Peeta's Games / Игры Пита

Звучит гимн Панема, этот тошнотворный предвестник смерти, и мы поднимаемся, как положено. Я остро вспоминаю тот ужасный момент, когда смотришь в небо, боясь увидеть лица, но в то же время где-то глубоко понимая, что каждое лицо в небе приближает тебя к победе. И ненависть к себе, которая сопровождает это чувство. Я надеюсь, что сейчас моё лицо словно непроницаемая маска. Думаю, так и есть, потому что на сцену поднимается сам президент Кориолан Сноу. За ним следует маленькая девочка, несущая на подушке единственную корону. Разумеется, никакого протокола для двойной коронации не существует. Я внимательно наблюдаю за Сноу и, хотя он довольно невелик, неожиданно низкого роста и в каком-то роде хрупкий, страх в его присутствии весьма осязаемый. У меня возникает иррациональный (а может, как раз вполне рациональный) страх, что он примет окончательное решение, здесь и сейчас, между мной и Китнисс. Очевидно, не может быть больше одного победителя… но мои опасения рассеиваются, когда он демонстративно берёт корону, поднимает её над головой для публики и эффектным движением разделяет ровно на две части — вместо одной короны появляются два серебряных венца. Он собственноручно возлагает венцы нам на головы, мне второму. Я стою неподвижно, надеюсь, уважительно, и слышу, как он что-то шепчет в поздравление, но разобрать слова невозможно из-за шума толпы. Распорядители были загнаны в угол, и ему это явно не по душе. Вот мы здесь, обожаемые массами. Неудивительно, что распорядители Игр не смогли нас убить. Общественное мнение поднялось бы против них. Нет. Они просто переждут, пока толпе станет всё равно на нас. А это неизбежно; так всегда бывает. И кто знает что будет после. Об этом стоит волноваться позже. К следующему лету Игры вернутся к обычному порядку, и бренду Капитолия не будет нанесено никакого долговременного ущерба. Я ловлю себя на том, что машу и улыбаюсь, машу и улыбаюсь, пока церемония подходит к концу и толпа устраивает прощальные овации. Кажется, проходят часы, прежде чем Цезарь Фликерман посылает зрителям свои последние воздушные поцелуи, напоминая не забыть включить финальные интервью завтра вечером. Сцена внезапно погружается во тьму, и Китнисс хватает меня за руку. Наша ночь ещё не окончена. Появляется Эффи и почти уводит нас с чёрного хода сцены вверх по лестнице в президентский дворец, на фоне которого велась съемка. Сразу внутри дворца накрыт грандиозный банкет в огромном открытом зале для приёмов. Нам с Китнисс отводят отдельный стол в одном конце зала, и блюда подают по очереди, еду, которую мы почти не успеваем есть из-за бесконечной череды людей, подходящих нас поздравить. Эффи с поразительной решимостью следит, чтобы очередь не задерживалась. Нужно поблагодарить спонсоров, поприветствовать важных персон, позировать для фотографий с фанатами. Время от времени мне удаётся отхлебнуть супа или съесть кусочек булочки, но в целом это безнадёжно. Под скатертью, на моих коленях, правая рука Китнисс крепко сжимает мою левую. Когда толпа начинает редеть, люди, пошатываясь, расходятся по домам, а поздняя ночь перетекает в раннее утро, и я наконец успеваю съесть пару кусочков говядины, Эффи трогает Китнисс за плечо и говорит, что нам пора. Мы покидаем дворец и пересекаем круглую площадь, с которой уже убрали сцену до следующих Голодных Игр. Нас возвращают к тренировочному центру. Уже рассвет, а я совсем не чувствую усталости, глаза будто намертво распахнуты. Мы поднимаемся на двенадцатый этаж, и меня с ужасом накрывает мысль о том, что теперь мы единственные обитатели этого здания. Всё по-прежнему кажется нереальным, даже после того, как я увидел это снова на экране. Более того, из-за плотной, вылизанной подачи обзорного фильма всё происходившее задним