Peeta's Games / Игры Пита

Я выбрасываю ягоды из ладони. Это может быть очередная уловка, но об этом я подумаю позже. Китнисс жива. Я поворачиваюсь к ней и вижу, как она вытирает язык о рукав, и я тяну её к озеру, чтобы мы прополоскали рты водой. — Ты ничего не успел проглотить? — спрашивает она. Я качаю головой. — А ты? — Если бы проглотила, то была бы уже мертвой, — говорит она, и её глаза расширяются. — Как думаешь, это правда… — начинаю я, но внезапно воздух разрывает шум. Мы слышим, как в арену подают ревущий восторг толпы. А затем над нами, словно из ниоткуда, появляется планолет, и вниз опускаются две лестницы. Китнисс встаёт, помогает мне подняться и ставит мою ногу на первую перекладину лестницы. Я хватаюсь за боковины обеими руками, с любопытством замечаю, что костяшки пальцев посинели, дело не только в соке ягод. Китнисс не идёт к другой лестнице. Она становится с другой стороны моей и встаёт рядом со мной на нижнюю перекладину, одной рукой держась за лестницу, другой, за меня. Электрический ток сковывает нас, и покалывание бежит от пальцев ног вверх, по правой ноге, к груди и — — я резко прихожу в себя и начинаю кричать. Комната тёмная и незнакомая. Разноцветные огни направлены на меня, словно глаза диких животных. Боль в левой ноге такая пронзительная и невыносимая, какой я никогда прежде не испытывал. Ни меч Катона, ни зубы волков-переродков не причиняли такой боли. Машу руками, пытаясь дотянуться до ноги, но либо я зафиксирован, либо слишком слаб, чтобы это сделать. Моё сердце начинает издавать громкий звук, странный, механический писк, и холодное, онемляющее ощущение накрывает всё тело. Боль исчезает, но я становлюсь бесчувственным и словно отделённым от себя. Кто же я такой? — задаюсь я вопросом. Шаги. Потом открывается дверь, впуская небольшую полосу света, но он всё равно слишком яркий, и я прикрываю глаза рукой. — Нет! — Пит, Пит. Тссс. Хеймитч. Я медленно убираю руку и смотрю. Это и правда Хеймитч, а с ним какие-то неизвестные люди в белых халатах. Но я не уверен, что существует мир, в котором нет окружённой лесом равнины с ручьём, текущим мимо скальной пещеры, которая стала моим домом. Тем более что Китнисс здесь нет. — Китнисс? Хеймитч подходит ко мне и улыбается, взгляд его неспокйный. — С Китнисс всё в порядке. Она здесь, просто восстанавливается. — Восстанавливается? От чего? — От арены. Её кормят, отпаивают. Снова делают из неё красавицу, — добавляет он с долей сарказма. Я качаю головой. Я никогда не видел никого прекраснее, чем та истощённая, серолицая девочка, которая предлагала мне смерть на своей ладони. — Я жив? — искренне спрашиваю я. — Вы оба живы. Ты молодец, парень. Я моргаю. — Правда? — спрашиваю я, думая о погибших трибутах. — Были у тебя хорошие моменты, — говорит он. — Слушай, парень, ты будешь в порядке, но... кое-что всё же… В этот момент вперёд выступает одна из тех людей в белых халатах. — Мистер Эбернети! — протестует она. — Что? Или вы не об этом собирались ему сказать? Как, по вашему, вы собираетесь это провернуть? — Сказать что? Женщина сверлит Хеймитча взглядом. — Существует подход. Нельзя так просто сообщить… — Сообщить что? — Я доктор Неро, я возглавляю вашу команду по психологической и физической реабилитации, — говорит женщина. — Мне жаль, но я должна сообщить вам… — Вон, — резко говорит Хеймитч. —Все, пошли прочь. Я сам разберусь. Следуют ещё протесты, но у Хеймитча, по-видимому, достаточно власти, по крайней мере что касается меня, и вскоре мы остаёмся одни. — Что случилось? — тревожно спрашиваю я. Он