Мятеж

Горечь крепкого пережженного кофе осела на корне языка, и генерал поморщился. Тело всё ещё ныло от переутомления, голова гудела от тяжёлого аромата степных трав. Горхонская чума оставила на душе ощущение, будто его смяли и выбросили в канаву, словно никому не нужные бумаги, чудом уцелевшие после пожара в Комиссариате в декабре. Он возвращался обратно на фронт, в знакомый дым и смрад, пассивно рассуждая о том, что больше никогда не увидит Столицы. Его отправили умереть от чумы, от рук мятежников, от заговорщиков в среде Властей, но он выжил. А это означало, что кровавая длань войны продолжит тянуться к его горлу в бесконечной жажде убийства. Им нужна эта война. Проблема в том, что ему нужен мир. Простая формула. Пресса тут же подхватит историю о мученической смерти. Он умрёт героем, историю которого напишут чужие руки. Неплохой исход для того, кто свои уже опустил. Блок закрыл глаза и нахмурился — за несколько дней на Горхоне он ещё сильнее поседел. Санитарная рота сократилась вчетверо. Артиллерийская когорта, отстрелявшись по монументу, ровно вдвое. В пожарище чумы и мятежа погибли если не лучшие, то уж точно весомые люди. Непременно нужна будет ротация. Затем… генерал открыл глаза. Едва поезд пересёк границу между степным захолустьем и лесным массивом, вокруг схлопнулась гнетущая тишина. В воздухе почудился запах старого дерева и морилки, стрелки карманных часов дрогнули в последний раз и остановились.. Стоп-кадр. Он сидел не в поезде, а в театре. В кромешной темноте, в зрительном зале, а где-то вдалеке отстукивал уходящие секунды незримый маятник. Тик-так. Тик-так. Он уснул? Нет. Не похоже. По коже пробежала неприятная дрожь, Александр уже думал подняться с места, как вдруг заметил на сцене другого живого человека, замершего в свете софитов. Доктора. Данковского. Тот пристально всматривался в бледный циферблат, словно в лицо смерти, и совершенно не обращал внимания на одинокого зрителя. Блок незаметно ущипнул себя за запястье и вздрогнул — боль казалась такой реальной, такой живой, что в голову тут же закрались сомнения в том, что он, утомлённый карантином, отключился прямо за столом в вагоне. Тик-так. Это ощущение… в пальцах. Когда кажется, словно кто-то тянет за ниточки. Оно посещало его дважды в жизни: в кабинете Карминского и рядом с Аглаей Лилич. Инквизиторская власть над самой материей реальности была непоколебима и всегда оставляла после свист натянутой струны — растяжки судьбы, вроде так называли этот вид манипуляций. Одни говорили — гипноз. Другие — магия. Блок предпочитал рациональность, но рядом с Данковским и Кларой его убеждения уже не один раз давали трещину, поэтому он быстро усомнился не то в собственном здравом рассудке, не то в… да во всём. Потом вдруг успокоился. За секунду. Кто-то выключил внутри него свет. Щёлк! Камера Обскура. И часы вновь остановили свой ход. Блок огляделся, нахмурился и, преодолев зыбкое чувство распадающейся на кусочки видимой реальности, одарил Даниила аплодисментами. Браво, Данковский. Уничтожить ход времени не под силу ни одному Инквизитору. Интересно, почему вы не оказались в их рядах сразу после аспирантуры? Хлоп-хлоп-хлоп. Стоп. Александр моргнул, и мир осыпался зеркальными осколками, перемещая их обоих из театра на самую вершину Многогранника, чудом выжившего и застывшего надгробием в своей первоначальной монструозной форме над тихим, непривычно тихим городом. Ни криков. Ни выстрелов. Ни привычной городской суеты. Блок обернулся. Даже ветер не касался его седых висков. Холодные глаза цвета хрусталя поймали в этом безвременье фигуру столичного доктора. Тот, кажется, был обескуражен. Какой сегодня день? В воздухе не пахло порохом и кровью. Возможно, они переместились в день, когда армейский поезд ещё не притормозил на станции. Немая сцена. Застрявшие в горле слова. Щёлк. Это Блок взвёл курок револьвера под тяжёлой кирпичной шинелью. — Что ты