Сказка о царевиче Иллуги и Чуде-Юде окаянном

В тридевятом царстве, в заморском островном государстве, недалече от снежной страны, полной стужи, жил-был царь добрый и справедливый. Царь Соловей Никитич жил, не тужил, нажил себе на третьем десятке сына. Рос царевич здоровенький, умненький, славный мальчик — с дружиною в походы ходить пытался, да только батюшка его из мешков кожаных вываливал и волок обратно в светлицу; с войсками своими потешными играл в жестокие бои, да только на мечах деревянных; у самого синего моря часами поджидал он рыбу волшебную, да только рыбалкою то было, а не сказкою чудесной. Но в сказки царевич верил. И что прилетит к лягушке стрела его, только не умел он луком орудовать. И что в море у их тридевятого государства на дне песчаном тридцать три богатыря сон их стерегут, да только равны как на подбор были воины царские в дружине. У лукоморья дуб нашел: листья у него были увядшие, а не зеленые, да и кота там не было никакого, но царевич знал точно, что не отыскать в их царстве дуба выше и крепче. Каждые пять дней он приходил к морской луке, смотрел на волны. То рыбу ждал, то кота-ученого, то лягушек ловил и целовал. Ни желания у него не исполнялись, ни ответов ему никто не давал на вопросы его, ни красавицы невесты не появилось. А перед суровой зимою, придя на брег морской, увидел он тридцать три… дружинника. С тридцатью тремя топорами. Прибежал царевич к батюшке, на глазах слезы горькие. Молвит он дрожащим голосом: — Ах, изверги, ах, эти супостаты! Срубили дуб мой грубовато, Довольны были, словно выслугой! Где мне искать кота-ученого теперь? Кто выкорчевал дуб мой — в сказку дверь? Не сразу царь понял, что сын стенает, глотая слезы и слова. Была знакома ему разная людская молва. Что сына он растит, мол, слишком мягким. И что тот в сказки верит и ученье отрицает. Но разве ж можно ожидать от того, кто вчера еще в колыбели качался, подвигов богатырских? Исполнилось царевичу недавно лишь тринадцать лет. На всякий свой вопрос он тотчас ждал ответ — дитя бойкое и любознательное, смышленое и добросердечное. Чего еще отцу любящему желать? — Не был тот дуб волшебный, — отвечает сыну царь, — обычный дуб, и бревна из него обычные. В растопку печи удобно пускать. Нет в нашем царстве никакого волшебства! Все сказки мы прогнали в заграницу. — Куда прогнали сказку? Ответь же мне, отец! Дай хоть одну подсказку, Иначе мне конец! Не знал уж, что и делать, да рассказал все царь: как двадцать лет назад, когда сам он еще носил охровый кафтан и кланялись ему как царевичу, беда пришла из снежного триодиннадцатого государства. Да как нахлынули чудища разные! В лесу поселились лешие да мавки, в болоте булькал водяной, палил целые деревни своим жарким дыханьем сам Змей-Горыныч, девиц красных воровал из княжеских дворцов Кощей Бессмертный, а Баба-Яга вовсе!.. Не смогла сдержать своих ополоумевших поимников Снежная Королева, царица триодиннадцатого царства, позвала на помощь дружины союзных государств. Досталось их тридевятому царству в те времена больше всех! Разворошили города чудища поганые, посевы все уничтожили, поразбивали своими хвостами да рогами даже мельницы ладные! Кое-как отбились царства, сражались в той битве и богатыри, и сила нечистая разная, на сторону людей вставшая! Сам Соловей Никитич в бою бился, по правую руку от него был его самый близкий соратник, который и увел всех чудищ от их царства подальше, прогнал в тридесятое царство всех духов — злых и хороших. На триста лет чудища волшебные поклялись к тридевятому царству не приближаться, а в тридесятом учиться жить в мире, и людям не вредить. Стала править в нем женщина без царских кровей, но с волшебной особенностью — понимать она могла как зверей, так и людей с чудищами. Чувствовал себя неприютно при главах союзных государств в то время царь Соловей Никитич, еле овладел он великой наукою — дипломатией! Восстановили царство они, отмолили потери, и раны на сердце глубокие заживать начали. И стали поживать и добра наживать. Рассказал царь сыну историю, да как сказку преподнес. Глаза у царевича горели радостно, точно две лучинки, а сам он принялся наконец историю изучать. Рос не по часам, а по дням и месяцам — что ж поделать, не богатырский он сын, а царев, и дорос, юношей сильным и смелым став. Не мог царь нарадоваться, души в сыне не чаял, но сердце уж сильно у него болело за царевича. — Сигурд, — взывал он дружиннику, когда сыну уже минуло шестнадцать годков, — неспокойно мне последнее время, поди, погляди на его тщания, присмотри за дитем. Обучался царевич умениям ратным за стеною крепости городской, в поле чистом, у самого Калинова моста, что через реку Смородину перекинут. Издалека его Сигурд увидал — бился тот мечом стальным с чучелом соломенным. Выросло дите, да только стихами говорить не перестало. Косились на него прислуга и дружинники, разговаривали с ним обычными речами, рифмы лишенными, а он на них, как на дураков глядел. — Пошто пришел ты, милый друг? Неужто с батюшкой беда случилась? Слыхал, послал отряд дружинников он вдруг, На нашей что-ль границе что-то приключилось? Тяжелый вздох срывается с губ мужчины, да улыбка рвется. Смышленым мальчиком он стал, да как будто была в его стихосложении тайна волшебная. Ведунье, что-ли, ребенка