вздыхает. — Мне нравится освещение здесь темно, уютно. Так вот… ты выбрался, что называется, чудом, парень. — И? — Твоё сердце остановилось на планолете. Не самое подходящее место для неотложной помощи. Но тебя сумели вытащить. Ты не первый победитель, которого они чуть не потеряли между ареной и Капитолием, но это, пожалуй, был самый опасный случай из всех, что я видел. — С моим сердцем что-то не так? — спрашиваю я. — Ничего необычного. Шок и травма соответсвует твоему опыту на арене, будем надеяться, и сейчас об этом можно не беспокоиться. Считай, что тебе повезло. И будь благодарен за то, что кто-нибудь на планолете не решил сделать то, чего не смогли Распорядители Игр и не проследил, чтобы в Капитолий вернулся только один Победитель. Я хмурюсь. Голос Хеймитча очень тихий и серьёзный. Да, распорядители напортачили… но что мне со всем этим делать? И всё же это не объясняет… — Хеймитч, я не понимаю. Если с сердцем всё в порядке, что за проблема, о которой мне никто не хочет рассказать? Он делает паузу. — Они не смогли спасти твою ногу. — Что? Мою… что?! — Я тянусь вниз, провожу руками по обоим бёдрам. — Я не понимаю, я… — Ниже левого колена, Пит. Жгут спас тебе жизнь, но он был затянут слишком долго, и… Пит… не думай об этом пока. — Но я её чувствую! — кричу я. — Она болела, ужасно болела! Он хватает меня за руки, когда я начинаю вырываться, и монитор сердца угрожающе учащает сигналы. — Забудь! Это называется синдром фантомной конечности, я видел это много раз у нас дома. Какое-то время твой мозг будет считать, что она там есть, что она должна быть там, и посылать боль, как сигнал бедствия, в то место в голове, где эта боль должна возникать. Это пройдёт. Я начинаю задыхаться. — Лежи спокойно, парень, — жёстко говорит Хеймитч, почти у самого моего лица. — Лежи спокойно. Снова один в темноте, я стараюсь не дрожать. Я думаю, как же я буду заниматься борьбой? Как я буду бегать? И что об этом всём подумает Китнисс? Подождите… Я больше никогда не буду бороться, никогда не буду бегать. Когда мне дадут костыли? Именно ими пользуются шахтёры. Да, Хеймитч прав, таких в Двенадцатом много: искалеченные шахтёры, просящие милостыню на углах улиц. И раньше я почти не задумывался о них, разве что неловкую жалость. Меня кормят, везут в ванную. В этой больнице темно и тихо. Коридоры обшиты стальными листами, и выглядят недружелюбно. Они совсем не похожие на стерильно-белые, высокотехнологичные учреждения, которые я видел по Капитолийскому телевидению. Со мной почти никто не разговаривает, а когда всё-таки разговаривают, то садятся рядом и задают странные вопросы. — Испытываете ли вы неконтролируемые перепады настроения? Депрессия? Гнев? Обида? — До визита в Капитолий испытывали ли вы неконтролируемые перепады настроения? Депрессию? Гнев? Обида? — Какое ваше самое раннее воспоминание о матери? Это воспоминание злое, грустное, счастливое или нейтральное? — Какое ваше самое раннее воспоминание об отце? Это воспоминание… Что такое Голодные игры? Почему она выбрала шахтёра, если могла выбрать тебя? — Хеймитч, — спрашиваю я однажды утром. — Кошмары когда-нибудь закончатся? Он мрачно смеётся. — У некоторых может быть. Но их можешь видеть, ты жив, думай об этом. И я думаю. Может, он прав. — Спасибо, Хеймитч. Я должен тебе намного больше, чем когда-либо смогу отдать. — Я не занимаюсь долгами, — угрюмо отвечает он. — Я просто делаю свою работу. Что теперь, полагаю, и твоя работа тоже. И её. — Когда я смогу увидеть её? Он качает головой. — Они хотят приберечь вашу встречу для вечера обзора. — Ты