наделал, Данковский? — сипло спросил генерал. — Кто надоумил тебя поставить точку с запятой? Игрок… зритель? Ни жив. Ни мёртв. Ни там. Ни здесь. Умрёт ли кот, застрявший в коробке учёного? Или, может, он уже был мёртв до того, как время остановилось? — Вижу, ты удивлён не меньше моего. Не думал, что твои действия могут сделать…это? Александр очертил рукой пустой мёртвый пейзаж. Ни людей. Ни зверей. Ни запахов. Ни звуков. Пустые подмостки погорелого театра, на котором вот уже двадцать с лишним лет пытаются поставить одну единственную пьесу про чуму в захолустном городке на окраине реальности. А его забыли даже в вписать в титры. Осознание накатило удушливой волной — нет никакой войны. Нет Властей. Нет Столицы. Столица — миф о самой себе. Как и вся эта буффонада с претензией на философское высказывание. — Глупость какая-то. Нервный смешок Данковского оборвал щелчок Дуэлянта. — Тебя нет. Ничего нет. Это всё не имеет никакого смысла. — Даниил, нет! Блок обернулся, чтобы остановить доктора, но встретил взглядом выпущенную в лоб пулю. Стоп-кадр. Александр открыл глаза и увидел уходящий в бесконечность шпиль Собора (а был ли у него вообще шпиль?). Бакалавр опустил пистолет и, оглядевшись, в сердцах отбросил тот в сторону, превратив в эхо собственный крик: — Это невозможно! Бред! Фикция! Ни боли. Ни осознания собственной смерти. Его будто прокрутили назад, как плёнку на старом проекторе. Александр бросился к Даниилу и схватил за руку. На бледном лице столичного доктора наук отразилась сначала злость, затем абсолютный, пробирающий до костей ужас. — Успокойся. Всё закончилось. Ты уже ничего не сможешь изменить. Голос Блока, пропитанный искренней горечью и пеплом, даже не породил эха. А вот стук каблуков по металлическим ступеням невозможный артефакт Фархада подхватил с огромным удовольствием и нескрываемым уважением. Потому что всегда отсчитывал секунды до казни со дня своего строительства. Воплощённая идея смерти, как поставленной точки. Города или монумента, не важно. История не существует без зрителя. Поэтому на нужном месте стоит точка с запятой. Персонаж не существует без написанных строк. Но они есть. Как такое может быть? — Александр прав, Данковский. Всё закончилось. Аглая спустилась с лестницы и, шагнув в чётко очерченный квадрат льющегося сквозь витражное стекло света, словно расщепилась на сотню осколков, как и Александр за несколько мгновений до этого. Она глядела на собеседников холодными мёртвыми глазами отвергнутой. Той, что надоела, потому что о н и выросли. — Зрителей больше нет. Ты можешь стать собой. Время уже разрушено. Не пытайся вернуться на рельсы истории… Инквизитор сделала короткий шаг вперёд и указала на генерала. Немой приказ. Тот осторожно отпустил запястье доктора, будто всё это время сжимал пальцами ядовитую змею. — Мы здесь втроём. Впервые тем составом, который изначально планировался для восстановления порядка в этом проклятом стылом городе. Где два старика всё ещё играют в степных богов. — Что ты несёшь? — сипло спросил Даниил и едва ли не отпрыгнул от Блока на два широких шага. — Где Клара и Бурах? — Артемий свою пьесу отыграл. Самозванка готовится к бенефису, — спокойно ответила Лилич и снова кивнула Александру. Щёлк. Стоп-кадр. Что-то дрогнуло в груди. Погасшая лампочка с искрами зажглась, возвращая ему ясность рассудка. Он выпрямился и вздохнул, поймав себя на мысли, что при попытках вспомнить Клару натыкался на непроницаемую темноту закулисья. Было много смертей. По его вине. Смертей, что принесли её чудотворные руки. Аглая подняла глаза к сводам Собора и цыкнула с явным неудовольствием. — Зрителя нет. Мы одни. Тобой больше никто не управляет, Даниил. Перестань драматизировать, аж тошно. Она скривилась и обняла себя за плечи. Кошка в коробке. Ни жива. Ни мертва. Так ли важен итог? Бледное лицо доктора исказилось росчерком кривой усмешки. — Что вы оба несёте? Ничего не