показать? Сигурд осматривает поле, видя побитых чучел. Меч у царевича давно не деревянный, выкованный кузнецом их царским. — Неясно, царевич Иллуги, — качает головой дружинник, — море волнуется, да ветер не весенний дует. Шестнадцать лет спокойствия всего прошло… боится царь, что движется на государство напасть страшная. — Мой батюшка-отец, Царевичем четыре года бился. А я что же — беглец? Я сделаю все так, чтобы любой склонился! Горячая у юнца кровь! Сигурд диву дается, но соглашается, обещает устроить бой со своими ребятами, чтобы в настоящих битвах царевич овладел знанием. Иллуги от обещания улыбается лучисто, как ясно-солнышко. А ночью той лежит и на полумесяц смотрит. Льется серебряный свет из окна в его покои, а после прячется, стесняясь, за серой тучею. Сгущается тьма-тьмущая над тридевятым царством, обрушивается на землю град дождя, гремит гром, бьются морские волны о песчаный берег. Сон накрывает тяжелым одеялом, морит царевича под звуки шторма. Снится ему что-то страшное. Просыпается царевич от света яркого, озаряющего спальню — молния режет небо, как он чучела соломенные мечом. Падают молнии на землю, оставляя после себя выжженную траву и огромные ямы, и видит царевич, как из моря выходит всадник на коне и с огромным мечом в руке. Смотрит царевич из своего окна на его вороного коня, ужасается, пока вспышка не озаряет облик самого всадника. — На дядьку Черномора не похож, Скорей, на Змей Горыныча из сказок. Из пасть двенадцати огонь росхож, Но тут нам всем не до опасок! Берет царевич свой острейший меч, влетает в сапоги, кафтан едва затягивая. Несется по ступеням вниз, оглядывается. Бегут люди кто куда, царь Соловей всех поскорее выпроваживает, кричит спасаться из дворца и командует дружине скорее собираться. Стенают люди о своем, пожитки собирая. Теряется царевич в шуме и гаме, меч к себе прижимая. — Пройдет чудовище через Калинов мост, нарушит соглашенье! — Да разве кто-то нам поможет?! Ночь на дворе! Нет нам спасенья! — Ох, матушка, как был не прав я! Уж надо было в сказки верить! И кто ж ответит — кто таков тот всадник, кто пришел на наше погребенье! Иллуги испуганно глядит на отца, пробирается ближе. В такой суете у отца голова всегда светлая, спокойная, касается он своей темной бороды задумчиво. Меч в ножнах держит, уткнув в пол. Понимание озаряет новым раскатом грома: — Батюшка! Знаю я это чудовище, Оно Чудом-Юдом зовется! Отправь ты меня на военное поприще, Жизнь его вмиг оборвется! Читал царевич много сказок, даже до летописей добрался. Узнал о каждой душонке, которая ступила своей ногой на землю его государства, а о четырехлетней войне изучил все исторические записи. Знал он, что Чудо-Юдо было первым чудищем, что из темницы вырвалось в триодиннадцатом государстве и устроило поход карательный на все человечество. Собрало оно духов разных, вырезало своим огромным мечом деревни целые. Да только сгинуло куда-то в самую середину войны… На этом летопись о нем и обрывалась! — Знаком мне его облик, знаком мне его конь, сынок, — вздыхает царь, — не справиться нам, людям, с этою напастью. Богатыри в пути, дружина собрана. Отправлюсь я на битву с ним. Но всех спасешь нас ты. Что за ненастье! Иллуги хмурится, пытаясь осознать. Как всех спасти ему: и батюшку, и Сигурда, и престарелую его няньку? Пусть только отец прикажет, что сделать, и он всех-всех защитит! Он меч из ножен достает, готовый с монстром биться. Но только вот тяжелая ладонь отца удерживает за плечо и вынуждает остановиться. — Постой, постой, мой храбрый воин. Не в битве прок твой, другая у тебя задача. Я дам тебе коня, скачи скорей к Чудомиру. То друг мой давний, бились с ним мы заодно. Увел он прочь всех чудищ, да границу обещал стеречь. Пришел к нам монстр из самого моря, через маяк не проходя. Отправишься ты в тридесятое государство, давно писал ему я, что помощь нам его нужна. Не стал царь говорить о просьбе своей другу давней. Просил он сына вылечить от напасти в словах, что изрекает детский рот. Но не пришел ответ, не пришли и гости. На письма сейчас времени уж нет, а то останутся от них одни лишь кости! Противится царевич, спорит он с отцом. Да только вот не может он спорить и с царем. Уходит седлать своего белого коня, глотая слезы от обиды. В княжеском зале остаются лишь царь и Сигурд, утешающий отца, которому приходится ребенка своего одного в путь отправить. — И что, правда к Кощею его послал? — вопрошает дружинник. — А как иначе? Иллуги не слышит сих разговоров. Выводит коня своего из царской конюшни. Раздается боевой клич дружины, скачут к ним богатыри, ведет все войско сам царь Соловей Никитич. Мчится царский конь к Калинову мосту, к реке Смородине. Близится к нему и чудище, на коне своем железном. Всего миг один проходит и стучат копыта железные, без подков по мосту — битва близится. Тяжко на это смотреть Иллуги, боязно, но как не выполнить ему царский наказ? Сказал отец — к Чудомиру, тут и весь сказ! Пообещал отец сдерживать чудище со своею дружиною семь дней и шесть ночей, уповая на силу соратника, который одним взмахом руки прогонял самых страшных чудищ два десятка лет назад. Не видел царевич никаких записей о дружиннике с такой силою, да и богатырей тридевятого царства всех знал! Никто ему никогда о великом Чудомире