числом кажется совершенно вымышленным. А что, если они все были ненастоящими? Катон и Мирта. Диадема и Рута. Цеп и Лиса. Та девочка, чёрт возьми, я до сих пор даже не знаю её имени, которая погибла в лесу. Когда двери лифта открываются, я поворачиваюсь к Китнисс и собираюсь что-то сказать, хоть что-нибудь, но Хеймитч отправляет меня в мою комнату вместе с Порцией. — Что? — спрашиваю я, когда дверь за нами закрывается. — Ты о чем? — улыбается она. — Я просто хочу посмотреть, идёт ли тебе красный, добавляет она, доставая откуда-то образцы красной ткани. После её ухода я принимаю душ, переодеваюсь и направляюсь к двери. Китнисс встретится со мной на крыше, я почти в этом уверен. Но дверь заперта, и я не могу её открыть. Мне приходит в голову начать колотить в дверь и требовать, чтобы меня выпустили, но я этого не делаю. Ничто из того, что делали Хеймитч и стилисты, не было случайным. Думаю, они, как и я, не уверены, что Китнисс на самом деле скажет мне и как она будет вести себя, когда почувствует себя вдали от камер. Думаю, они в отличие от меня предпочитают дождаться, пока она покинет Капитолий, прежде чем это выяснится. Честно говоря, я совсем не волнуюсь. Я просто хочу поцеловать её один раз, без пары лишних глаз, не говоря уже о всей стране. Я почти уверен, что тогда пойму всё, что мне нужно понять. Порция и команда стилистов будят меня в середине дня. Сегодня на мне белый костюм и красная рубашка. Если бы выбор был за мной, я бы никогда не остановился на таком образе, но интуиция Порции надёжнее, и я выгляжу… по крайней мере, для зрителей Капитолия, хорошо. Сейчас здесь это популярный стиль: лёгкий, уверенный, непринуждённый. Самодовольный. Я почти вижу в нём Катона (чёрт, Катон и его изуродованное тело…). Я иду по коридору в гостиную и вижу, что её преобразили. Во-первых, здесь сам Цезарь он выглядит больше обычного и совершенно не подходит под декорации. Маленький красный диван, на котором мы сидели вчера, поставлен в комнате, и на него с нескольких сторон направлены камеры. Вокруг дивана вазы с красными и розовыми цветами. Китнисс разговаривает с Цезарем. На ней лёгкое белое платье из полупрозрачной ткани и розовые туфли без каблуков. Она одета как маленькая девочка; всё, о чём я могу думать, это платья обычно которые надевают на Жатву. Я отвожу её в сторону. — Я почти тебя не вижу, — говорю я, стараясь не звучать капризно. — Хеймитч ни в какую не хочет подпускать нас друг к другу. — Да, в последнее время он стал очень ответственным, — тихо отвечает она. — Что ж, еще немного, и мы поедем домой. Там он не сможет следить за нами все время. Она отвечает сдержанной улыбкой. Мы садимся рядом на диван, движения наши скованны, и Цезарь говорит: — Не стесняйся, прижмись к нему ближе, если хочешь, вы очень мило смотритесь вместе. Китнисс расслабляется, поджимает ноги под себя, наклоняется ко мне, и я притягиваю её ближе. Вскоре мы уже в прямом эфире, и Цезарь, как всегда, улыбается и начинает с шуток. — Итак, Пит, тебе что-нибудь напоминает этот интерьер? — говорит он, обводя комнату рукой. — О! — отвечаю я. — Розы, да. Я соскучился по этому запаху. После недель без душа я определённо пожалел обо всём плохом, что когда-либо думал о местных душевых. — Ты действительно провёл немалую часть Игр в грязи. Я издаю смешок, который кажется абсолютно неуместным как ни глянь. Так, конечно, можно описать моё закапывание себя в землю в ожидании смерти. Я напоминаю себе, что должен быть благодарным и любезным. В конце концов, это я должен был умереть. — Ну, — говорю я, — может, в следующий раз, когда я попаду в драку на мечах, неподалеку будут душевые. — Что касается тебя, Китнисс, — продолжает Цезарь, — раз уж мы заговорили о грязи, я никогда не забуду тот вздох облегчения, который прокатился по всему