понимаю. — Поймёшь, — мрачно ответил Александр. — Ты теперь тоже сыгранная роль. И застрял. Здесь. Теперь уже генерал указывал на Лилич. Благо что не пистолетом. — С теми, кому с самого начала было не суждено занять главную роль. Инквизитор раздражённо поморщилась и прикрыла глаза рукой в перчатке. — Вы оба слишком драматизируете. Наоборот. Всё отлично. Всё прекрасно, — всплеснула она руками. — Никто никогда не узнает правду. Ты сломал время. Наше понимание истории тоже. Математика умерла. Теперь мы нули и единицы. Ложное и правдивое. Строки на невидимой партитуре. Данковский обезоруживающе поднял ладони и, нервно зажестикулировав, сделал два широких шага вправо. Затем влево. Александр следил за ним, будто за зверем в зоопарке. — Стой-стой. Замолчи. Хватит. Все здания в этом городе клетки. Все невозможные объекты — попытки эти клетки открыть. Многогранник — попытка постичь… а что постичь? Утопию? — М-мы должны пойти в театр. Все дороги всегда вели в театр. Как и двадцать лет назад, маски играют новую пантомиму, — выпалил доктор. — Театр всегда был нашим домом. Тут ты прав, — Блок с сомнением покосился на Аглаю. — Ты перенесла нас в Собор? Лилич кивнула, всё ещё двигаясь, как сомнамбула, размеренно стуча каблуками по холодному камню, застывшему в вечности. — Ага. Единственное стабильное место здесь. Потому что время не идёт. Можем тут хоть до следующего спектакля просидеть, пока наш многоуважаемый доктор снова не попытается придумать очередное нерешаемое уравнение. Впервые с момента окончания истории на лице Даниила отразилось осознание. Тоже кто-то щёлкнул внутри невидимым переключателем, подумал Александр. Аглая устало вздохнула. — Сначала нас было трое, бакалавр. Потом появились мясник и девочка. Мы, — она коснулась плеча Блока, хотя он мог поклясться, будто инквизитор не двигалась. — Отголоски нерассказанной истории, что смяли и выбросили… — Как ненужные бумаги, — продолжил генерал и хмыкнул. — Хочется верить, что где-то существует вся история. — Хочется верить. Лилич обошла пустое помещение Собора по кругу и подняла сосредоточенный взгляд вверх к застывшим песочным часам. Даниил всё ещё смотрел на свои руки в надежде разглядеть утекающую сквозь пальцы амальгаму. Блок безмолвствовал, восстанавливая своё сознание из обрывков истории, в которой позволил себе на секунду поверить, словно война закончилась. Не было никакой войны. Не было смысла. Не было утопии. Зритель закрыл глаза, уснул в кресле в очередном антракте даже забыв посетить театральный буфет. — Почему я… С вами? — недоумённо спросил Данковский. — Потому что мы фантомы той истории, которая планировалась изначально. Там тоже был город. Была чума. Мятеж. Аглая взмахнула рукой и, словно убеждаясь в реальности себя самой, пошевелила тонкими пальцами. — Мы здесь, чтобы подвести итог твоего спектакля, — спокойно ответил за неё Блок и поднял взгляд. Бакалавр перестал быть белым, как полотно, и, казалось, привёл себя в состояние, в котором мог здраво рассуждать. — Моего? — Данковский усмехнулся. — Дурость какая. Я даже не помню, чем он закончился. — Вспомнишь, — уверенно ответила Аглая и вдруг решительно повернулась к дверям. — Прогуляемся? Стоп-кадр. Она хлопнула, и интерьер Собора сменился пустой улицей. Кажется, это Кожевенный район. Над ними возвышалась громада Термитника, всё ещё хранящая внутри отголоски звериной резни. — Инквизитор. Полководец. И Учёный, — Лилич тронула носком сапога блестящие камни мостовой, проверяя реальность на устойчивость. — Учёный, управляющий временем и сломавший его об колено. Как ощущения? Маска бога не жмёт? Данковский ухватился за протянутую руку Блока и ошарашенно осмотрелся, стараясь устоять на негнущихся ногах. Его разум явно пытался просчитать вероятности. Выстроить рассказ заново, начиная от самого первого кадра до последнего решающего. — Аглая, перестань, — вздохнул Александр, но Лилич лишь усмехнулась. — Обычная