьких угольках-глазах читалось что-то древнее, хищное — они видели в шатенке врага, и были готовы атаковать. — Осторожней! — крикнула Алёнка, вскакивая. Она взглянула на свой посох, парящий в воздухе. В голове закипали мысли, роились, сталкивались. И казалось, единственное правильное решение крылось где-то там — в глубине памяти, в ночном сне, где корона горела на её голове, а голоса шептали: «Огонь... опять огонь...» — Астаставидиус-та-та! — выкрикнула Алёнка. И огоньки, словно в пылесос, стало затягивать обратно в посох. Волна за волной, они исчезали в навершии, втягивались, как вода в воронку. Постепенно рой уменьшался, редел, пока и вовсе не пропал. — Варечка, ты в порядке? — Алёнка подбежала к отряхивающейся шатенке, которая опиралась на плечо Мары. — Прости меня, я не хотела! Честное слово! Я просто... оно само... Варя посмотрела на неё. В её глазах ещё кипела злость, но она медленно остывала, уступая место усталости и чему-то похожему на понимание. — Да ладно, — наконец произнесла она. — Я в порядке. Но как ты это сделала? — Я не знаю... — Алёнка растерянно пожала плечами, потом улыбнулась. — Просто вспомнила заклинание из моего сна. — Запись семьдесят шесть, — произнесла Маша, поднося телефон к губам. В её голосе звучало удивление пополам с профессиональным интересом. — Алёнка научилась управлять огнём. — Правда? Получилось! — обрадовалась Алёнка и, не удержавшись, бросилась обнимать всех четырёх девочек сразу. Она обхватила их и прижала к себе. — Смотрите, огонь! — послышался взволнованный женский голос где-то неподалёку. А следом и вся толпа — та, что ещё оставалась на площади и наблюдала за происходящим с безопасного расстояния, — подхватила свои вещи, сумки, детей и бросилась бежать с визгами и криками. — Это всё, конечно, хорошо, — наконец произнесла Мара, отстраняясь от всеобщих объятий и указывая на удаляющуюся толпу. — Но город надо спасать. — Да, — добавила Снежка, прижимая к груди свой ледяной посох. — и праздник в честь дня города. Девочки переглянулись. Варя тяжело вздохнула. Маша что-то быстро застучала по планшету. Мара скрестила руки на груди, чувствуя, как чёрные линии под рукавами пульсируют в такт сердцу. А Алёнка вдруг улыбнулась. Широко, ярко, как солнце, которое выглянуло из-за туч. — Есть идея... — сказала она, поднимая свой посох.

***

План был на удивление прост: поймать огоньки в посох, используя новое знание Алёнки. Никаких сложных схем, никаких многоходовых комбинаций — только чёткое распределение ролей и слаженная работа команды. И получалось это на удивление легко, когда девочки работали вместе. Маша, чья зелёная магия отвечала за природу и живые силы, помогала своими силами. Она раздвигала кусты, в которых прятались огоньки, поднимала листву, разводила в стороны ветки, не давая маленьким поджигателям укрыться в зелёных зарослях. Кусты шелестели, подчиняясь её воле, и огоньки, лишённые укрытия, выскакивали наружу, растерянно сверкая в утреннем свете. Снежка создавала своим льдом временные клетки — прозрачные, мерцающие, холодные. Они накрывали огоньков с такой точностью, будто Снежка делала это всю жизнь. Ледяные купола не давали пламени распространяться, остужали буйный нрав огоньков, и те смиренно ждали своей очереди. Из этих клеток Алёнка потом спокойно возвращала их обратно. Доставала посохом, как сачком, как пылесосом, как чем-то древним и всемогущим, и огоньки втягивались в навершие, исчезая с тихим, почти благодарным шипением. Рыжая работала сосредоточенно, без привычной суеты, и это было так необычно, что Варя даже пару раз обернулась, чтобы убедиться, что это действительно Алёнка. А Варя с Марой, кажется, даже слегка заигрались. Мара, превратившись в тень, стала неуловимой. Она скользила по земле, по стенам, по веткам деревьев, исчезала в трещинах асфальта и появлялась в самых неожиданных местах. Её чёрная, размытая фигура мгновенно находила беглецов — тех, кто пытался удрать подальше от основной группы. Она подавала сигнал — короткий, тёмный импульс, который видели только свои, — и Варя уже знала, куда направлять следующий вихрь. Воздушные потоки, подвластные шатенке, мягко подхватывали кучки огоньков и направляли их прямо к Алёнке, словно по невидимому конвейеру. Огоньки кружились в воронках, теряя ориентацию, и не могли сопротивляться. — Ещё один! — кричала Маша, раздвигая особенно густой куст сирени. — Ловлю! — отвечала Снежка, накрывая выскочившего огонька ледяным куполом. — Принимай, Алёнка! — командовала Варя, и поток воздуха толкал очередную партию в сторону рыжей. — Есть! — Аленка взмахивала посохом, и огоньки исчезали. Слаженно. Быстро. Почти весело. И вот когда последний огонёк — самый маленький, самый шустрый, пытавшийся удрать в сточную трубу — был пойман и возвращён в посох, Алёнка выпрямилась, откинула упавшую на лицо рыжую прядь, и торжественно воскликнула: — Ну вот и всё!

