До конца пути

О тех, кто всеми силами пытается противостоять злу, и

О том зле, что никак не хочет умирать

Пещера вокруг гномов гудела, как гниющий улей. Торин стоял, не опуская головы и с отвращением взирал на мерзкую, жирную тварь перед ними. Воздух подземелья был тяжёлым и липким, пропитанным дымом, гарью и зловонием. Находиться здесь было настолько отвратительно, что у Торина впервые появилось желание немедленно помыться. Он чувствовал на себе сотни взглядов мелких, жёлтых, блестящих глаз, которые уставились на гномов, как на диковинку. Гоблины шептались, хихикали и толкали друг друга локтями, указывая на пленников, а некоторые из них, что оказались посмелее, тянулись к гномам своими гадкими крючковатыми пальцами. Гномы, правда, не давали им сильно осмелеть и мерзким гадам тут же прилетало по лапам, от чего гоблины вновь начинали ржать. Для них это было развлечением, а для гномов — очередным напоминанием о том, что враги не дремлют. Торин ненавидел всё это гоблинское отродье. Вот только эта неприязнь не была вспышкой гнева. Пещерная падаль, по мнению Торина, была недостойна того, чтобы презирать их только в ярости. Он считал, что имеет право испытывать к ним отвращение на постоянной основе. Ненависть гнома к гоблинам была древней как своды Марии. Она тянулась из глубин Казад-дума, из пепла разрушенных чертогов и праха павших воинов. Гоблины и орки были для Торина порождением извращённой воли высших сил, живущее в трещинах мира среди тьмы и гнили. Он испытывал к ним отвращение за то, что эти твари не были способны создавать и созидать, они лишь портили существующие устои и глумились над миром своим присутствием. Для Дубощита они были той отравой, что портила самое лучшее — как гниль или плесень. — Ну и чего вы встали? Обыскать их. Каждый карман, каждую щёлочку! — взревела главная пещерная мразь. Гоблины начали обыскивать гномов, и Торин заставил себя оставаться неподвижным. Ему было противно от каждого липкого касания, пусть они и не задевали его кожи. Торин решил пока что не вмешиваться в происходящее, ему не нужно было лишнее внимание и потому он молча наблюдал за происходящим. Гном считал и оценивал каждый угол и поворот, что попадался ему на глаза, отмечал, где стоят часовые, куда пролегают мостки, и откуда свисают цепи. Он искал любую возможность вырваться из этих гнилых чертогов. Король может быть пленником, но он не перестаёт быть воином и, уж тем более, не прекращает быть защитником своих собратьев. Совсем рядом один из гоблинов выхватил сумку у Нори и с визгливым смехом перевернул её, отвлекая Торина от размышлений. Содержимое рассыпалось по каменному полу и мелкие безделушки, вперемешку с монетами и какими-то инструментами, звонко ударились о пол. Гоблин поднял какой-то подсвечник эльфийской работы и, кривясь, протянул его своему королю: — Что-то мне подсказывает, ваша бородавочность, что они состоят в союзе с эльфами. Слово «эльфы» прозвучало, как плевок и от него по пещере пошёл лёгкий гул презрения. Торин почувствовал, как в груди поднимается глухое раздражение. Он и без того не желал быть обязанным Ривенделлу ничем, кроме временного приюта, а сейчас и вовсе, сама лишь мысль о том, что их могут заподозрить в союзе с эльфами, была опасной. Король гоблинов взял подсвечник и повертел в мясистых пальцах. — Сделано в Ривенделле, — пробормотал он, рассматривая дно изделия, и хмыкнул, — Вторая эпоха. Барахло, да и только. С этими словами он откинул вещицу куда-то в сторону. Торин отметил про себя, что гоблин разбирается в древностях. Это было неприятно, потому что тот враг, что знает историю, опаснее того, кто живёт лишь сегодняшним днём. «Ну и пёс с ним» — подумал Торин, потому что сейчас его куда больше волновало то, как же в сумке Нори оказалось это «эльфийское барахло». Дубощит обернулся на собрата и обнаружил, что гномы уже, с некоторым порицанием, посматривают на Нори. — Я взял это на память, — развёл руками бедняга. Память. Торин сдержал тяжёлый вздох, но на мгновение закрыл глаза. Память — вот что держало их на ногах. Каждый из них нёс с