форма допроса. Шок. Озвученный как бы между делом факт. Ты всегда был слишком сердобольным, Блок, наверное поэтому на тебя надели маску жертвы и капор палача. Должен же кто-то пролить кровь, верно? Свою, чужую… Бог с ним. Инквизитор развернулась, выпрямилась, как струна, и спокойно пошла вперёд по улице, особо не обращая внимания на притихшее окружение. Ни укладских шепотков. Ни дуновения ветерка, несущего из степи сладковато-удушливый аромат волшебных трав. Блок, помедлив, пошёл следом, обернувшись напоследок. Мол… Вы идёте, Данковский? Доктор, преодолев момент замешательства, всё-таки принял решение остаться рядом со спутниками. — Давай начнём сначала, бакалавр, — кашлянул в кулак генерал. — Всё началось с письма. — О, пожалуйста, не надо. Идущая впереди Лилич вытянула руки к неподвижному небу и шумно выдохнула. — Давайте пропустим пролог. Данковский уже всё пересказал инспектору. Правду или ложь, уже не нам судить. Александр дёрнул бровью и покосился на доктора. — А инквизитор дело говорит. Сколько из рассказанного было правдой, кстати? Данковский приложил к губам сжатый кулак и откашлялся. Затем раздражённо отмахнулся. — Вам-то какая разница? Зависть замучила? Или совесть? Аглая фыркнула, сцепив за спиной руки в крепкий замок. — Ещё чего. Мне всяко приятнее жить в головах зрителей, чем быть кем-то написанной от корки до корки. Нерассказанная история всегда лучше того, что ожидает праздная публика. В прошлый раз мне даже не дали раскрыться. — Говоришь, как отвергнутая актриса, — с доброй усмешкой прервал зарождавшийся монолог Блок, но Лилич это не проняло. — Артемий хотя бы попытался в меня влюбиться. Здесь же, — она вслепую указала в сторону бакалавра, но растеряла все слова и устало опустила плечи. — Бог с ним. Изменившийся город навевал привычную осеннюю тоску даже в своём опустевшем воплощении. Данковский выдержал паузу, задумчиво провёл ладонью по покосившемуся забору и качнул головой. — Никто никогда не узнает, рассказал я правду или солгал. — Но признай, Карминского ты придумал, — резко проговорила Лилич. — чтобы скрыть моё присутствие. Каждому главному герою свой инквизитор. Интересно, кто достанется Кларе? Орф? — Возможно, — побледневшие губы Даниила тронула ироничная улыбка. — Точечка тоже плод твоего воображения? — вскинул брови Блок. — А что, Яков тебе в душу не запал? Мне кажется, что зрителям понравился. Люди любят милых добрых парней. В тишине раздался тихий смех Аглаи и сдержанный смешок Александра. Медленными шагами они меряли улицы Кожевенного района, будто призраки, действительно. Две чёрные тени и одна красная. — Ты сказала, — бакалавр поднял руку, словно рисовал на невидимой меловой доске. — Что Самозванка готовится к бенефису. Она упоминала, что в какой-то момент перехватит контроль. — Ага. Они затормозили около дома Петра и синхронно подняли головы к молчащим окнам мансарды. Эксцентричные братья пропали вместе с остальными актёрами. Можно не искать ответов под крышей в твириновом дурмане чужого творческого коллапса. — Я вдруг подумал, — продолжил Даниил, — что изначально они оба пытались перехватить контроль. — Артемий не настолько глуп, чтобы затмевать своей фигурой твоё великосветское эго, Данковский. А вот Клара… Аглая обернулась, смерив доктора долгим мёртвым взглядом, но за неё ответил Александр, помрачнев так, словно перед его глазами пронеслась целая жизнь. — Клара могла. Зритель будет пытаться исправить её ошибки. Сыграть спектакль по-своему. — Последняя глава смиренников? — едва ли не радостно бросила Лилич. — Завершающий штрих. Эта история должна завершиться, — закончил мысль Блок. — Сколько можно, в самом деле… Данковский помассировал пальцами виски и покачал головой. Весь этот диалог казался ему одновременно сложным и простым, понятным и абсолютно абсурдным. Ещё вчера он сидел на допросе в Столице, вспоминая страшные события с Горхона, а в следующий стоп-кадр