***

Наступил вечер. Спокойный и на удивление лёгкий. Солнце, уставшее за день, медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в нежные персиковые и розовые тона. Уличные фонари уже зажглись, и город жил предпраздничным ожиданием. Центр площади был полностью перекрыт. Туристы, которых ещё утром разогнали паникой и огнём, теперь вернулись — ещё более многочисленные, ещё более восторженные. Они вновь окружили Кота, который играл новую, совершенно иную музыку — мелодичную, плавную, завораживающую. Люди оживлённо хлопали в ладоши, кто-то пританцовывал, дети сидели на плечах у родителей и тянули руки. Кот закончил свою песню под оглушительные аплодисменты. Усы его довольно топорщились, в глазах светилось самодовольство, но уже не то, колючее, которое было раньше, а мягкое, почти счастливое. — А что, — произнёс он, откладывая инструмент и поправляя шляпу. — Музыкантом быть, пожалуй, неплохо. Народу нравится. Он окинул взглядом аплодирующую толпу и, кажется, впервые за долгое время почувствовал себя на своём месте. Со стороны сцены послышался треск микрофона — короткий, резкий, заставивший ближайших зрителей вздрогнуть. А следом — бодрый, уверенный мужской голос, разнёсшийся по всей площади. — Дорогие Мышкинцы! — начал мэр, высокий седовласый мужчина в строгом костюме, но с тёплой, почти отеческой улыбкой. — Все мы стараемся, чтобы Мышкин был ближе к сказке. — Браво-о-о! — послышалось снизу, из первых рядов. Кто-то свистнул, кто-то захлопал. — Правильно говорит! — подхватили в толпе. — И надо сказать, — продолжил мэр, выдерживая паузу, — нам это удаётся! С днём города, Мышкин! Ура! — Ура-а-а! — подхватила толпа, и голоса их слились в единый, мощный гимн любви к этому удивительному, сказочному месту. В то время как мэр произносил свою пламенную речь, девочки спрятались за сценой. Никто не должен был видеть, как именно создаётся чудо — пусть люди думают, что это просто часть праздничной программы. Алёнка, сияя от переполнявшей её радости, использовала свою новую магию искр. Она взмахнула посохом, и из навершия вырвались маленькие, золотистые огоньки — не те, буйные и непослушные, а другие, послушные, тёплые. Они подлетели к бумажным фонарикам, которые Маша заботливо развесила на ветвях старого дуба, и зажгли их один за другим. Варя, не мешкая, подхватила зажжённые фонарики своим вихрем. Лёгкий, тёплый ветер мягко сорвал их с веток и понёс вверх. Фонарики поднимались медленно, неспешно, будто танцуя в вечернем небе. Тысячи маленьких огоньков, золотистых, оранжевых, нежно-розовых, плыли ввысь, превращаясь в мерцающую реку, текущую к звёздам. Их свет отражался в глазах людей, стоявших на площади, заставляя детей тянуть руки вверх, а взрослых — улыбаться чему-то сокровенному, забытому. Огоньки поднимались всё выше и выше, и казалось, что само небо зажглось ответными огнями. Они кружились в медленном, плавном вальсе, складываясь в причудливые узоры — цветы, звёзды, улыбающиеся мордочки зверей. А потом распадались и продолжали свой путь, растворяясь в сумерках, унося с собой людские желания и надежды. — В добрый путь, — произнесла Алёнка, глядя на фонарики. Её голос был тихим, почти благоговейным, а в глазах отражался тёплый, золотистый свет. — С днём города! — снова провозгласил мэр, указывая рукой на заполнившееся сияющими огнями небо. Площадь взорвалась аплодисментами. Люди кричали «Браво!», свистели, обнимались. Дети визжали от восторга. Кто-то плакал — от красоты, от счастья, от того, что в этом мире всё ещё есть место для чудес. — Молодец! — Мэр молодец! Девочки, стоявшие в стороне и наблюдавшие за своим творением из тени, резко дёрнулись в сторону голоса. Мэр, закончив речь, спустился со сцены и теперь стоял в нескольких шагах от них, улыбаясь и поправляя галстук. Все девочки сжались. Вот, сейчас