Под кожей прошлого

Обвал

***

Дом Намджуна пах дорогой едой, полированной древесиной и семейным уютом — тем самым, которого у Джина никогда не было. Он шёл за альфой, чувствуя, как его идеальный каблук поскрипывает на паркете, словно протестуя против этой лжи. Он улыбался, кивал, его губы шептали заранее отрепетированные приветствия, но всё это происходило будто в плохо синхронизированном фильме, где он был зрителем. И тогда он увидел. В проёме двери на кухню, с бокалом вина в руке, стоял он. Ким Джун Хи. Время замедлилось, звуки приглушились. Джин помнил каждого. Помнил запах дорогого парфюма этого человека, смешанный с влажным ароматом денег и власти. Помнил холодок его часов, впивавшихся в запястье Джина. Помнил безразличный, оценивающий взгляд, скользивший по его телу, как по товару на полке. Теперь Джин понял, почему Намджун с первого взгляда показался ему пугающе знакомым. Черты, унаследованные от одного отца, — милые ямочки, драконий разрез глаз. Но у Намджуна в них жил свет. В глазах его брата — только отполированное льдом стекло. Их взгляды встретились. В глазах Джун Хи мелькнуло не мгновенное узнавание, а медленное, торжествующее вспоминание. Он не просто узнал. Он опознал. И Джин понял — надеяться не на что. — Серьёзно, Джун? — Голос альфы разрезал уютную атмосферу, как лезвие. Он сделал театральную паузу, наслаждаясь вниманием. — Ты настолько отчаялся, что привёл на годовщину родителей шлюху? Слово не ударило. Оно взорвалось. Звуковая волна выжгла всё внутри. Гул в ушах заглушил возмущённый вскрик Намджуна, окрик отца. Мир сузился до туннеля, в конце которого стояло лицо его альфы. Джин поднял на него глаза, ища спасения, защиты, хоть что-то… А увидел… Смятение. Шок. И под этим слоем — первую, дикую, животную вспышку сомнения. Всего на долю секунды. Но Джин знал этот взгляд. Он прожил с ним девять лет. Это был взгляд клиента, который вдруг понял, с кем имеет дело. Взгляд, стирающий человека, оставляющий только функцию. Это было смертью. Джин не побежал. Он отпрянул, тело среагировало раньше сознания. Он не слышал криков своего имени. Единственным звуком был набат собственного сердца и рёв нарастающего за окном шторма. Он вырвался на улицу, и дождь, уже не морось, а сплошная ледяная стена, обрушился на него, моментально промочив насквозь синий атлас, превратив его в тяжелый, холодный груз. Гром гремел, будто смеясь над его жалкой попыткой сбежать. Он бежал, не видя дороги, ведомый одним инстинктом — спрятаться. Ярость Альфы

***

В гостиной воцарилась гробовая тишина, которую разорвал лишь ледяной голос Намджуна: — Выйди. Сейчас. Он говорил не с Джином. Он говорил с братом. Но Джина уже не было. Была лишь хлопнувшая дверь и вой шторма снаружи. — Что ты наговорил? — Намджун повернулся к Джун Хи. В его глазах, всегда таких сдержанных, бушевал ураган. Запах альфы, обычно теплый и древесный, стал резким, едким, как дым после удара молнии. — Правду, — флегматично отпил вина Джун Хи. — Твой «идеальный» омега семь лет работал в самом дорогом борделе Сеула под именем «Отдушина». У него была специальность. Дорогая. Я был его постоянным клиентом года два. Узнал сразу. Таких не спутаешь. Каждое слово было ударом ножа. Но не в Намджуна. В того призрачного Джина, который стоял здесь минуту назад, полный надежды. И Намджун понял. Понял весь ужас произошедшего. Движение было стремительным и неудержимым. Собранный, контролирующий себя Ким Намджун исчез. Остался только альфа, чью пару осквернили. Кулак со всей силой врезался в высокомерную челюсть брата. Хруст, стон, звон разбившегося бокала. — Ты назвал его шлюхой? — голос Намджуна был низким, звериным рыком. Он навис над братом, которого держал за шиворот. — Ты, который платил за его улыбки, за его боль, ты смеешь… Его имя — Сокджин. Запомни. И если ты когда-нибудь посмотришь в его сторону, я сотру тебя с лица земли. Он отшвырнул брата, даже не оглянувшись на шокированные лица родителей. Его мир сузился до одной цели: найти его. Бегство омеги.