Панему, когда ты наконец нашла воду. Это… было… мучительно. Китнисс напрягается. Я почти читаю её мысли. — Да, я тоже была не в восторге, — говорит она, изо всех сил стараясь сохранить нейтральный тон. — Ах, кстати о восторге! Тушёная баранина, а? Это опять показывает, что иногда полезно быть честным с Цезарем Фликерманом. Китнисс нечего ответить, и я говорю: — Это было настоящим спасением. — Должен сказать, мы никогда, никогда не видели ничего подобного за всю историю Голодных игр, те дни, что вы провели в пещере. Вы представляете, насколько это было захватывающе? Я отвечаю скудной улыбкой. Есть вещи, над которыми я не стану шутить, как бы того ни хотел Капитолий. — Мне… трудно сказать, — отвечаю я. —Честно говоря… в тот момент… я не думал о зрителях. По лицу Цезаря расползается неприятная, хищная ухмылка. — О, да, могу себе представить, — говорит он, подмигивая. — Ещё бы. Меня передёргивает изнутри. — Но, разумеется, — продолжаю я, — для меня это тоже было… как вы говорите… захватывающе. — Пит, ты уже говорил в пещере, что влюбился в Китнисс, когда тебе было… пять лет? Здесь я чувствую себя увереннее. — Да, с того самого момента, как я ее увидел. — А ты, Китнисс, сколько времени потребовалось тебе? Когда ты впервые поняла, что любишь Пита? Я чувствую, как Китнисс слегка вздрагивает рядом со мной, и смотрю на неё; мне трудно представить, чтобы она вообще смогла ответить на такой вопрос. Она тихо, смущённо смеётся и опускает взгляд на свои руки. — Э-э, трудно сказать… Цезарь поспешно вмешивается: — Что до меня, я точно знаю, когда меня осенило. В тот самый момент, когда ты, сидя на дереве, закричала его имя. — Да, — задумчиво соглашается она. — думаю, тогда это и случилось. Просто… Честно говоря, до этого я старалась не думать о своих чувствах. Я бы только запуталась, и мне стало бы гораздо тяжелее, если бы я поняла это раньше… Но тогда, на дереве, все изменилось. Я смотрю на макушку её головы и думаю: ну, это, по крайней мере, правда. Я не уверен; она сама этого не говорила, и, если вдуматься, немного раздражает, что это за неё делает Цезарь. Вся наша история выстроена задом наперёд. — Как думаешь, почему это произошло? — спрашивает Цезарь. — Возможно… потому что тогда… у меня впервые появилась надежда, что я его не потеряю, что он будет со мной. Я чувствую, как улыбка разрывает мне лицо. Это одновременно и идеально политичный, идеально стратегический ответ, и при этом, пожалуй, самое прекрасное, что кто-либо когда-нибудь говорил обо мне. Я прижимаюсь лицом к её виску, вдыхаю экзотический запах её мягких волос и спрашиваю: — Теперь я всегда буду с тобой, и что ты станешь делать? Она поворачивает голову так, что наши лбы соприкасаются. Закрывает глаза. —Найду такое место, где ты будешь в полной безопасности, — спокойно отвечает она. Я нахожу её губы. Они на вкус такие же, как пахнут её волосы. — Ему это точно понадобиться, — легко говорит Цезарь. — Учитывая его склонность к серьёзным ранениям. Впрочем, вас обоих, если честно. Он перечисляет наши многочисленные травмы так, что я почти вижу, как за к его словам вставляют кадры из арены. — И эти переродки, которые стали одним из самых поразительных изобретений, какие я когда-либо видел, — заканчивает он. Цезарь смотрит на меня, и я говорю “ой”, потому что не могу придумать никакой другой реакции на его похвалу тем жутким переродкам, которые сцапали половину моей ноги и каким-то образом соединили мои старые страхи перед зверьми-переродками и детьми-переродками. Словно они имели доступ к моим кошмарам. — Как тебе живётся с новой ногой? — сочувственно спрашивает он. Китнисс резко вздрагивает. — Новая нога? — оказывается, ей никто об этом не сказал. Она наклоняется и приподнимает штанину моих брюк. Я подавляю инстинктивное желание