что-то от меня скрываешь? С ней правда всё в порядке? Нас прерывает персонал больницы. Они приехали с инвалидным креслом, и, поскольку я неподвижен и беспомощен, я покорно позволяю пересадить себя. — С ней всё хорошо, — уверяет Хеймитч, когда меня вывозят из палаты. — Доверься мне. Меня провозят за несколько поворотов, мимо знакомого лифта, в захламлённый кабинет, где мне подбирают протез ноги. У нас в Дистрикте, после ампутации о протезе речи и не идёт. Здесь, в Капитолии, я получу технологичный протез. Это полностью синтетическая замена утраченной ноги: она словно по волшебству присасывается к концу настоящей конечности. Титановая нога заключена в мягкую, похожую на кожу оболочку. Ступня имеет сложную систему суставов и пружин, которые, когда я научусь ходить, будут давать реалистичную амортизацию при соприкосновении с землёй. Вернувшись в палату, я обнаруживаю, что вместо Хеймитча меня ждет один из психиатров, которые снова и снова пытаются заставить меня признаться в какой-то затаённой злости на кого угодно. — Какова природа вашей обиды? Обида на родителей? На ментора? На партнёра из вашего Дистрикта? На Капитолий? — Я жив, — осторожно говорю я, вспоминая смутное предупреждение Хеймитча о том, что я, по сути, лишний победитель. — И за это я безмерно благодарен. Мой тон холоден, но это максимум, на что я способен. — Вам доступны медикаменты от тревожности, депрессии, суицидальных мыслей. Также возможны дополнительные методы лечения паранойи, шизофрении, сексуальных отклонений и социопатии. — У меня нет… я… я в порядке. Я в порядке. Мне станет лучше, когда я вернусь домой. Мне явно не верят и меня не слушают, но в конце концов психиатр уходит, и после него заходит Порция, и я издаю сдавленный радостный звук. — Пит! — восклицает она, подходя и обнимая меня. — Порция! Я никогда не думал, что снова тебя увижу. Она прижимается лбом к моему. Она не поздравляет меня, не говорит, что я хорошо справился, не упоминает ногу… ничего такого. Через мгновение она отстраняется и говорит: — Не могу поверить, что ты нашёл способ рисовать на арене. Я улыбаюсь. — Сегодня вечером повтор игр, — тихо говорит она. — Когда я вернусь с девочками, тебя оденут, и я отведу тебя на городскую площадь. Наконец-то. — Рада снова тебя видеть, Пит, — говорит она и уходит. Следом приходит пожилая женщина немая, одна из безгласых, и помогает мне походить по комнате. Сначала это трудно: переносить вес на протез кажется неестественным, и я слишком сильно опираюсь на всю ногу сразу, поэтому походка выходит громкой и неровной. Наверное, хорошо, что мне больше не нужно быть тихим и ловким на арене. Через некоторое время я уже могу ковылять с помощью трости. Я чувствую себя… поломанным. Калла, Джулия и Антония приходят прямо ко мне в палату и начинают суетиться вокруг протеза, никак не сойдется в едином мнении. Антония восхищается его реалистичностью; ей кажется, что в долгосрочной перспективе он может быть даже лучше моей настоящей ноги. Калла недовольно поджимает губы при таких словах, а Джулия время от времени хихикает. Она делает мне столь необходимый маникюр, пока Порция из угла бросает на меня сочувственный взгляд. Когда они заканчивают, Порция помогает мне надеть чёрный костюм с шёлковой рубашкой мягкого жёлтого цвета. Я беру трость и следую к лифту, и тут понимаю, что эта “больница” на самом деле, всего лишь подвал тренировочного центра, прямо под тренировочным залом. Мы поднимаемся на два этажа вверх, на уровень земли, но вместо того чтобы выйти через парадный вход к свету и толпам, она ведет меня