не рассказывал! Отец дал ему с собой редких чеканных монет из сокровищницы и крепкой медовухи, чтобы уговорить друга отправиться на выручку к ним поскорее. Иллуги хмурится, напоследок разглядывая свои припасы и подношения. То ли их мало слишком, чтобы считаться данью, то ли слишком много, чтобы быть простым подарком. Что же за человек этот Чудомир? А человек ли? С собой у него только фляга воды из колодца и хлеб, который нянька дала, но остановиться на привал Иллуги себе не позволяет, может только гнать лошадь вдоль разбушевавшегося берега, мчась через леса и поля. Страшные чащи в тридесятом государстве, совсем не похожие на светлые рощи его родины. Боязно царевичу в лесу, остерегается он духов разных, слышит смех чертей над головой. Останавливается лишь когда видит впереди тот самый маяк, величественно возвышающийся над морем. Странное дело только, ночь уже почти, а маяк так никто и не зажигает. В тридесятом государстве на море штиль, но все равно у воды безумно страшно. Отдает Иллуги всю свою воду коню, умывается наскоро морской водой и оставляет верного друга у поляны отдыхать, а сам с сумкой, в которой остались хлеб да подношения, идет к маяку. Сгущается серый туман с каждым его шагом, провожают его тяжелыми взглядами могилы. У поляны перед маяком раскинулось целое кладбище, у каждого тут свое надгробие, только надписей уже почти не разобрать. До маяка то пять шагов, то целых пятнадцать! Словно происки лешего. Иллуги вертится, ходит кругам, запоминает имена на могилках, те, что прочесть удается, шаги считает. Пока от усталости не начинает болеть голова, а перед глазами все туманиться. — Нельзя мне тут останавливаться, — просит он у духов, что морочат ему голову, шепчет, едва не падая, — в беде мой дом! Мне к бою надо подготавливаться, к бою со злом! Пустите меня к Чудомиру… Вокруг слышатся шепотки — спорят духи, решают что-то, а когда глаза сами собой закрываются, мигает перед ним свет маяка. Неведомо царевичу, как скоро после этой сцены он приходит в чувства. Голова тяжелая, будто налитая раскаленным оловом, да глаза с трудом раскрываются. Тотчас окутывает его мрак комнаты, освещаемой слабым бликом от свечей, что водят своим огнем хороводы на столе в центре комнатки. Окошко в ней есть небольшое, да только темно так, что и не разобрать: вечер ли улице, ночь глубокая, али утро раннее? Боится царевич, неторопливо подымается, хватается за ворот рубахи своей, осторожно оглядываясь, да не может кафтан найти свой. Зато обнаруживает тень черную в углу комнаты. Глядит на него тень, рассматривает. — Ты Чудомира искал? — раздается голос подле него в том самом углу. Голос точно человечий, а вот облик при свете свечей не разобрать. — Умер Чудомир. Поди домой. — Как умер? — вскакивает царевич, хватаясь за голову, — как умер?! Батюшка царь Соловей мне велел, Найти друга его — от Чуда-Юда спастись! Сюда я три дня скакал, ни крошки не ел, У кого мне теперь за это спросить?! — Так ты сын Соловья, — кивает тень, тяжко вздыхая, — понятно. Недуг и правда есть. Проклятие на тебе. Хмурится царевич, взглядом меч свой ищет. Да только вот во всей комнатке не видно ничего, кромь стола, на котором свечи стоят. На нем и монеты чеканные разложены, и бутылка медовухи виднеется. Отпитая! На две трети выпитая! Ах он супостат… — Какое проклятие?! Ежели Чудомир умер, пойду я домою. А ты, ты — нахал, вор и… — Я Кирилл. Чудомира сын. Спас тебя от русалок. А ты мне «вор», «нахал». Горестно даже… Такова плата за спасение? — перебивая, возмущается голос, выходя из тени. Вот диво так диво… Так он красив! Иллуги чуть вздрагивает, кажется ему, что вновь русалка это колдует, да нет, рука к нему тянется вполне настоящая. На ладони Кирилла перчатка, стягивает он её одним движением, а потом касается прямо царского лба. — И правда проклятие. От Водяного, — задумчиво шепчут бледные губы. По спине бежит холодок, то ли от стылости каменной, то ли от страха. — Нет водяных у нас в тридевятом, Папа сказал, всех увел твой отец! Не мог Водяной быть со мной рядом, Всех чудищ унял тот удалец! Спасибо тебе за спасенье, Кирилл. Но дары я принес Чудомиру. Чудо-юдо чтобы тот усмирил, Снес голову он дебоширу! — Как нет водяных? Всё есть. Везде водяные водятся, — непонимающе глядит на него юноша, и наклоняется, чтобы заглянуть царевичу в глаза. Его длинные локоны свисают на руки, что покоятся на коленях Иллуги, а после исчезают, когда Кирилл к столу отходит, наливая в один бокал медовуху, а в другой из кувшина иное что-то. Второй протягивает в царские руки. — Выпей. Ты обезвожен и бредишь. — А что в том бокале, кой ты мне дал… Отрава иль же какой-то отвар? — Вода. Пей сколько хочешь. Один бокал. Два. Или все шесть. Кувшин полон. Слов не находя, Иллуги принимает бокал и иссушает за раз. Вода чистая, вкусная. Да только легче от нее не становится. Неужели Кириллу ни тепло, ни холодно до Чуда-Юда? Забыл про дружбу их отцов? По силам ли этому юноше одолеть страшное двенадцатиглавое чудище? — Спасибо, Кирилл. — К твоим услугам, — он делает долгую паузу, задумчиво пригубив из бокала, — царский сын. Что до Водяного… Граница длинная. Тут твари волшебные не проходят. А там проходят. — Где «там»? Чудомир стережет границу, Как горцы юных дев светлицу! Мне батюшка так говорил, К