Поцедура

Догореть до конца Когда он поднимается с колен, я вижу в его глазах всё то же — голод и вопрос, но больше нет приказа. Отсутствует «нет». Только я и то, что я с этим сделаю. Я отталкиваюсь от стены — ноги подгибаются, но я хватаю его за шею, врезаюсь ртом в его губы. Соль, жар, остатки меня самой на его языке — я пью его жадно, кусаю. Он стонет — хрипло, коротко — и я чувствую, как он хочет снова быть внутри. Но теперь — моё. Я толкаю его к кровати. Она узкая, чуть скрипит под его весом, когда он падает на спину. Его грудь тяжело вздымается. Волосы мокрые, глаза темнее ночи. Я стягиваю остатки своей футболки через голову — медленно, не для него, а для себя. Его взгляд скользит по мне так, что мне хочется снова зарычать. Но я держу ритм. Теперь я веду. Я залезаю к нему коленями — обхватываю его лицо ладонями, заставляю смотреть прямо на меня. Он кладёт руки мне на бёдра, но я скидываю их. Нет, Майкл. Не ты сейчас. Мои правила. — Лежи, — говорю я. Он улыбается краешком губ — грязно, горячо, он доволен, что я бью его же оружием. Я разворачиваюсь и медленно опускаюсь бедрами на его лицо. Его выдох обжигает, язык тут же находит меня — резко, жадно. Я хватаюсь за изголовье — пальцы стискивают дерево так, что оно стонет вместе со мной. Его руки снова хватают мои бёдра — я позволяю. Пусть держит, пусть дразнит. Я двигаюсь сама — качаюсь, тяну его глубже в себя. Волосы падают на лицо, рот раскрыт, глаза закатаны. Мои бёдра медленно скользят по его щеке, по губам, по зубам. Я слышу свой стон, слышу, как он рычит подо мной, слышу, как матрас скрипит под нашей тяжестью. Я сползаю с него, разворачиваюсь — теперь я сажусь на него, беру его рукой, направляю. Он выдыхает сквозь зубы, когда я опускаюсь медленно — до конца, до последнего дюйма. Тепло растекается внутри так резко, что я всхлипываю. На секунду всё замирает — кроме стука наших сердец. Потом я двигаюсь — рвано, жадно. Не качаюсь плавно — вскакиваю, снова опускаюсь, снова, снова, так сильно, что матрас скрипит, ножка кровати жалобно трещит. Его ладони снова на моих бёдрах — я позволяю, потому что теперь я решаю. Я слышу его низкое «Боже… Медди…» — и наклоняюсь к нему, впиваюсь зубами в его плечо. Он только громче рычит. Его бедра подо мной двигаются навстречу, но я задаю ритм — быструю злую скачку, как будто объезжаю дикого зверя. Я чувствую, как где-то внутри меня рвётся узел — остро, горячо. Я знаю, что он чувствует это тоже. Ножка кровати с хрустом сдаётся — мы падаем чуть ниже, но мне всё равно. Я смеюсь — глухо, почти истерично. Его рука тянется к моей груди — я прижимаю её сильнее, пульс бешеный. Я рву воздух ртом, двигаюсь быстрее, глубже. Звуки тел, влажный хруст матраса, наши стоны — всё сливается в один горячий гул. Когда я срываюсь — я делаю это громко. Я не сдерживаюсь. Кричу так, что стены могут треснуть, пусть соседи слышат. Пусть весь этот город знает, что я сожгла себя сама. Он подо мной — весь натянутый, твёрдый, тёплый, он выдыхает моё имя, когда сам разрывается внутри. Я чувствую всё — пульс, тепло, глухой рык на моей шее. Ещё чуть-чуть — и я рухну вместе с ним. Кровать под нами дышит осколками дерева. Мои руки дрожат, когда я сажусь на него, ещё дышу. Он гладит мои бёдра — лениво, горячо, будто говорит «Ты выиграла». Но мы оба знаем: это только начало.