отстраниться. — О нет… — почти шёпотом говорит она, прикасаясь к ней. — Тебе не сказали? — спрашивает Цезарь. — У меня еще не было времени, — пожимаю я плечами. Мне приходит в голову, что это, вероятно, и для зрителей сейчас это новости, если только они не снимали и не показывали саму операцию. А они, скорее всего, снимали. Впервые за долгое время я думаю о семье и друзьях, которые сейчас это смотрят. Странно, насколько далёкими они мне кажутся, будто я уже не один из них. Будто я едва ли принадлежу даже самому себе. Это интервью причиняет мне настоящую боль, пробуждает настоящий гнев, и всё, чего я хочу, это сбежать с Китнисс куда-нибудь в пещеру и отгородиться от всего остального мира. Интересно, изменится ли это чувство. Оно должно измениться, когда я вернусь домой. — Это я виновата, — беспокойно говорит Китнисс. — Потому что наложила жгут. — Да, — сухо отвечаю я, — ты виновата, что я остался жив. — Это правда. Если бы не ты, он бы истек кровью. На самом деле так и было. Китнисс смотрит на меня, сдерживая слёзы, прижимается ко мне и утыкается лицом в мою грудь. Впервые с начала передачи мне становится по-настоящему спокойно здесь, на этом диване. Я поглаживаю её спину и говорю: — Всё в порядке. Всё хорошо. На самом деле, её переживания немного облегчают мне ситуацию. То, что её совсем не отталкивает что у меня нет ноги, для меня сейчас почти единственное, что имеет значение. — Ну же, Китнисс, — мягко добавляет Цезарь. — В конце концов, всё закончилось хорошо. Через мгновение она выпрямляется и слабо улыбается мне. — Пит, — говорит Цезарь, — должно быть, это была тяжёлая ночь, в ожидании смерти Катона. — Да.. по разным причинам, — отвечаю я, гадая, к чему он клонит. — Тогда ещё не было понятно кто победит. — Да, вообще-то я довольно обстоятельно размышлял о собственной смерти той ночью, и не раз. По крайней мере, в те моменты, когда был в достаточно ясном уме, чтобы об этом думать. — А потом, даже когда всё было кончено и остались только вы двое. Последний сюжетный поворот! Когда Клавдий сделал то объявление… Я чувствую, как в комнате внезапно нарастает напряжение. На мгновение я смотрю поверх плеча Цезаря и вижу серое, мрачное лицо Хеймитча. Он пристально наблюдает за Китнисс прищуренными глазами. — Да, это… было неожиданно, — неопределённо соглашаюсь я. — Китнисс, я понимаю, что тебе тяжело, но я все-таки должен спросить. — говорит Цезарь, понижая голос. Он звучит почти мягко. — Когда ты вытащила ягоды… о чем ты думала в тот момент? Она делает паузу, и я знаю: всё, что она сейчас скажет, будет, в лучшем случае, лишь частично правдой. Хотя я был как в тумане, из-за недостатка сна и потери крови, я помню тот взгляд, предназначенный только для меня. Какими бы ни были её настоящие мотивы, Капитолию о них знать не положено. — Я не знаю, — наконец говорит она. — я просто… не могла себе представить, как буду жить без него. — Пит? Хочешь что-нибудь добавить?— спрашивает Цезарь. —Нет. Я могу только повторить то же самое. Выражение лица Цезаря смягчается, и впервые я понимаю, что всё интервью он вёл очень осторожно. Он шутил над тем, над чем Капитолий ожидает шуток — над дискомфортом, ранами, смертью. Он подчёркивал мои чувства к ней и её чувства ко мне. И сам повтор Голодных игр был смонтирован как история любви их победителей. Зачем? А какую ещё историю им остается рассказывать? О том, как двое последних трибутов отказались убить друг друга? О том, как Китнисс бросила вызов Распорядителям Игр? Это выглядело бы катастрофой. Но они уже позволили нам обоим выжить, разделить корону, разрешили вернуться к нашим жизням. Так почему же это интервью так важно для Цезаря, и для Хеймитча, если уж на то пошло? Цезарь завершает эфир, и я трясу головой, пытаясь избавиться от этих мыслей. Честно говоря, меня