тому ж… — Невыносимо слушать этот стихотреп, — хмурится Кирилл. — Пей воду. Два бокала пей. Коль на третьем продолжишь в рифму трепаться — тотчас выпровожу тебя за дверь! Сказано — сделано. Иллуги пьет. Допивает бокал, новый просит, но силится очень умело молчать. Он в целом довольно умелый, а жажда нестерпимо дерет горло, пока он не выпивает третий бокал. — Ну? — снова садится рядом Кирилл. — Вода живая, целый кувшин. Уж третий бокал ты иссушил. — Ругаешься в рифму, снова бранишь! Ты измываешься? Честно ответь! Тихий смех раздается над царевичем, и в голосе слышна довольная улыбка: — Так получше. Перед уходом еще отпей. Развеялось почти проклятие. Иллуги не замечает, ему невдомек. Проклятие сыграло с ним злобный урок. Лишь все вокруг него слышали стихи, а сам он как говорил обычно, так и говорит. Только язык стал заплетаться слегка. Может, в кувшин с живой водой этот Кирилл ему подмешал вина? — Расскажи мне, — просит царевич, — расскажи, прошу! Вдруг тот водяной, что проклял меня, связан был с чудищем, что из моря вышло? — Откуда мне знать, птенчик? — удивляется юноша. — Тебя прокляли, а не меня. Бывает такое. Разные черти и духи рвутся туда. В тридевятое. Через этот маяк не пройдут — найдут где пройти. Кощеи границу стерегут. Кто-то злато берет, кто-то нет. Глаза завидущие, руки загребущие. Дашь алчному Кощею пару монет — проход открыт. В тридевятом прячешься. Питаешься страхами людскими. Наслаждаешься комфортными условиями без конкуренции. Не знает Иллуги, что такое «конкуренция», хоть убей! Конкурсы знает, проводили на масленицу. Наверное, связано как-то… Он хмурится и взгляд отводит. — Но зачем же проклинать? — смурнеет он. — Ну-ка, расскажи. Играл у воды? — Играл… И рыбу звал, и богатырей искал. С лягушками играл. Целовал. — Целовал? — морщится Кирилл. — На кой черт? — Ну так в сказках… Царевна-лягушка. Поцеловать надо, расколдовать. Невесту искал, — честно отвечает Иллуги, чувствуя себя пристыженным крестьянским мальчишкой, а не сыном царя. Неужто правда сглупил? Но было ему пять годков всего отроду! — Вот и ответ. Разгневался Водяной. Для тебя — забавы детские. Для него — преступление против лягушачьего народа. В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Он тебя еще потешно проклял. Бывает хуже. Да куда уж хуже… Всю жизнь выслушивать, что ведет он себя, как полоумный! Стихами говорит, якобы! А Иллуги не стихами говорил, обычно! Как только буквы четко стал выговаривать… — Спасибо, — бурчит он, — что спас у маяка и проклятие отвадил. — На здоровье, но Богу передай: не надо меня спасать. На Бога надейся, а сам не плошай. Просто вкусная медовуха у вас, — хмыкает юноша и встает к столу. — Ох. Закончилась… Он произносит это огорченно так, смотря на опустевшую бутылку, что Иллуги кажется, что сам он теперича от грусти заплачет. Разве ж можно так спокойно говорить о собственном почившем отце, а о закончившейся медовухе так надрывно? — Ну… у нас она и впрямь вкусная, — кивает Иллуги, и неведомо ему, что дальше молвить. На языке горчит. — Ежели Чудо-Юдо дом мой уничтожит, мое царство… никакой медовухи не будет боле… — Какое Чудо-Юдо? — устремляется на него пристальный взгляд, словно горящий волшебством. Это длится мгновение, пока царевич не понимает, что это лишь блик свечей в ярких ореховых глазах, и позволяет себе сделать вдох полной грудью. — Так я ж… Я же рассказывал. — Пустомели тридевятого царства, — фыркает Кирилл, хватаясь за голову. — Ты так много говорил! На каком именно моменте мне надо было напрячь слух, чтобы услышать про него? — В смысле пустомели? Ты вообще меня не слушал? — не понимает Иллуги, а потом замирает, протягивая какой-то понятливый звук. Кирилл взаправду слушал только начало его слов, а потом терял всякий интерес?! — В простом. У нас в тридесятом всё просто. Коли предложение дольше трех слов… слушать необязательно. Так. Не отвлекай. Чудо-Юдо, царевич. Откуда? С этого стоило было бы начать! Иллуги не сразу вразумить может, как все мысли в речь уместить. — Из моря, — булькает царевич, облизывая пересохшие губы, — вышел ночью под град и гром. Аж из дворца на холме было видать! С дюжиной голов, на коне… С мечом огромным. — Из моря… — задумчиво повторяет Кирилл, вертя меж пальцев прядь темных волос, и те чуть поблескивают, когда немного колеблется огонь свечей от порыва ветра, что громко бьется об окошко. — И как посмел только, черт окаянный… — Сказал мне батюшка, что богатыри и дружина смогут Чудо-Юдо окаянное держать на границе семь дней и шесть ночей. Скакал я к тебе три дня и две ночи, боюсь не успеть обратно. Скажи мне… сможешь нам помочь? — А куда деваться мне, добрый молодец? — недовольно вздыхает Кирилл, встав с кровати и шагая по комнатке. Бросает с каждой полки по какому-то мешочку в сумку Иллуги. — Чудо-трава, бутылек с рекой, что ж еще… Царевич, ответь-ка мне, Луна то от него спряталась? Иллуги вспоминает шторм, обрушившийся в темноту городка их, как небо метало молнии по крепости: — Спряталась. — Ну дела, — протягивает юноша, и распахивает окно, крича в ветер. — Зяблики! Эй, пернатые! Да не бойтесь вы. Сюда, поближе. Я вам — хлеба царского, а вы к Лауме. Чудо-Юдо в тридевятое пришло. Передайте, чтоб другого Кощея на маяк временно назначили. Я разбираться поеду. За окном