Под кожей прошлого

Дверь в номер подалась не сразу. Когда она с треском распахнулась, Намджуна охватил запах металла, дешёвого виски и ледяного, безжизненного отчаяния. — Джин! В белой, почти клинической ванне, полной розоватой от крови воды, лежало его всё. Его омега. Синий атлас, теперь тёмный и тяжёлый, прилип к телу как вторая кожа. Глаза были открыты, смотрели в потолок, но не видели его. На коже груди и живота, там, где просвечивала мокрая ткань, зияли ровные, методичные полосы — тихий бунт внутренней боли против себя же. В этот миг в Намджуне умерло всё: ярость, страх, усталость. Остался только холодный, кристальный инстинкт. Спасти. Он выдернул пробку, и вода с жалобным звуком устремилась в слив. Он не думал о том, что его дорогой костюм промокает насквозь. Он завернул руки в полотенце и, с тихой, сосредоточенной силой, вытащил Джина из ледяной чаши. Тело было обмякшим, пугающе лёгким. — Всё кончено, детка. Я здесь. Я нашёл тебя. Он бормотал это, сдирая с него холодные, окровавленные лохмотья, счищая с его кожи следы прошлой ночи грубым, неласковым полотенцем. Джин не сопротивлялся. Он позволил себя обтереть, закутать в колючее гостиничное одеяло. Его дрожь была такой сильной, что казалось, кости вот-вот разлетятся. Намджун сел на край кровати, прижал свёрток к своей груди, закутал покрепче. И начал дышать. Глубоко и ровно. Он выпускал не просто феромоны альфы. Он выпускал запах дома. Тот самый, что Джин однажды назвал «пасмурно-морозной свежестью с цитрусами». А в его основе — плюмерия. Тёплый, густой, сладковато-пряный аромат их первой совместной постели, их общего будущего, обещанного, но не сдержанного вовремя. И случилось чудо. Не сразу. Сначала дрожь стала реже, глубже. Потом лёд в теле Джина начал таять, сменяясь вялой, беспомощной слабостью. Он бессознательно, как раненый зверёк, потянулся носом к источнику тепла и знакомого запаха — к шее Намджун, к той самой точке под челюстью, где аромат бил ключом. Он уткнулся туда лицом, и из его груди вырвался тихий, надтреснутый стон, полный такой тоски, что у Намджуна сжалось горло. — Он… он назвал… — Знаю. — Голос Намджуна был твёрд, как сталь, но ладонь, гладившая мокрые волосы, — нежна, как пух. — Я ударил его. И я сделаю это снова, если нужно. Он мёртв для нас. Для меня существуешь только ты. И тогда плотина прорвалась. Не связный рассказ, а рваные, окровавленные клочки памяти, вынесенные на поверхность алкоголем и шоком. Обрывки фраз, вспышки образов: «не хотел…дядя…долги…боль…комната с зеркалом… пахло чужим парфюмом… я считал трещины на потолке, пока… Джуни, я отмывался, но запах оставался под кожей…». Облако воспоминаний, каждое — как удар тупым ножом. Намджун слушал, не перебивая, впитывая в себя всю эту горечь, чтобы вычерпать её до дна. Когда голос Джина окончательно охрип и замолк, Намджун прижал губы к его виску. — Мне плевать, — прошептал он так тихо и так страстно, что слова обрели вес клятвы. — Мне плевать на это прошлое. Оно было. Оно сделало тебя сильнее, чем любой из нас. Ты выжил. А я… я просто безумно люблю тебя. Люблю того человека, который ты есть несмотря ни на что. И я никуда не уйду. Никогда. Джин всхлипнул — один раз, глубоко и по-детски беззащитно. И всё: напряжение последних суток, боль, страх и эта новая, невероятная тяжесть — безусловное принятие — накрыли его с головой. Он обмяк, дыхание стало ровным и глубоким, пальцы всё ещё судорожно вцепились в рубашку Намджуна. Джин заснул быстро. Большое спасибо за помощь огромному количеству спиртных напитков, пролитых слез, бессонной ночи и банальной усталости. Было непривычно видеть омегу свернувшимся котенком под боком своего хозяина, тихо сопя и опаляя горячим дыханием кожу альфы. Обычно Джин раскидывал руки и ноги по всей кровати и Намджуну, миллион раз за ночь менял положение, дрался