Поцедура

Завтрак на столе Я всегда встаю рано — привычка, которую ненавижу и люблю одновременно. Чёрный кофе, грязная кружка в раковине, волосы ещё сырые после душа. Я в майке и трусиках, стою на кухне и выуживаю остатки молока из холодильника. Я слышу, как тихо открывается входная дверь — замок поворачивается, как будто он давно уже свой. Майкл Бриттен умеет входить тихо. — Ты же сказал, что придёшь позже, — говорю я, даже не оборачиваясь. Голос хрипнет, хотя я только что молчала час. — Захотелось кофе вместе, — отвечает он своим низким, чуть простуженным голосом. На столе хлопает бумажный стаканчик. Он стоит так близко, что я чувствую тепло его тела за своей спиной. Пахнет утренним холодом улицы и им — моим собственным наркотиком. Его рука ложится мне на бедро — крепко, будто проверяет, цела ли я ещё. Потом медленно поднимается под подол майки, ладонь скользит по коже. Я стою, опершись руками о столешницу. Не двигаюсь. Не дышу. — Ты только проснулась? — Он опускает губы мне на плечо. Горячий выдох. Я вздрагиваю. — Майкл, я... — Я пытаюсь выдохнуть смех, но он тут же зарывается носом мне в шею. Тёплый, влажный укус под ухом — и всё. Я уже не смеюсь. — Тихо, — шепчет он, стягивает с меня трусики так резко, что ткань щёлкает по коже. Его ладонь раздвигает мои бёдра чуть шире. Дерево стола под ладонями холодное, но внутри меня всё горит. Он не раздевается. Просто расстёгивает ширинку, грубо, нетерпеливо. Его рука ложится мне на затылок, заставляет прогнуться чуть сильнее. — Ты знаешь, чего я хочу? — хрипит он, и я слышу, что он едва держится. — Ты мокрая, Медди? Моё «да» срывается на стон, когда он входит резко — до конца, без предупреждения. Шум удара — кожа о кожу, стол скрипит. Я вцепляюсь в гранит так, что ногти белеют. Он двигается медленно — неторопливо, но с каждым толчком я стону всё громче. Звуки соприкосновения тел гулко отражаются от пустой кухни. Его дыхание — низкое, рваное, прямо у меня над ухом. Он отпускает мою шею — и я слышу, как тихо рычит, когда видит, как мои бёдра дрожат. Его пальцы скользят под майкой — хватает грудь, сжимает сильно, грубо. Я откидываю голову назад — мои волосы цепляются за его подбородок. Я вся отдаюсь этому звуку: шлёп-шлёп-шлёп — влажному, невыносимо откровенному. Когда он кончает — я чувствую, как тепло стекает по внутренней стороне бедра, смешивается с моим собственным жаром. Он держит меня крепко, не даёт упасть. Его лоб утыкается мне в спину, дыхание рвётся через мои волосы. Я смеюсь — тихо, злорадно. — Я хотела бы попробовать тебя на вкус, знаешь? — выдыхаю я, оборачиваясь через плечо. — Позже. Он рычит. Настоящий зверь — не человек. Его пальцы вонзаются в мои бёдра снова. — Медди… Я чувствую, что он твёрдый снова. Слышу, как его ремень звякает об пол. Его рука удерживает меня — я опираюсь на стол, голая ниже талии, майка соскользнула с плеча. Я ставлю руки на стол, подаюсь назад. Мой смех превращается в стон, когда он снова входит, резко, глубже, чем раньше. Теперь я насаживаюсь на него сама — подаюсь назад, слышу хруст стола под весом наших тел. Его стоны глушатся моими собственными. Звуки проникновения такие грязные, что мне хочется кричать громче, чем раньше. Мы оба кричим. Его пальцы впиваются в мои бока, он рычит мне в шею. Я чувствую, как всё внутри пульсирует — тепло, липко, сладко. Моё имя на его губах звучит как проклятие и молитва одновременно. --- За дверью Гарри Босх стоит с бумажным пакетом китайской лапши и Колтрейном на поводке, который хлюпает носом по полу. Гарри выдыхает и медленно качает головой. Он слышит всё. Каждый стон, каждый удар тела о стол. Его взгляд соскальзывает на собаку. — Ну что, дружок, — бормочет он Колтрейн. — Похоже, завтрак придётся отложить. Колтрейн тихо скулит, виляет хвостом. Гарри поворачивается, тихо-тихо уходит по коридору. Соседи, наверное, слышат всё — но он слышит главное: его дочь живая, горячая, настоящая. И всё же внутри у него саднит — потому что она уже не его маленькая Медди. --- Вечером Гарри возвращается. На этот раз он стучит — два коротких, один длинный, как всегда. Медди открывает, волосы собраны в пучок, на губах тихая, довольная улыбка. На столе — новая чашка кофе и телефон, на котором она листает варианты кухонных столов. — Привет, папа, — говорит она. — Привет, — отвечает он. Его взгляд скользит по ней, останавливается на свежем синяке выше колена. Он молчит. Потом хрипло вздыхает. — Всё нормально? — спрашивает он наконец. Она только улыбается и пожимает плечами. — Всё отлично. Гарри выдыхает, отводит глаза. Пёс Колтрейн тычется носом в её ладонь. — Ладно, — бормочет он. — Тогда я хотя бы стол тебе новый закажу. Она смеётся так легко, что он впервые за день тоже улыбается. Потому что она его дочь — и она не остановится. И пусть так.