уже рассуждает о невидимых зрителях в компании тех, кого привыкли демонизировать и кем, что уж тут мяться, восхищались единицы. Его первые напарники. Актёры без главных ролей. Мятеж. Что-то до боли знакомое. Как дежавю. Хотя, скорее, жамевю. Даниил напряг память и, притормозив на мосту через реку, прикрыл глаза. Стоп. Город не ответил ему, когда он обратился с вопросом: — А что было бы, случись с нами… Мятеж? Александр опустил локти на парапет моста и окинул долгим взглядом бежево-золотой пейзаж. Всё же Горхон без людей выглядел красиво. Город-призрак. Миф внутри мифа, внутри мифа, внутри… — Да ничего бы не случилось. Застряли бы тут втроём на двенадцать дней, как было суждено. Просто время текло бы иначе. И задачи были другие. Аглая оперлась на парапет ладонями, опустила голову и встала на мыски, почти готовая опрокинуть себя в мутные горхонские воды. Всё равно бы не умерла, подумал Александр. Жаль, что за вратами смерти есть ещё одна дверь, подумал Даниил. — Нет, ну, с другой стороны, — Данковский переступил с ноги на ногу и нахмурился. — История могла стать… Ярче. — Пылало бы ярко, тут соглашусь, — криво усмехнулся Блок. — И ты стал бы причиной пожаров. По закону жанра, — послышался ироничный комментарий Аглаи. — Не буду спорить. Не зря же меня зовут генералом Пеплом. — Генерал Пожар звучит лучше. Смех немного разрядил обстановку, даже Данковский позволил себе улыбку. Чем дольше он размышлял о том, что было бы, если, тем сильнее у него чесались руки прикоснуться к невидимой амальгаме и повернуть время вспять. Заново рассказать инспектору небылицы о городе, который ни жив ни мёртв ни здесь ни там Дурость какая, право слово. Город пошёл помехами, мостовая сменилась чуть примятой травой под сапогами, затем они переместились в театр. Потемневшее здание, лишённое сердца, господина Бессмертника, казалось мертвее зачумлённых районов. Блок, убрав руку с пистолета, прошёлся между рядами кресел и, почти услышав мысли доктора (как если бы они были написаны на стенах), продолжил поджигать вспыхнувший костёр чужих размышлений. Больше они не шутили. — Сначала был мятеж. Нас было больше. — Нас было больше, — согласилась Аглая, заняв место в первом ряду и подняв глаза к пустой сцене. — Мясник и девочка. У девочки была ролька побольше. — Какой смысл копаться в прошлом, если есть настоящее? — недоумённо спросил Данковский. — Двадцать лет прошло. — Двадцать лет прошло, — кивнул Блок, повторяя озвученное. — Не жалеешь о том, что получил личный триумф? — Ну, разве что немного. Даниил провёл пальцами по вельветовой спинке кресла и улыбнулся. — Я наконец-то занимался тем делом, ради которого был написан. Лечил людей. Решал головоломки. Проводил диагностику. Боролся с чумой. — Буквально сражался с ней на улице, — согласилась Аглая. — С шабнак. С помощью механического чуда техники и спички. — Да, да, — Даниил, казалось, смутился и провел ладонью по шее под воротником рубашки. — Вот, наверное, об этом я жалею больше всего. Это было… — Неуместно? — Блок сел рядом с Аглаей и склонил голову, намекая Данковскому, что так говорить с ним не очень удобно. — Да, неуместно. Добавляло лишних часов, но одновременно с этим отнимало время. Такой вот парадокс. Доктор медленно обошёл ряды кресел, тоже поглядел на пустые подмостки и наконец опустился по правую руку от Аглаи. Их укрыло молчанием. Театр, вопреки надеждам и ожиданиям, не ответил на неозвученный вопрос. Непривычно безмолвный для сущности, которой всегда есть что сказать. — Ну? — вдруг снова заговорил генерал. — О чём ещё ты жалеешь, Данковский? Бакалавр сморгнул оцепенение. Он будто общался с исповедниками. Или психотерапевтами. Последнее казалось ему более подходящим случаю. — О Ларе. Глупо получилось. — Тут соглашусь, история повернулась против зрителя, кромешная несправедливость, — Аглая теребила пальцы. — Ещё о чём? — О Якове и пациентах. — Твоя правда, — мрачно закивал