слышится щебетание, Кирилл чуть пререкается с теми самыми зябликами, молвит строго им, что не такой уж и страшный ветер, чтоб до царевны не долететь. Дело то важное! Сам он принимается другие вещи в сумку складывать, ворча, что Луна трусливая совсем про долг свой позабыла. — Как это другого… Их разве… много? — Кого? — бурчит юноша. — Ну… кощеев? — Отец совсем не занимался твоим обучением? — недовольно косится на него Кирилл, выкидывая за окно последние крошки хлеба и завязывая узелок на сумке. — Кощеи они же… как царевны. Ты сколько кощеев знаешь? — Одного. Кощея Бессмертного, — отвечает Иллуги, но не может вразумить, к чему ведет Кирилл. — Ну так есть еще Кощей Премудрый — это я. И еще всякие: Кощей-лягушка, Кощей-лебедь, смотря в кого хочет обернуться, тем и зовут. Говорю же. Кощеи как царевны. — Так ты выходит… тоже? Ну кощей. — А ты догадайся, — выдыхает Кирилл, заливая во флягу Иллуги живой воды из кувшина. Спорят они долго. Иллуги правду выпытывает, кем же все-таки является этот Кирилл Чудомирович. Чудищем лесным али добрым проводником? Но расположение духа не на разговоры праздные у нового знакомого, поэтому тот на него шикает злобно. Нервно сумку свою собирает походную — хоть сумка то не его вовсе, а царевича — и вдруг словно вспоминает что-то. — Три дня, говоришь, скакал? — Скакал. — И ни крошки не ел? — Не ел, — хмурится царевич. — Что ты выпытать у меня пытаешься? — Во дела… — Кирилл подходит ближе, в глаза заглядывает. — Ты что ж, не человеческий сын что ли? Али еды тебе не надобно просто? — Надобно, — качает головой Иллуги. — Только ты мой хлеб весь зябликам отдал! Кирилл задумчиво подбородок трет, а после под нос что-то мычит и отходит в дальний угол комнатки. — Сплоховал я, царевич. Хлеб всему голова, да только не храню я тут хлеба. Накось тебе капусты квашеной и мяса сушеного, отобедай. Обед выходит не царский совсем, но Иллуги рад ему, как ребенок. Кощей на него поглядывает из угла, а как царевич с трапезой заканчивает, уходит по лестнице на верхушку маяка, причитая, что где-то оставил копье свое. — А где мой меч? — с опаскою вопрошает Иллуги, когда Кирилл уже взваливает на спину сумку с острым копьем, украшенным каменьями драгоценными. Ковал его точно какой-то кудесник… — Русалки утащили. Не знаю. — А обратно вернуть как? — Да никак. Поиграются и вернут. Когда-нибудь, — возвращается к своей малословности юноша, а после достает из какой-то каморки простенькое копье. Это не украшено изысканными драгоценностями и резным железом, как копье Кирилла, но выглядит хотя бы прочным. — На вот. Другого оружия нет. Управишься? — Управлюсь. Я с копьем учился, и с мечом учился. С луком только управиться не смог, — жмет плечами Иллуги. — Как же ты свою лягушку-царевну искать собрался? С луком не умеет… — смотрит Кирилл смеющимися глазами. — Али всех лягушек в болоте целовал? Царевичу щеки краскою заливает и он отмахивается. Кирилл рукою манит к себе и Иллуги поднимается с места. На плечах его оказывается снятый кощеем кафтан, а в руке новое копье. Дверь тихо скрипит, и царевич хмурится, глядя в знакомый ему серый туман вдалеке. Занимается утро несмело, блестят сквозь туман редкие лучи солнца, выползающие из-за горизонта. Кирилл храбро шествует вперед, не дожидаясь его. Догоняет царевич кощея уже подле поляны, где он коня оставил. — Взбирайся, — указывает Кирилл, снимая с пояса своего фонарь старинный. — Фонарь не терять. Не топить. Не жечь. Не разбивать. Употреблять в пищу тоже не рекомендуется. Назад не ехать. Царевич запрыгивает на своего скакуна, принимая в руки фонарь. Осматривает его задумчиво, хмурит брови. Но насмотреться Иллуги не дают — Кирилл легко бьет коня по крупу, и верный скакун как по волшебству срывается вперед. Иллуги успевает лишь за шею его схватиться. — В тридевятом с тобою окажусь. С коня не слезать! — Кирилл растворяется в тумане, отправляя царевичу последнее напутствие. Да только не слышит его уже царевич, конем вдаль уносимый. Едет по лесу добрый молодец, лицом ветки ловит. Наступают на него со всех сторон деревья вековые, мерещится в тени их нечисть всякая, но царевич не страшится — коня подгоняет, да путь себе фонарем кощеевым освещает. Так бы и доехал вмиг до тридевятого царства, только приключилась напасть с ним. Зацепился рукою за ветку, да и выронил фонарь. Иллуги коня останавливает, кругом оглядывается — темнота со всех сторон. Кирилл наказал фонарь не терять, значится нельзя без него дальше ехать, надобно вернуться. Слез с коня царевич, да пошел сквозь чащу за фонарем чудесным. Молчит лес вокруг: ни птицы, ни зверя, мгла одна, да тишина замогильная. Жутко стало царевичу, да только нельзя ему никак наказ кощеев нарушить. Тот ведь только ехать назад запретил, а про ходьбу ничего не говорил. Плутал Иллуги незнамо сколько, каждый кустик осмотрел, да нету фонаря. Вздохнул молодец, уж думал к коню воротиться, и вдруг совсем рядом что-то мигнуло ему тускло. Иллуги на свет двинулся и отыскал фонарь чудесный — тот, разбитый, моргнул светом на прощанье и потух насовсем. В тот же момент лес вокруг зашевелился, загудел, стала на царевича наступать сила нечистая, что обитает тут. Заволновался молодец, решил назад воротиться, да только не видать коня его. Со всех сторон слышится ему зов