выматало это всё.. быть вынужденным столкнуться лицом к лицу с тем, что я на самом деле чувствую: к ней, к Играм, к Капитолию. Месяц назад я был школьником, просто пытавшимся сдать выпускные экзамены. Я думаю, я снова смогу стать этим парнишкой всего через один день. Но, вставая и принимая объятия и поцелуи от Порции и Эффи, я понимаю, насколько это нелепая мысль. Ничто в моей жизни уже не будет таким, как прежде. Я перееду из дома, уйду из пекарни. Я даже не вернусь в школу. И теперь в моей жизни есть эта девушка, единственный другой человек в Дистрикте-12, который знает, через что я прошёл. Эта девушка, за которой мне… за которой мне нужно… как это лучше назвать? Есть старомодное слово “ухаживать”, наверное? Убедить её полюбить меня так же сокрушительно, как я люблю её (если это вообще возможно). Но она уже была ко мне ближе физически, эмоционально, чем кто-либо когда-либо. Просто кажется, что мы что-то упустили. В машине, пока мы едем к станции, эти мысли не дают мне покоя. Мы так и не поцеловались ни разу, если рядом не было камер. Может, пора откатить всё назад и это исправить. Когда-то страх быть выбранным на Жатве и, будем честны, моё идеализированное представление о ней, и неуверенность в себе мешали мне решиться заговорить с ней. Но теперь я другой человек. После ужина в поезде с Хеймитчем и Эффи мы с Китнисс сидим рядом, и обнять её за плечи кажется совершенно естественным. Она немногословна, на лице у неё то самое старое выражение: задумчивое, напряжённое, непроницаемое. Когда поезд останавливается для заправки, я спрашиваю, не хочет ли она выйти наружу. Никто не останавливает нас когда мы выходим из поезда на свежий воздух. Я не знаю, в каком мы Дистрикте, и Дистрикт ли это вообще. Вокруг лишь ровная земля и редкая серо-зелёная трава, уходящая до самого горизонта. Если посмотреть вдоль путей в ту сторону, откуда мы приехали, можно различить, кажется, тёмное пятно горного хребта, окружающего Капитолий. Но он очень-очень далеко. Наконец мы одни впервые с арены. Нет, на самом деле впервые вообще. Мы какое-то время идём вдоль железнодорожных путей молча, держась за руки, и я поражаюсь тому, каким широким и пустым может быть мир. Потом я смотрю вниз и замечаю кое-что, от чего невольно улыбаюсь. Низко склонив головки, вдоль рельсов растут простые розовые и белые цветы с рваными лепестками. Они не такие изысканные и ароматные, как розы, но ведь и мы не такие, по крайней мере, больше нет. Я останавливаюсь, срываю небольшой букетик и протягиваю его ей, надеясь, что цветы скажут за меня. Обо всём. О нашем скромном происхождении и дикой природе родного края. О том, как даже в бесплодной земле всё равно пробиваются красивые вещи. О том, что я мальчик, которому нравится девочка. Обо всём. Она улыбается и улыбается, хотя тревожный блеск в её глазах так и не исчезает. — Что-то не так? — Нет, ничего. Мы проходим до хвоста поезда и останавливаемся. Странно стоять здесь, в мире без границ, поэтому мы создаём их сами, не желая уходить далеко от поезда. Я уже решаюсь что-то сказать, когда вдруг появляется Хеймитч, подходит вплотную и кладёт руки нам на спины. Его прикосновение мягкое, но крепкое. Мы всё ещё не одни. — Вы славно поработали, — говорит он едва приоткрывая рот. — Когда приедем, продолжайте в том же духе, пока не уберут камеры. Все будет в порядке. Я смотрю на Китнисс, но она демонстративно провожает Хеймитча взглядом, пока тот не поднимается обратно в поезд. Когда она наконец поворачивается ко мне, она избегает моего взгляда. И тут, наконец-то, после долгой паузы, паузы, которую, я знаю, сам же и допустил, в моей голове начинают звенеть тревожные звоночки. — О чем это он? — спрашиваю я, чувствуя себя так, будто делаю шаг с обрыва. — У нас были проблемы, — медленно говорит