Блок. — Словно хотели сгустить краски. Выбор без выбора. — Нет-нет, — Даниил тяжело вздохнул. — Просто проложили дорожку к следующему герою. Я… передал Самозванке факел, которым она подожгла всё. И теперь зритель будет исправлять последствия. — А время, сломанное тобой, он исправит? — Лилич повернула голову к Данковскому и улыбнулась. — Кто знает. Может там вовсе будет история, которую никому лучше не видеть и не слышать. — Факт. Бакалавр, снова выпав на секунду из видимой реальности, качнул головой. Не соглашаясь, но и не отвергая сказанное. — О Еве ещё жалею. Словно ей… Не позволили ожить по-настоящему. Аглая вытащила из кармана портсигар, предложила Блоку сигарету и прикурила от спички. Затем хрипло рассмеялась. Табачный дым даже не имел запаха. — Ева-Ева. Вечно неприкаянный дух, зачем-то наречённый твоим ангелом-хранителем. Она не должна существовать… так. Придуманная безумным стариком, который хотел что-то доказать кому-то. — Да. Данковский чуть сполз в кресле, надеясь спрятаться от правды, стать маленьким и незаметным. Поджал губы, подумал ровно четыре с половиной секунды. И, задержав дыхание, на выдохе выпалил: — У нас не было ни единого шанса. Или утопия. Или псевдо-хороший финал. Нет третьего варианта. — Не хочешь восемь? — Александр повертел сигарету. — Восемь концовок у одной пьесы. Многовато. — Это спектакль про выбор. Выбор предрекает концовку, — резонно ответила Лилич. — А у нас он разве был? — генерал нахмурился. — У нас его и не могло быть, Пепел, — жёстко отрезала она и выдохнула дым. — Мы ферзи. Каждый получил, что заслужил в этой партии против толпы. — Пара фраз и слово в титрах. — Остановитесь, ну, хватит, — Данковский потёр глаза устало и неприязненно поморщился.. — Теперь вы оба звучите, как отвергнутые артисты. Полно вам. Смиритесь. Мятежа никогда не существовало. Даниил попробовал подавить нестерпимое желание подняться на сцену, но не получилось. Опершись на подлокотники кресла, он резко встал, трусцой добежал до лестницы и, оказавшись на сцене, щёлкнул затвором Дуэлянта. Стоп-кадр. Софиты ударили по привыкшим к темноте глазам, и в зале раздались скупые аплодисменты на этот раз двоих единственных зрителей. Свет подарил им ощущение, словно город и не мёртв вовсе. И что они тоже живы. — Хорошее в моей истории тоже было. Пациенты и их истории. Социальные загадки и фантасмагория. Изменчивая реальность и…, — начал он, но Аглая прервала зародившийся было монолог о прекрасном: — Симон Каин. Держа сигарету у рта, Лилич медленно выдыхала сизые завитки дыма, покрывающие её губы тонкой вуалью. — Старик, — продолжила она. — Решивший, будто сможет вырастить из учёного волшебника. Хороший ход. Бестолковый, но хороший, тут согласна. Из тебя получился интересный экземпляр. Блок иронично дёрнул бровью, сунув за ухо сигарету. — Ни живой, ни мёртвый. Так ли важно, существовал ли он на самом деле? Бакалавр закатил глаза, прошёл взад-вперёд по сцене и сцепил пальцы на шее сзади, погрузившись в хаотичный поток собственных мыслей. Он захлёбывался. И никто не подавал ему руки. — Симон Каин был. Я заходил в кабинет. — И что ты там увидел? — поинтересовалась Аглая, не скрывая любопытства. — Не помню. — Уверен? Лилич недобро сощурилась. — Может он придумал и тебя? — Глупости. Cogito ergo sum. Так можно всю историю подвязать к тому, что нас придумали дети, играющие в песочнице. Александр сжал пальцами переносицу и горько рассмеялся. — Там так и было, Данковский. Город из песка. Самое начало. Забыл? — вытянул ладонь Блок и прыснул. — Мы изначально куклы с пуговицами вместо глаз. Ленивый ход ленивого сценариста. — Я уверена, что ты — оловянный солдатик. Это объясняет, почему все твои парни настолько одинаковые, — Аглая чуть сдвинулась в кресле и положила голову на плечо генерала. — А какой финал лучше? Игрушечный или мистический? Вопрос повис в воздухе без ответа, танцуя вместе с пылью в свете