нечеловеческий. По всякому его кличут: по имени, по статусу, даже по отчеству зовут. Дрогнуло сердце царевича, напугался он, покатились слезы по щекам. Крикнул Иллуги из последних сил: — Кирилл! Тут уж нечисть напугалась, затихла, расступилась. А за спиною молодца жаром повеяло нечеловеческим. Положил кто-то руку Иллуги на плечо, да молвил где-то над ухом. — Я сказал: с коня не слезать! Оглох ты что-ли, али глупый просто? Иллуги всем телом содрогается, да повернуться хочет, но останавливает его дух за спиною. — Не оборачивайся! Понял? Вперед шагай, к коню выйдем. Слышится Иллуги в этом голосе знакомое, и спрашивает он: — Кирилл, ты? — Нет, Василиса Премудрая. Идем. Иллуги слушается. Идут они вперед, жжет царевичу плечо огнем волшебным, да только Кирилл его не отпускает никак. Молчат чудища лесные, али огня боятся, али кощея самого. Дошли они так спокойно, только огонь кощеев Иллуги кафтан насквозь на плече прожег. Иллуги на коня своего взбирается, дергает плечом обожженным, от боли морщится. — Ты меня так за фонарь свой разбитый наказываешь, иль из вредности простой пакостишь? — Так ты не только моего наказа с коня не слезать ослушался, а еще и фонарь разбил? — ворчит кощей. — Да я разве ж нарочно разбивал?! — вскидывается Иллуги, желая назад обернуться, чтоб в глаза наглые взглянуть, да не решается. — Выронил я, а ты мне беречь его указал. — Фонарь то нужен был, чтоб нечисть тебя не съела. Ежели потерял, так скакал бы вперед. С нечистью уж я разобрался бы. Иллуги разбитый фонарь к себе прижимает крепче, да хмурится. — Разве не особенный это фонарь? — Да у меня таких полный погреб. Не дал бы я тебе особенный, мал ты еще и глупый. Езжай вперед, я сзади охранять твою голову бедовую буду. И вновь, как по волшебству, сорвался конь царевича с места и помчался сквозь чащу стрелою пущенной. Долго скакали через поля и леса, у брега морского и доехали наконец до тридевятого царства. Вышел Кирилл к Иллуги в обличье человеческом, да заволновался незнамо от чего. Поглядел вдаль на море бушующее — то уж черным-черно стало от силы чудища поганого, взглянул в небо, тучами затянутое, да вздохнул тяжко. — Плохи дела, царевич. Запаздываем мы с тобою к Соловью. — Как запаздываем? — вскинулся Иллуги. — Разве же семь дней и шесть ночей успело уже пройти? Кирилл глядит вперед, брови хмуря. — Семь дней прошло, да шестая ночь к концу подходит. Два часа до рассвета. — Да разве ж могли мы так долго ехать?! Дорога ведь та же! Кощей к царевичу повернулся, головою покачал, словно Иллуги младенец неразумный. — Могли. Ты же с коня слез, да в роще плутал. Я тебя целые сутки отыскать не мог, сигналы посылал, да не видал ты их, пока фонарь мой не нашел наконец. Пугается этой мысли страшной царевич, становится белым как смерть, а взгляд устремляет к крепости тридевятого царства, объятой огнем. Горят стены, плавятся в них камни, в пепел превращаются громадные двери дубовые, из того самого дуба у морского залива, который срубили тридцатью тремя топорами. В морском заливе бушуют волны высокие, теснят к нему огнедышащее чудище царские дружинники, насмерть измотанные. Воет чудище страшное, когда голову ему очередную рубят, чиркает пальцем своим огненным — тотчас новая отрастает. — Скорей поскакали на выручку! Коли нет у нас времени, спешить надо, мчаться к батюшке! — Погоди, царевич. Аль не надобно тебе знать, как Чудо-Юдо одолеть? — ухмыляется Кирилл. — А разве ж не ты его бить должон? — удивляется Иллуги. — Копьем я управляться не умею. Оно у меня для красоты лишь, да для устрашения. А силами кощеевыми Чудо-Юдо не победить — сила у нас одинаковая, нечистая. У него иммунитет. — Кто? — Дед Пихто. Слушай внимательно, повторяться замучаюсь: чудище бить надо копьем зачарованным — я тебе его дал. Коня его запутать надо травою волшебною, а дыханье огненное остановить рекою из бутылька. Траву и бутылек я тебе не дам. Сам управлюсь. Царевич кивает на каждое слово кощеево, и только рот открывает, чтоб вопросить что-то, как останавливает его Кирилл. — Слушай дальше. Чудо-Юдо — непростая нечисть. Сила у него есть чудесная, исцеляющая, в пальце его огненном запечатана. Ты этот палец перво-наперво руби, а после головы ему с плеч. Забудешь про палец — ввек его не убьешь, за каждую голову снесенную он себе новую отрастит, да пуще прежнего разбушуется. Понял ты меня? — Понял, понял. Поехали уже скорее, страшно мне за батюшку, за дружину, да и за народ наш русский! Поскакали они быстрее ветра, да подле чудища вмиг очутились. Рассвирепело Чудо-Юдо, завидав молодца славного, да с кощеем под ручку. Набравшися сил, собралось чудище огнем дыхнуть враз из всех двенадцати голов. Испугались дружинники Соловья, отступать начали — щиты их ладные за семь дней уж поплавились все, не спаслись бы от огня страшного. Напрягся и царевич, завидя это. Только кощей не растерялся, достал бутылек свой из сумки, да разбил его об землю, обрушив на Чудо-Юдо поток воды речной, студеной. Закашлялось чудище, захрипело, разозлилося, да не стал Кирилл отвлекаться. Вынул чудо-траву, подмигнув Иллуги, и поманил к себе коня чудоюдова. Конь траву почуял, заволновался, завертелся, на дыбы поднялся. Чудо-Юдо удержалось на скакуне своем верном, да только конь его уже не слушался. Спешилось чудище