точно будут ругать. Варя невольно сделала шаг назад, прикрывая собой Алёнку. Маша спрятала телефон за спину. Снежка опустила глаза. Мара замерла, стараясь выглядеть как можно незаметнее, хотя её тень — предательница — за её спиной уже начала нервно подрагивать. — Патруль, — мэр шагнул ближе, и его голос стал мягче, почти домашним. — Фонарики — ваша идея? Наступила звенящая тишина. Мэр выдержал паузу. Потом улыбнулся — широко, искренне, по-отечески. — От имени города и всех его жителей объявляю вам... благодарность. Слова эти упали в тишину, как камушки в спокойную воду — пошли круги, зашевелили что-то в воздухе. Девочки переглянулись. Варя моргнула, не веря своим ушам. Маша открыла рот, чтобы что-то сказать, но передумала. Снежка прижала руки к груди, и в её глазах заблестели слёзы — на этот раз от радости. У девочек в душе потеплело. Не жарко, не обжигающе — именно потеплело, как от хорошего, доброго слова, сказанного вовремя. Они заулыбались, расслабились, и даже Варя перестала прятать Алёнку за своей спиной. Топот маленьких ножек по траве — частый, торопливый, почти барабанная дробь — разнёсся по площади. Девочки обернулись и увидели пряничных человечков. Они бежали целой ватагой, подпрыгивая на кочках, держа над головами огромный поднос. На подносе красовался пряник — не простой, а в виде оленёнка с ветвистыми рогами, покрытый глазурью, посыпанный золотистой крошкой и разноцветными сахарными звёздами. Алёнка, не думая ни секунды, наклонилась, ловко отломила у оленёнка ухо и отправила его в рот. Глаза её зажмурились от удовольствия. — М-м-м, вкуснотища! — промычала она с набитым ртом. — Тёплый ещё! Только из печки! Маша, достав телефон, нажала запись и с видом заправского репортёра произнесла: — Город спасён. Праздник состоялся. Алёнка обрела магию огня. Мы — молодцы. Варя прыснула со смеху. Снежка улыбнулась и, несмотря на все свои попытки сохранить серьёзность, тоже потянулась к прянику. Алёнка уже отламывала второй кусок. Только Мара не двинулась с места. Она стояла чуть поодаль, опершись спиной о шершавый ствол старого дуба. Волосы её, белые, почти прозрачные в сумерках, слегка колыхал тёплый вечерний ветер. Тень у её ног свернулась клубочком и тихо посапывала — умаялась за день. Мара смотрела на фонарики. Они всё ещё плыли в небе — высоко, далеко, почти растворившись в темноте, но всё ещё видимые. Сотни маленьких огоньков, будто звёзды, спустившиеся с небес, чтобы попрощаться с землёй перед тем, как подняться обратно. В их свете было что-то древнее, успокаивающее. Что-то, что говорило: «Всё будет хорошо. Не бойся. Ты не одна». Мара перевела взгляд на подруг. Они смеялись, обнимались, пробовали пряник. Алёнка что-то громко рассказывала, жестикулируя посохом, и из его навершия то и дело вылетали маленькие, безобидные искорки. Снежка ловила их ладонями, и те гасли с тихим, едва слышным звоном. Варя, притворяясь строгой, отчитывала рыжую, но сама не могла сдержать улыбки. Маша что-то быстро печатала в телефоне, но время от времени поднимала голову и смотрела на фонарики — и в её глазах отражалось что-то светлое, почти детское. Чёрные линии на руках Мары, под рукавами футболки, не болели. Не пульсировали. Они просто были — как напоминание, как шрам, как часть её истории. Может, — подумала Мара, — они никогда не исчезнут. Может, я буду жить с ними всегда. Как с памятью о том, кем я была. Как с обещанием того, кем я могу стать. Она улыбнулась — той тихой, спокойной улыбкой, которая редко появлялась на её лице. Но знаешь что? — обратилась она мысленно к тени. — Я не боюсь. Не так, как боялась утром. Тень приподняла голову, сонно моргнула и снова уткнулась носом в землю. Ты стала смелее, — сонно пробормотала она. — Или глупее. — Может быть, — прошептала Мара. — Но точно — счастливее.