она. — Капитолию не понравился наш трюк с ягодами. — Что? Что ты имеешь в виду? — Это посчитали слишком большим своеволием. Хеймитч подсказывал мне, как вести себя, чтобы не было хуже. —Подсказывал? Почему только тебе? — Я прокручиваю в голове последние дни. Что именно он “подсказывал”? То, как она бросилась ко мне на сцене? Как прижалась ко мне во время интервью? Даже её переживания из-за моей ноги? Теперь мне кажется, что я даже не падаю, а уже упал, и это больно. — Он знал, что ты умный и сам во всем разберешься. Нет, нет, с этим я не согласен. Во-первых, я явно был не так уж умён. Во-вторых просто нет. Пусть она и играла роль, но нельзя свести всё, что я делал, говорил, чувствовал и переживал, к точно такому же притворству. — Я даже не знал, что было нужно в чем-то разбираться, — кое-как выдавливаю я. Потом делаю глубокий вдох и задаю вопрос, на который прежний я, возможно, не осмелился бы. — Если Хеймитч подсказывал тебе сейчас… значит, на арене тоже. Вы с ним сговорились. Пока я говорю это, я успеваю на мгновение оценить хитрость Хеймитча, но это чувство тут же тонет в огромной волне отчаяния. — Нет, — отвечает она. — Что ты. Я же не могла общаться с Хеймитчем на арене — Ты знала, чего он от тебя ждет, верно? Почему-то мне кажется, что, даже если всё это было выдумкой, мне будет легче, если она исходила от неё самой: — Китнисс? И тут я вспоминаю, что “выдумка” вообще-то началась с меня, и я отпускаю её руку. Китнисс не умеет притворяться, говорил Хеймитч. А я просто невероятный дурак. — Все было только ради Игр. Все, что ты делала. — Не всё, — жестоко бросает она мне крошечный клочок надежды. — Не все? А сколько? — спрашиваю я и тут же понимаю, что сейчас всё равно не могу верить ни одному её слову. Что правда, а что сказано из жалости отличить невозможно. — Нет, неважно. Вопрос в том: останется ли что-то, когда мы вернемся домой? — Я не знаю. Я совсем запуталась, и чем ближе мы подъезжаем, тем хуже, — говорит она и смотрит на меня с выражением боли а может и жалости. У меня на языке вертится вопрос: вся ли эта путаница из-за меня или из-за Гейла. Или из-за нас двоих. Но задать его, не выглядя при этом полным идиотом, невозможно, а она ничего не уточняет. Поэтому я лишь говорю, стараясь звучать безразлично и совершенно не справляясь с этим: — Ну, когда разберешься, дай знать. Я один иду обратно к поезду, возвращаюсь в свою комнату, ложусь на кровать и размышляю о последних изменениях в своей жизни. Хотя вокруг меня давит печаль, глаза сухие, а внутри почти полная пустота. Я не могу вспомнить, когда в последний раз плакал, кажется, это было ещё до арены. Мне интересно, не повредили ли Игры ту часть меня, которая позволяет горю выходить наружу таким образом. “Будь мужчиной”, вдруг слышу голос матери. Ага, очень вовремя. Я с тревогой думаю о встрече с мамой. О том, как мы расстались. О том, что я говорил и делал на арене, поцеловал девушку из Шлака, вспомнил первую любовь своего отца. Да, там приходилось делать и говорить такие вещи чтобы выжить. Причинять боль людям по ту сторону экрана, тем, кто был в безопасности от немедленной угрозы смерти, стало очередной жертвой ради Капитолия. Китнисс это понимает. И если между ней и Гейлом что-то есть или было, я понимаю, ей предстоит немало работы, чтобы сгладить всё, что она говорила и делала по отношению ко мне. Я долго фантазирую об этом, о том, что она сказала и сделала… Я засыпаю с этими мыслями, но сон совсем не такой хороший. Как и ожидалось, приходят кошмары, и они ужаснее, чем когда-либо. Я иду в запутанной темноте, приближаюсь к огню в лесу. Потом слышу звериный звук, то ли хрюканье, хриплое рычание. Переродки. Я понимаю, что не могу бежать, и поворачиваюсь, чтобы дать отпор. Она выпрыгивает с дерева и приземляется на четыре