поганое, да двинулось на царевича и кощея, отмщения желая. Молвит чудище многоголосо, взглядом глаз слепя дружинников. — Ты что ж, кощей, на людскую сторону встал? Не стыдобно тебе на брата своего меч поднимать? — Не брат ты мне, чудище треклятое! Я границы нашей с людом страж, а ты границу ту нарушил. Как предатель не крути, а на суд идти. Казнен за злодеяния будешь этим молодцом добрым, Соловья сыном, царевичем Иллуги Соловьевичем! — указывает Кирилл на Иллуги, сжимающего в руках копье зачарованное. — Этим то? — смеется Чудо-Юдо двенадцатью ртами, из которых искры летят. — Да этот тщедушный младенец разве что таракана прихлопнет! — Тогда ты, стало быть, таракан? — улыбается Кирилл. — Иллуги, давай! Иллуги срывается с места, молнией летит на чудище. Вскидывается чудище, меч свой огромный занеся. Да только ловчее царевич Чуда-Юда поганого. Соловейчиком кружится вокруг чудища неповоротливого, да путает его двенадцать голов. Не может Чудо-Юдо за ним уследить, да мечом напополам разрубить. Только замахивается чудище, как царевич уже по другую сторону от него оказывается. Смотрят на это дружинники царские, да диву даются. Молва то людская говорила, что Иллуги мал слишком да слаб для подвигов богатырских, и что не вырастет из него царя, как из отца Соловья его. Иллуги присматривается к пальцу огненному, и когда Чудо-Юдо, вымотанное без своего коня, силы терять начинает, вмиг оказывается у ручищи его огромной, да рубит палец его чудесный одним взмахом копья зачарованного. Злится чудище, главной силы своей лишенное, да резче прежнего мечом машет. Не может Иллуги к головам его подобраться. Думает царевич, как же ему чудище ослабить, ведь сам уже измотался, не хватит сил его на бой долгий. Отвлекается Иллуги на думы свои, да не успевает из-под меча чудоюдова уйти. В последний миг отлетает в сторону, да только успевает чудище самым концом меча его задеть. Рвет кафтан, рану страшную оставляя. Течет кровь по груди царевича, да он даже не замечает того. Глядит под ноги себе и мысль ему приходит. Зачерпывает молодец копьем своим песок, да пускает в глаза чудищу поганому. Слепнет чудище от песка, да замирает от неожиданности. Тут-то Иллуги бросается на него и одним богатырским взмахом сносит Чуду-Юду все двенадцать голов разом. Падает чудище обезглавленное, и от падения его сотрясается всё тридевятое царство. Тут же море бушующее успокоило волны свои, расступилися тучи черные, открыли небо чистое. Занимается рассвет над морем, воины славные победу царевича празднуют, да не замечает того уже царевич. Последний взгляд на друга своего, Кирилла Чудомировича, бросает, да падает на землю, обессиленный, кровью истекая. Чувствует, как руки теплые его у самого песка ловят и к чужой груди крепкой прижимают. Слышит крик отца своего: — Чудомир! Умер же Чудомир, — успевает подумать Иллуги, прежде чем в темноту провалиться. Открывает глаза царевич уже в покоях своих. За окном уж вечереет, солнце к горизонту клонится. Сидят у кровати Иллуги Кирилл да отец его Соловей. — Очнулся! — восклицает батюшка. — Вот сын, богатырь! Доказал силу свою! Спас народ наш от Чуда-Юда поганого! И Чудомира привел, молодец! Иллуги на локтях приподнимается, от ломоты морщась, и глядит на отца вопрошающе. — Так помер же Чудомир… — Как помер? — вскидывает брови царь Соловей. — А это кто сидит? — Кирилл… Сын его, Чудомира. — Откуда ж у Чудомира сын, ежели он кощей, сила нечистая? Кирилл — он Чудомир и есть! — пожимает плечами царь. — Ну, Иллуги, пойду я за лекарем. Осмотреть рану твою надобно, да отварами тебя отпоить. А вы покамест разговаривайте! Переживал за тебя Чудомир, — подмигивает сыну, прежде чем за дверь выйти. Иллуги к Кириллу поворачивается. Али его теперь Чудомиром называть? — Ну? — Что? — смотрит на него кощей удивленно. — На кой ляд ты Кириллом назвался, Чудомир? Обмануть меня хотел? Аль ты просто дебошир? Поиздевался, поглядел? Кирилл-Чудомир голову склоняет, словно стыдно ему за обман свой, да только видит Иллуги улыбку его лукавую. — Знаешь ли ты, Иллуги, сколько молодцев ко мне каждый год приходят, Соловьевыми сыновьями называясь? То им лешего надобно помочь прогнать, то водяного в другую речку выселить. Устал я от них, да и начал всем говорить, что помер Чудомир, чтоб не ходили ко мне больше. Откуда ж мне знать было, что ты правда Соловья сын? — качает головой кощей. — Откуда знать?! Кажусь тебе лукавым во грехе? Я батюшку и царство хотел ведь защищать, нельзя об этом врать, словно о чепухе! — гневится царевич, касаясь пышущего жаром лба. Как он разволновался! Не так уж битва его напрягла, как злостное это обвиненье. — Опять стихотреп начался, — утомленно вздыхает кощей, усталым юношей пред царевичем представая. Пугается царевич — сам он и не заметил! — Что же выходит, не до конца проклятье с тебя снял? Надо было влить в тебя весь кувшин разом, рифмоблуд! Он хочет было слово вставить едкое, да замирает, погодя, умолкнув поскорей. Помнит он, как гневался кощей. — Хорошо, что воду живую я с собою взял. Побоялся, что ты снова лягушек целовать удумаешь. — Ты, стало быть, всерьез меня не принимаешь? Теперь мне не нужны царевны, хоть убей! Уж сам сказал, Кощей Премудрый, знаешь? На каждую царевну — свой кощей! Кирилл-Чудомир в сумке своей флягу ищет, да