софитов. Данковский всплеснул руками. — Тот, в котором все живы, полагаю. Например тот, где я стал эпидемиологом. Хороший спокойный финал. — Скучный, — Блок перевёл взгляд на Аглаю. — Тебе так не кажется? — Всё бы отдала за то, чтобы выжить, а там хоть трава не расти. Я была здесь до появления всей этой дури с Каинами. Могла решать загадки. Математика мне даётся лучше софистики. А ты, — она затушила бычок о кресло, даже не удивившись тому, что пепел растворился под пальцами. — Ты бы отлично подписывал указы и парней своих берёг. Этот… Инквизитор кивнула на Данковского. — Забрал то, что принадлежало тебе. Как и мои загадки. — Да хватит! Бакалавр закрыл глаза ладонями и застонал. Театр ответил ему тоскливым отзвуком эха под колосниками. Он продолжал тонуть, тонуть, тонуть, и никто не подавал ему руки, пока… — Ты прав. Александр мягко коснулся руки Аглаи, встал с кресла и медленно пошёл к лестнице, ведущей на сцену. Он взошёл на неё неуверенно, будто нарушил негласное табу. — Мы не вернём наши истории уже никогда. Лилич помедлила, вздохнула преувеличенно тяжело и, обойдя сцену с другой стороны, взбежала по ступенькам. Теперь они втроём стояли в свете софитов под тяжёлым взором пустых кресел. Театр без зрителей не театр. Блок подошёл к бакалавру, попытался разглядеть сквозь пальцы его лицо и проговорил: — Важно то, что ты сломал время. Изменил историю. Привнёс то, чего не было никогда. Как это будешь решать? Даниил медленно отнял руки от лица и опустил плечи. — Никак. Зачем решать. Нет ни сил. Ни желания. Аглая встала за его спиной, накрывая осуждающей тенью. Она молчала, но зато глаза перестали казаться мёртвыми — Блок поймал этот душераздирающий взгляд, полный разочарования, но ничего не сказал. — Никак не буду решать, — упрямо повторил Данковский. — Одни поверят моему рассказу, другие усомнятся. Но в этом и прелесть, верно? Он издал нервный смешок. — Пока жива любовь к этой истории, город вечно будет стоять на Горхоне. И кто-то другой напишет про мятеж. Про вас. Лилич усмехнулась и покачала головой. — Ты всё ещё веришь в это, Данковский? — Знаю. Давай дадим шанс Кларе, а там… А там посмотрим. Он поднял глаза к черноте, раскинувшейся над их головами, и прислушался. Кто-то до сих пор смотрел на них. Кто-то незримый, любопытный. Другой зритель. Столь же сильно желающий переписать историю заново. — Я хорошо отыграл свою роль. Как сумел. Это было… Интересно. Разве вам так не кажется? Блок кивнул и снова поймал взгляд Лилич. Щелчок. Стоп-кадр. Лучше не заглядывать в коробку с котом, чтобы хотя бы казаться себе живым. Ослепляющий свет софитов рассеялся, и все трое перенеслись обратно на вершину Многогранника. Вечного памятника истории, рассказанной и пересказанной уже трижды разными постановщиками. Данковский бросил последний взгляд на город, раскинувшийся оранжево-жёлтой панорамой под ногами и грустно улыбнулся. Прощался, подумал безмолвно наблюдавший за ним Александр. Смирялся, подумала Аглая и опустила глаза. — Последний акт, — Данковский вынул пистолет и прокрутил барабан. Один патрон. Там всегда есть один единственный патрон. — Опять заставишь девочку искать тебя по заражённым кварталам и отговаривать от самоубийства? — Аглая в сомнении склонила голову, постепенно возвращая себя, собирая из осколков. — Не знаю. Я ведь уже не буду собой. Я буду… — Одним из нас, — закончил мысль Блок и выпрямился. Тоже вернул себя себе и услышал фантомный стук колёс поезда, несущего его на фронт или от фронта прямиком в плотоядную пасть чумы. Обратно в проклятый стылый город. — Что ж. Раз уж такова наша судьба, — Лилич всплеснула руками. — Одни нули да единицы. Расходимся? — Расходимся, — согласился генерал. — Время пошло, — с грустной улыбкой завершил Даниил и, поглядев на часы, перевёл взгляд в сторону безграничной степи в ожидании четвёртого и, как он надеялся, финального акта. Стрелка дрогнула. Щелкнул механизм. Стоп. Кадр.