лапы, но встаёт на две, странное существо с пёстрой шерстью и серебристыми глазами, одновременно тёмными и яркими. Оружие её это когти, а не лук со стрелами, и она нападает на меня, разрывая мясо моей ноги. Высоко на бедре, низко под коленом. Потом существо исчезает, и Китнисс стоит на коленях рядом, с выражением заботы, которому я уже не могу доверять. В руках у неё что-то есть. — Закрой глаза. Я повинуюсь, и тьма окутывает мой сон. — Доверься мне. Но я моргаю, и на шее уже верёвка. Я не могу задать вопросы, которые нужно задать, и не могу потребовать того, что необходимо: оставить меня в покое. Я замер на земле. Не могу шевелиться. Я просыпаюсь таким, окачаневшим, не двигаясь. На мгновение кажется, что у меня нет ни одной конечности, затем кровь начинает снова течь, с болезненным покалыванием, дыхание становится прерывистым и хаотичным. Сердце бешено колотится. Это был кошмар, напоминаю себе в темноте, слушая металлический стук поезда на рельсах. Я не могу позволить себе таких мыслей. Я должен смотреть на картину целиком. Я должен помнить, что мы были почти незнакомцами, оказавшиеся вместе, в невозможной ситуации. Что она спасла мне жизнь, хотя могла и не делать этого. Что то, что верно сейчас, в этот момент, может быть не верно в следующем месяце, году, через пять, десять, пятнадцать лет. Я могу влюбиться в кого-то ещё, Цезарь был прав, желающих будет предостаточно. Китнисс может поменять своё отношение ко мне потом. Кто знает? Всё, что я могу сделать сейчас это сосредоточиться на текущем деле и помнить, что всё равно будут Капитолийские камеры, когда мы вернёмся домой, хотя бы чтобы запечатлеть наше любящее возвращение в Двенадцатый Дистрикт. Я не могу снова уснуть, поэтому на рассвете тайком иду за горячим шоколадом и сладкими булочками, потом возвращаюсь в свою комнату и прерывисто дремлю. После кошмара мой разум, кажется, боится сна, и я постоянно просыпаюсь прежде, чем появляются новые сны. Когда мы пересекаем забор Двенадцатого Дистрикта, я всё ещё уставший и подавленный. Я не могу почувствовать радость или волнение при мысли о доме. Жалею, что Хеймитч не дождался нашего прибытия и всех празднований, которые с ним связаны прежде чем что-то говорить, потому что я сомневаюсь, что могу притвориться хоть на секунду. Когда я выхожу в вагон-ресторан и вижу Китнисс, уже выглядывающую в окно, её лицо освещает свет нашего дома, ко мне приходит только чувство поражения. Она смотрит на меня одновременно с нетерпением, заботой, недоумением и раздражением. Она сбита с толку. Это не ложь и не игра. Я не был частью её прежней жизни, и она не знает, что делать со мной сейчас, куда деть мою любовь, поцелуи, к которым она не совсем равнодушна,и всё через что мы прошли, что никто другой никто не сможет понять. Она снова поворачивается к окну с маленьким вздохом, когда поезд приближается к станции, к такой серой, потрёпанной и маленькой по сравнению с Капитолийской. Я тоже смотрю вижу толпу у станции. Это не только наши семьи; возможно, почти весь Дистрикт. Они отправили нас умирать, но мы оба чудесным образом вернулись. Настоящий повод для праздника для Двенадцатого Дистрикта. И дело не только в нас. В течение следующего года весь Дистрикт будет получать помощь от Капитолия: еду каждый месяц для каждого мужчины, женщины и ребёнка в нашем дистрикте. Вот вам настоящая цена победы. Я протягиваю руку, и она смотрит на меня неуверенно и с извинением. — Еще разок? Для публики? Она берёт мою руку и крепко сжимает, как в ту ночь на Роге Изобилия, не давая мне скатиться в смерть. Странно, как меняется взгляд на вещи с другой перспективы. Мы были союзниками тогда, но играли в разные игры. Теперь мы снова чужие друг для друга. Арена была сном, а может и кошмаром. Ничто из этого не было настоящим. Конец.