замирает от слов царевича. Поднимает взгляд цвета алатыря на Иллуги. Царевич от этого лишь плечи опускает, вздыхая тяжко. — Что ж это значит, добрый молодец? Ты хочешь, чтобы я тебе невесту заменил? Иллуги взгляд отводит, смущаясь резких слов своих. Кощей к нему подходит медленным шагом, на колени у кровати опускается. Шепчет под нос себе, не отрывая взгляда от царевича: — Не хочу я заменою быть у царевича. Я у своего Иллуги единственным быть хочу. Вот диво так диво, теряется Иллуги от шепота его тихого. И лихо так ему, так ему лихо! И тихо в покоях царских, безумно тихо. Не слышит он дыхания кощеева, только слышит, как сердце свое бьется, гулом раздается по комнате. — Ну коли не невеста, станешь мне жених. Заменою не будешь, не будет и невест! Не нужно мне чужой любви и слов о ней чужих. И в сердце моем царском… не будет лишних мест. Царем хочу быть честным, народ свой защищать, Но коль ты мне позволишь, могу пообещать: Останусь я с тобою, весь век свой посвящу. Ради любви твоей любого укрощу. Героем для народа я стал в рассветный час, Теперь с тобою связан, союз наш нерушим. Навеки буду счастлив, коли тобой любим… Кирилл смотрит на царевича, словно околдовал тот его чарами любовными. Но вдруг взгляд его проясняется, будто вспомнил что-то важное. — Очаровал ты меня, Иллуги. Да только надобно тебе сначала воды выпить от проклятия. Иллуги рот открывает в изумлении. Кощей возвращается к сумке своей, выуживает из нее флягу с водой живою. Подходит к кровати и несмелыми движениями, боязными, аккуратно приподнимает раненого своего царевича, а к губам его прислоняет открытую флягу, убеждая испить до дна. Льется вода в рот, жадно припадает к ней Иллуги, не успевает глотать. Стекают капли с губ, когда он чуть не давится. Опускает флягу Кирилл-Чудомир, откладывает в сторону и задерживает свой внимательный взгляд на царевиче, жадно всматриваясь. Блестит в драгоценных глазах озорной огонек, стягивает он перчатку и касается большим пальцев губ и под ними, стирая капли. А после слизывает сам. — Хорошая живая вода, — облизывается кощей, глядя своим лукаво-хитрым взглядом, — добротная. Жжется. — Хорошая, — тихо шепчет Иллуги в ответ, чувствуя, как немеет язык от сладкого предвкушения. Глядит он на губы кощеевы бледные, взглядом буравит, не отрывается. Дает ему его кощей Кирилл-Чудомир награду долгожданную. Слаще наливных яблочек в зеленом саду, крепче медовухи отцовской. Пьянит царевича поцелуй, уповает он на кощея своего хитрого, который в руках своих держит крепко, не позволяя обмякнуть от головокружения. Вертится мир в глазах его, кружится, стелется царевич перед возлюбленным, прикрывая глаза и отдавшись ему на милость. Чувство томное в груди теплеет и ширится, норовит его сердце из нее птичкою вырваться и соловьиную трель в ладонях бережных запеть. Целует его кощей, гладит щеки, жарко касается, а после отрывается, шальным взглядом припухшие губы провадив. Не понимает царевич, сам к новой ласке тянется, да только теперь и сам шаги слышит по лестнице деревянной. Входит царь Соловей Никитич в покои сына своего, за ним лекарь престарелый идет, склонив голову. Лекарь к царевичу приближается, а кощей его взглядом сверлит, от кровати не отходя. Осматривают раны Иллуги, лекарь головою покачивает, да каким-то маслом пахучим мажет. — Рана от меча чудища у Вас, царевич, большая, да неглубокая. Не кровит благо больше, на том и ладно. А ожог на плече слабый совсем, уж уберег Вас Бог от огня Чуда-Юда окаянного. — Уберег, — вздыхает Иллуги. — Ежели я не так болен сильно, можно ли мне покои свои покинуть? — Нельзя, Иллуги Соловьевич. Двое деньков еще передохните, а там видно будет. Уходит лекарь, отвар целебный царевичу оставив, да наказывает спать побольше, чтоб силы богатырские восполнить. Закрывается за ним дверь тяжелая и поворачивается царь Соловей к сыну своему. — Гляди-ка, Чудомир и от чудища окаянного нас спас, и тебя от проклятия стихоплетного излечил! Вот спасибо ему, так спасибо, — кланяется кощею. — Проси у меня, Кощей Премудрый, чего тебе надобно — всё достану. Захочешь — полцарства дам, захочешь — жену тебе самую красивую да послушную отыщу. — Не надо мне ни царства, ни жены. — мотает головой Кирилл. — Одного прошу, Соловей, у тебя не как у царя, а как у друга своего. — Чего ж ты хочешь? Говори, говори! — Руки и сердца сына вашего, Иллуги Соловьевича, — глядит кощей на царевича глазами своими волшебными. — Клятву дам, что верен ему буду, да никогда одного ни в радости, ни в горе не оставлю. Позволишь ты мне, Соловей? Иллуги рукою слабой за пальцы кощея цепляется, да взгляд на отца поднимает. — Благослови нас, батюшка, молю тебя. Соловей Никитич на сына своего смотрит, дар речи теряет. Дивится, как вырос быстро сынок его, да разве ж можно сердцам любящим наперекор идти? — Ну ежели оба вы того просите, тому и быть! Благословляю тебя, сын мой, и тебя, друг мой верный, на брак крепкий да счастливый. Опорою друг для друга будете, да ввек теперь не расстанетесь. А как Иллуги на ноги встанет, так свадьбу на все три царства сыграем! Жили кощей с царевичем долго и счастливо, сильно любили друг друга. И впрямь свадьбу сыграли. Все три царства собрали, пир на весь мир! И я там был, мед, пиво пил, по усам текло, а в рот не попало.