и что греха таить — «негромко похрапывал». Да, омега называл свое «ночное пение» именно так. Джин всегда удивлял его. Он не был похож ни на одного омегу, которых Намджуну доводилось встречать (а их было не мало). Взять даже то, как омега ухаживал за собой: куча различных баночек, тюбиков, одних кремов только сколько было! Крем для лица, для тела, рук, стоп, пяток, пальцев ног (зачем ногам столько кремов?), для верхнего века, нижнего века, кругов под глазами, да даже отдельная, бежево-серебристая баночка для зон за ушами, кончика носа, «вредным» участкам под крыльями носа, подбородку и локтей! И каждый из этих кремов делился на ночные и дневные! Если Джин заметит на себе маленький, даже почти незаметный, волосок — он обязательно вырвет его пинцетом, после будет долго и упорно искать еще «непрошенных гостей». Душ перед работой, после и перед сном. Он всегда выглядит идеально, одет с иголочки, от него всегда приятно пахнет пасмурно-морозной свежестью вперемешку со сладкими духами. Движения нежны и изящны. Все видят его таким приторно идеальным, и Намджун видел таким, пока не услышал его смех, настоящий, ни это наигранное «ха-ха», которое он дарил приставучим посетителям, а настоящий похожий на звук будто ты в тысячный раз проводишь мокрой тряпкой по идеально чистому стеклу. И он не режет слух, а наоборот заставляет широко улыбаться и смеяться. По большей части именно его смех и улыбка, а не, порой дедовские и не всегда понятные, шутки заставляют тебя содрогаться в приступах истерического смеха. Он обожает есть и готовить, особенно готовить для Намджуна. Все приготовленные им блюда выглядят, как произведения искусства, а на вкус еще лучше. Его любимая фраза: «Во вкусной еде нет калорий» последний год стала коронной для ресторана альфы. То, насколько этот омега горяч и сексуален, Намджун подозревал еще с самого начала их знакомства, но он даже не представлял, что ему снесет крышу от одного только «Малыш, я хочу тебя прямо сейчас». Услышав эти слова впервые из трубки телефона, альфа сорвался с работы и провел наверно (точно) самую страстную и громкую течку омеги в жизни. Джин опустошил его в первые пару часов, и по правде признаться Намджун думал, что умрет от нехватки спермы в эти три дня, но омега делал все искусно. Он буквально учил альфу, как нужно доставлять удовольствие и тот был в восторге. Намджун был готов женится на нем спустя пару месяцев с начала отношений, но брат уговорил его подождать. И зря, альфа не изменил своего решения даже спустя год, даже после рассказанной ему истории. Он любил, любит и будет любить Сокджина всегда. Уголки губ альфы приподнялись, создавая милые ямочки. Он посмотрел на, все еще свернувшегося под боком, омегу. Намджун и представить не мог, как Джин, его Джин, каждый день вставая перед зеркалом ненавидел себя, свое прошлое. Альфа не верил, что каждый день омега, его омега, грыз себя изнутри. Что идя по улицам постоянно оглядывался по сторонам, боясь, что его узнают и снова бросят. Его детка пережил столько боли и разочарования, что Намджун не мог себе вообразить. Но он точно знал, что его омега самый сильный. И что альфа сделает все, лишь бы он больше никогда не возвращался к этим воспоминаниям. По щеке Намджуна снова скатилась одинокая слеза, которую он сразу же стёр. — Джуни, — тихий, надрывистый голос раздался с боку, — Прошу не уходи, не бросай меня. Рука омеги сжала кожу Намджуна, впиваясь острыми ногтями. — Тише, — прошептал альфа, перекатываясь на бок и крепче прижимая к себе своего омегу, — Я рядом, — поглаживает по мокрым волосам, — И никогда тебя не оставлю. За окном номера рассвет рассеивал последние тучи ночного шторма. Первый луч солнца, бледный и робкий, упал на сплетённые фигуры на кровати. Битва была проиграна. Война — только начиналась. Но теперь они сражались в ней вместе.