в заднюю часть здания, туда же, куда Порция водила меня за бинтами в ночь перед началом Игр. Оттуда мы выходим с тыльной стороны, я наконец вдыхаю настоящий воздух реального мира и поднимаю глаза к первым отблескам настоящих звёзд. Небольшая улочка ведет нас к заднему проходу сцены. Под сценой простая деревянная комната с вмонтированным в пол металлическим диском. — Ты будешь стоять тут, Пит, — говорит Порция. — Китнисс по ту сторону. — Она указывает на стену. — Сначала представят нас, вместе с Хеймитчем и Эффи, затем тебя и Китнисс поднимут на сцену одновременно. Очевидно, протокола на случай двух победителей не существует, но, думаю, все согласятся, что спонтанность… хорошо сыграет. — Понял, — киваю я, становясь на платформу. Передо мной вспыхивают яркие образы, такие яркие, будто я всё ещё там: я оглядываю поляну в поисках Китнисс, выкапываю мины вместе с Профи. Порция и команда подготовки уходят, и я стою неподвижно, ожидая. “Вот он, сон”, – мысль смутно мелькает у меня в голове. Весь Капитолий это строительные леса и декорации. А арена была настоящей. Звучит гимн, и объявляют Цезаря. Он бодр и лучезарен, толпа кричит в предвкушении. Обе команды подготовки вызывают на сцену и поздравляют. Затем Эффи. Потом Хеймитч, которого выводят под оглушительные аплодисменты. Начиная пьяным падением со сцены он довел до конца двух победителей. Игры у него выдались что надо. Интересно, что сейчас происходит у Распорядителей Игр. Даже спустя несколько дней, чтобы смириться с произошедшим, я всё ещё не могу до конца поверить, что нахожусь здесь. Выбирая между ни одного победителя или два, я искренне удивлён, что они выбрали два. Это опасный прецедент. То, что нужно будет нейтрализовать, чего нужно будет избегать в будущих Играх. Как они это провернут? Тревожные мысли проносятся у меня. Что станет с Играми, если фальшивая пара влюблённых нашла лазейку в фальшивых правилах? На месте менторов, я бы уже сейчас продумывал, как в следующем году получше сыграть на сентиментальности Капитолия… чёрт, стоп. Теперь ведь я и есть ментор. И тут сцена над моей головой раздвигается, и металлическая платформа поднимает меня наверх, лицом к толпам на улицах. Я щурюсь от яркого света и, растерянно обернувшись, ищу Китнисс. Она стоит в нескольких ярдах от меня. На мгновение мы просто смотрим друг на друга. Она выглядит гораздо более округлой и ухоженной, чем в последний раз, когда я её видел. Бледно-жёлтое платье и длинные, свободно лежащие, блестящие волосы, убранные за уши, делают её сильно моложе. Это капитолийская версия её самой,а не та стройная, приземлённая охотница с арены. Она в момент пересекает сцену и обхватывает меня руками, чуть не сбивая с ног. Я удерживаю равновесие, обнимаю её свободной рукой и начинаю целовать. Стоит начать, стоит прижаться к её блестящим губам, как спонтанность берёт верх: один поцелуй, потом ещё, и ещё, и ещё. В её лице одновременно смешались тоска и тревога, но в глазах блеск, а руки сжимают меня так крепко, что ясно: отпускать она не собирается. В какой-то момент Цезарь пытается нас разнять, но я отталкиваю его. Поцелуи становятся всё длиннее и интимнее, пока Хеймитч наконец не прерывает затянувшееся объятие: — Хватит вам, мы тут всю ночь торчать не собираемся. Толпа, которую, если честно, я всё это время не слышал взрывается криками, скандированием и воплями. Мы действительно любимцы публики. Может быть, наша жизнь сможет стать тем символом, которым не смогла стать наша смерть; может быть, Капитолий поймёт, что любовь может быть зрелищнее убийства. Хотя