Поцедура

После Мы лежим на перекошенном матрасе, который теперь держится только на двух ножках и куче сломанных досок за спиной. Я слышу, как Майкл дышит — медленно, глубоко, ровно. Его рука лежит у меня на животе, большой палец лениво чертит круги по коже, будто он всё ещё внутри меня — только теперь не спеша, без ярости. У нас обоих волосы мокрые, кожа липкая, но мне впервые за долгое время тепло. Я поворачиваю голову — его глаза закрыты, уголок рта чуть подрагивает, будто он вот-вот усмехнётся. — Ты заснёшь прямо тут? — шепчу я. — Если ты не выгонишь меня, — глухо отвечает он, не открывая глаз. Я хмыкаю и провожу ногтем по его ключице — там, где я оставила едва заметный красный след. Он вздрагивает, но не отстраняется. — Я думала, ты строгий и холодный, — дразню его. — Я и есть строгий. Особенно, когда кровати ломаются. — Он открывает один глаз, лениво и опасно. — Я пришлю тебе пару вариантов. Выбери что-то попрочнее. — О, я представляю. Дубовый каркас? Металлические ножки? — Я фыркаю, смеюсь тихо. — Может, сразу цементную платформу? Или гвоздями к полу прибить? — И цепи, — добавляет он так серьёзно, что я вскидываю брови, но он снова закрывает глаза, будто это шутка. Хотя я не уверена. Я выскальзываю из-под его руки, беру телефон и смотрю на эти чертовы кровати. Все они — крепкие, дорогие, бессмысленно красивые. Я слышу, как он дышит за моей спиной — и это не гул страсти, это ровный, домашний звук. Мне нравится. --- Вечером я всё ещё листаю эти страницы. Сижу на краю сломанной кровати в футболке Майкла, на моих коленях ноутбук, ноги босые. В комнате пахнет его одеколоном и моим шампунем. Я вбиваю в поиске: «кровать выдержит слона». Результатов — ноль. В дверь кто-то стучит — два коротких, один длинный. Я вздрагиваю. Майкл ушёл пару часов назад. Я не жду его так рано обратно. Открываю — на пороге Гарри. Мой отец. С пластиковым пакетом из китайского кафе и своим фирменным взглядом «Я вижу всё, что ты прячешь». — Ну что, солнышко, ты ела сегодня? — говорит он и уже протискивается мимо меня в коридор, будто я могла его остановить. — Привет, папа, — выдыхаю я, пряча телефон за спину. — Ты чего так поздно? — Я свободный человек, — отмахивается он. — Захотел — купил лапшу. Захотел — пришёл к дочери. — Он кидает пакет на кухонный стол и направляется к моей спальне, открытой настежь. Я не успеваю предупредить. Он останавливается на пороге. Смотрит. Я вижу, как его взгляд цепляется за матрас, свесившийся набок, за обломанную ножку, за то, что одеяло лежит смятым комом на полу. Гарри медленно поворачивает голову ко мне — в его глазах знакомая смесь: недоверие, раздражение и эта его фирменная, сухая ирония. — Так. Что здесь было? — Просто… — Я сглатываю. — Неловкий момент. — Неловкий момент? — Гарри фыркает. — Это что, теперь новый способ тренировки патрульных? Бунт матрасов? Вы с Лаурой что-то не поделили? — Папа! — Я чуть не роняю телефон. — Нет! Господи. Не Лаура. Он прищуривается, смотрит на меня пристально, потом снова на кровать. В его голове явно строятся схемы убийства кого-то невидимого. — Так. Кто он? — спрашивает он медленно. — И почему я ещё не запугал его до обморока? Я зажимаю лицо ладонью. — Папа, это просто… Слушай, всё нормально. Никого не надо запугивать. Никто не врал. Кровать… не выдержала. Он глухо смеётся — коротко, но в его голосе слышно, что он рад, что я живая и смеюсь сама. — Ну ладно, Медди. — Он подходит ближе, кладёт руку мне на плечо. — Если что — ты знаешь, я могу найти дубовую кровать, ещё и подарю дробовик в придачу. Я фыркаю сквозь смех и прячу голову ему в грудь. — Спасибо, папа. — Только не рассказывай мне подробности, — бурчит он мне в волосы. — И давай поедим лапшу, пока ты тут не доломала кухонный стол. Я смеюсь громче и киваю. Пусть так. Пусть всё рушится — но пусть будет кому принести лапшу.