***

Джин не бежал. Его нёс ветер. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, которые были горячее любой воды. Он не чувствовал холода. Он чувствовал только жгучую стыдливость на коже, будто на него по-прежнему смотрят те глаза — отца, папы, слуг… Намджуна. Шлюха. Шлюха. Шлюха. Слово отбивалось в такт стуку сердца. Он влетел в первое же освещённое здание — дешёвую гостиницу у вокзала. Девушка на ресепшене что-то сказала, он молча сунул деньги, взял ключ. Руки дрожали так, что он едва попал в замочную скважину. Номер. Камерный. Чужой. Без запаха. Идеально. Тишина здесь была хуже крика. В ней зазвучали голоса: насмешливый брата, сдержанный вопрос отца, тихий вздох папы. И молчание Намджуна. Это молчание было самым страшным. Механически, будто запрограммированный, он достал из маленького потайного кармашка своей сумки — той, что всегда с ним — новое, стерильное лезвие. Оно всегда было его логическим завершением. Если душа истекает кровью, тело должно истекать ею тоже. Должна быть симметрия в страдании. Он не раздевался. Синий атлас, теперь грязный и мокрый, прилип к коже. Он провёл лезвием по рёбрам, туда, где под тонкой кожей билось предательское сердце, заведшее его в этот тупик. Резкая, чистая боль. Вторая полоса. Третья. На груди, как шрам от когтей прошлого. На плоском, тщательно выбритом и ухоженном животе — месте, которое когда-то считал своим позором. Крови было не так много. Но это было не главное. Главное — контроль. Он мог контролировать эту боль. Он её создал. В отличие от той, что разорвала его изнутри. Потом была ванна. Ледяная вода из-под крана. Он погрузился в неё в одежде, и тяжёлый мокрый шёлк приковал его ко дну. Холод вытеснял чувства. Дрожь заменяла мысли. Он достал миниатюрную фляжку с виски из мини-бара. Глоток. Второй. Огонь в горле был лучше, чем лед в груди. Поиски.

***

Мир Намджуна сузился до точки — найти его. Всё остальное перестало существовать. Родительский дом с его шокированной тишиной, брат с окровавленной губой — всё это осталось за порогом, как декорация из другого спектакля. Единственной реальностью был рев мотора, стёкла, заливаемые потоками воды, и колотящееся в такт сердце, отстукивающее: Где ты? Где ты? Где ты? Он носился по ночному Пусану, превратившемуся в чёрно-серебристый лабиринт. Его инстинкты, всегда такие острые, сейчас были глухи. Он не чувствовал Джина в городе. Только пустоту. Ту самую, что поселилась в его груди после того, как захлопнулась дверь. Он проверял все места, где мог спрятаться испуганный омега: их тихий парк с скамейкой у фонаря (пусто), задний вход ресторана, где Джин часто курил (только мокрый асфальт), пустынную набережную, где они впервые сказали «люблю» (лишь волны, бьющиеся о бетон в бешеном ритме его паники). Телефон. Он звонил снова и снова. Сначала короткие гудки. Потом — мёртвая тишина. Батарея села. Эта окончательная тишина из пластиковой коробочки была хуже любых слов. Она означала полную потерю связи. Полную беспомощность. И тогда его накрыло. Не просто страх. Знание. То самое, что жило в его памяти с той ночи, когда Джин, пьяный и разбитый, рассказывал ему о борделе. Не о клиентах, не о деньгах — о том, как он отмывался. Горячим паром, жёсткой мочалкой, до кровавых ссадин. И Намджун тогда поклялся, что станет для него тем щитом, после которого не нужно смывать с себя целый мир. И он подвёл. Привёл его в логово льда. Позволил змее ужалить. Мысль о лезвии, которое Джин всегда носил с собой, вспыхнула в сознании белым, обжигающим ужасом. Это не было для него тайной. Он находил эти аккуратные, спрятанные лезвия при переезде — в старых кошельках, в подкладке сумки. Он молча убирал их, и Джин молча находил новые. Это был их немой договор о боли, которую Намджун пока не мог исцелить. Теперь эта боль вырвалась на свободу, и он не мог её остановить. Рассвет застал его на пороге квартиры Мин Юнги. Он стоял, прислонившись к косяку, мокрый до нитки, с лицом, на котором смешались грязь, усталость и немое отчаяние. Он не был похож на Ким Намджуна, владельца сети ресторанов. Он был похож на призрак, на тень, потерявшую свою половину. Юнги, открыв дверь, не задал ни одного вопроса. Его острый, натренированный взгляд следователя снял диагноз за секунду. Он втащил друга внутрь, сунул ему в руки полотенце. — Он сбежал, — голос Намджуна был хриплым, лишённым всех красок. — Его прошлое нашло его здесь. В моём доме. Мой брат… он… — Он сжал кулаки, и сухожилия на руках выступили белым. — Юнги, у него с собой лезвие. Он может… — Он не смог договорить. Слова «навредить себе» застряли в горле комом. Юнги просто кивнул. Он усадил друга за стол, впихнул в руки чашку с кофе, который тот не стал пить, и сел за компьютер. Его пальцы летали по клавиатуре. Он не спрашивал имён или подробностей. Он искал цифровой след: банковские операции, камеры, регистрации. Полчаса, которые длились вечность. Намджун смотрел в стену, видя не её, а образ Джина в ледяной воде, с пустым взглядом. — Нашёл, — тихо сказал Юнги. — Гостиница «У моря», около вокзала. Заселился наличными пять часов назад. Картой оплатил только мини-бар. Намджун вскочил так резко, что чашка опрокинулась, оставив тёмное пятно на дереве. — Я с тобой, — решительно сказал Юнги, уже снимая с вешалки куртку. Намджун остановил его жестом. Его взгляд, ещё минуту назад потерянный, теперь приобрёл болезненную, но стальную остроту. — Нет. Это я должен, — произнёс он так тихо, что Юнги едва расслышал. — Это мой крест. Мой долг. Моя ноша. Я зашёл слишком далеко, чтобы позволить кому-то другому сейчас быть его спасением. Он не поблагодарил. Просто кивнул. И этот кивок был полон такой решимости и такой боли, что Юнги отступил.