смерть, конечно, легкий в добыче ресурс, напоминаю я себе, садясь рядом с Китнисс на мягкий красный диван. Она подбирает ноги под себя и прижимается ко мне. Цезарь отпускает пару шуток и тут же переходит к делу. Одна из многих вещей, о которых я раньше не задумывался, — насколько мучительной должна быть эта часть для победителей. Нет ничего в Играх, что я хотел бы увидеть снова. И делает всё ещё хуже то, что всё это смонтировано в трёхчасовую, предельно стилизованную мелодраму с музыкальным сопровождением. Показывают Жатву, под печальную музыку, под панорамные кадры Дистрикта-12, который умудряются сделать ещё уродливее, чем он есть, затем поездку на колесницах, объявление наших баллов за тренировки и фрагменты интервью. Когда начинается запись арены, основной фокус приходится на меня, и поначалу это меня ошеломляет, пока я не понимаю: они специально подчёркивают все моменты, где я упоминал Китнисс или иначе давал понять, что предаю Профи. Они рассказывают историю любви, и в первой половине Игр это история держится только на мне. Я внутренне съёживаюсь при каждом эпизоде. Мои задыхающиеся шёпоты о Китнисс выглядят за гранью фальши; мой бесформенный план добыть для неё лук кажется жалким; я выгляжу настолько постоянно напуганным и нерешительным, что временами я мысленно болею за Мирту чтобы она воткнула нож в того мальчишку на экране. Китнисс же, напротив, выглядит собранной и решительной. Я вижу, как она почти умирает от жажды, как её едва не убивают огненные шары, как она в конце концов сталкивается с Профи. Я снова вижу, как Катон ранит мою ногу, а затем наблюдаю за собой, петляющим по лесу, пока я не выхожу к ручью. Я благодарен за то, что любые споры самим с собой, которые у меня могли быть в начале галлюцинаций от ос-убийц, либо вырезали, либо они целиком существовали только в моём воображении. С этого момента экранное время уверенно переходит к Китнисс, с редкими кадрами меня, медленно умирающего в земле. Я узнаю, что даже во сне продолжал шептать её имя для камер. Но теперь, и это куда интереснее — я вижу, как развивается союз Китнисс и Руты и как Китнисс взрывает запас Профи. Рута погибает, и Китнисс поёт ей. Затем объявление об изменении правил, и Китнисс выкрикивает моё имя в том, что иначе как спонтанной радостью не назовёшь. Последний час обзора посвящён тому, как она находит меня и выхаживает, с акцентом на наши разговоры и поцелуи в пещере (под наложенную сопливую музыку), так что любой зритель решит, будто мы флиртовали без перерыва. Все те одинокие вахты, когда один из нас спал, полностью вырезаны. Но кого я обманываю? Я сам так же заинтригован этой частью программы, как и все остальные. Я изучаю её с любопытством. Объективно видно по моему лицу, что я без памяти влюблён. Китнисс же более осторожна. Смущена, временами заинтересована. К тому моменту, когда мы добираемся до Рога изобилия, не остаётся сомнений: она отчаянно не хотела, чтобы я умер. И так же несомненно, что она отвечала на мои поцелуи. Где-то между этими двумя вещами, думаю я, можно выстроить картину будущего. Повтор заканчивается тем, чего я сам не помню: как я теряю сознание в планолете, как надо мной в панике работают врачи, как Китнисс кричит моё имя, наблюдая, как меня пытаются привести в чувство. Страх в её голосе в десять раз убедительнее моих тоскливых взглядов в пещере; в итоге именно она, а не я, доводит до конца сюжет о несчастных влюбленных. Я смотрю на неё и ловлю её взгляд, устремлённый на меня. Я просто улыбаюсь ей и беззвучно произношу: “Спасибо,” когда загорается свет.