собой что-то особенное — память о доме и прошлом, о том, что было отнято и что не давало им покоя по сей день. Он не мог винить Нори за желание сохранить хоть что-то красивое в этом уродливом мире, потому что память это единственное, что осталось у самого Торина — о горе и троне, о золотых залах Эребора, где свет отражался в камне, словно в звёзды в озёрной глубине. Торин кинул взгляд на гномов, которые сейчас усердно закрывали собой Тару, причём так хорошо, что гном и сам с трудом мог разглядеть её шапку за напряжёнными спинами. Вот они — его символ памяти о семье, друзьях и доме, о забытом гномьем величии. У гномов была память, ведущая их вперёд, а вот если у гоблинов и была память, то только о крови. Подумав об этом, Торин решил, что не упустит сегодня возможности пустить её этим пещерным тварям. — Что вы здесь делаете? — спросил король гоблинов, наблюдая за обыском. Вопрос прозвучал лениво, но в нём прозвучала сталь. Торин сделал шаг вперёд, намереваясь ответить, ведь знал, что должен говорить сам. Всё-таки он — предводитель и он не позволит своим ребятам страдать от допроса этой разжиревшей туши. Пусть уж если бьют, то его, но никак не остальных… Однако Оин неожиданно преградил ему путь, выставляя руку. — Эй, не волнуйтесь парни, я всё улажу, — сообщил пожилой гном, выходя вперёд. Торин почувствовал укол раздражения и гордости. Даже сейчас они прикрывали его и не позволяли Дубощиту одному стоять под ударом. Это было уже не просто гномье упрямство, а самая настоящая верность. — Без шуток, я хочу знать правду, какой бы она не была, — сказал король гоблинов. — Вам придётся говорить громче, ваши парни расплющили мне трубку, — закричал Оин. Несколько гоблинов расхохотались. Торин понимал, что это опасный сигнал. Гоблины не ценят дерзость, а наслаждаются страхом и унижением. — Я тебе не только трубку расплющу… — король гоблинов поднялся, и его тень накрыла гномов. Торин уже собирался вмешаться, но Бофур шагнул вперёд, заслоняя Оина. — Если вам нужна информация, то вам стоит говорить со мной. Торин внимательно посмотрел на него. Бофур, всегда весёлый и разговорчивый, часто казался легкомысленным, но сейчас в его спине чувствовалась решимость, а в голосе звучала твёрдость. — Мы шли по дороге, точнее это была тропа, даже не тропа, если подумать, скорее тропинка… — Он говорил нарочито путано, растягивая слова и сбивая с мысли, — В общем, мы шли по дороге похожей на тропу или тропинку, и вот мы здесь. И это проблема, поскольку мы должны … — Умолкни… — взревел король гоблинов, явно чувствуя подвох. — …были быть там ещё в прошлый вторник, — продолжал Бофур, словно не слышал угрозы. — Навестить дальних родственников, — вставил Дори. — Мою родню, по материнской линии, — уточнил Бофур. Торин почувствовал, как в груди тяжелеет от неприятного и горького чувства. Гномы смеялись перед лицом пыток и превращали страх в шутку. Да, они прикрывали друг друга и его, в том числе, и Торин гордился своей компанией, но сейчас это было слишком опасно. Гномы знали это не хуже него, но отступать, кажется, не планировали. В этом было всё их гномье упрямство и гордость. — Я сказал молчать! — крикнул король гоблинов, нависая над отрядом. Наступила тишина. — Если не хотите говорить, мы заставим вас вопить! Принести кромсатель, принести костолом! — ревел этот толстобрюхий урод, — Начните с младшего, — гоблин указал на Ори. Торин увидел, как Ори побледнел, его плечи дрогнули, а в глазах мелькнул страх, который бедняга так старался скрыть. Ну уж нет! Торин не позволит, чтобы эта пещерная самопровозглашённая мразь трогала его гномов. Это он повёл их в поход, и только он будет получать за то, что они оказались здесь. В груди Торина вспыхнула чистая ярость. — Стойте! — крикнул он и вышел вперёд. Если кто-то будет страдать сегодня, то это будет он. Король гоблинов прищурился, разглядывая Торина. — Так–так–так, гляньте, кто тут у нас. Торин, сын Траина, внук Трора, король под горой, — король гоблинов издевательски поклонился, выпячивая своё брюхо ещё сильнее, — Ой, я же забыл, что у вас больше нет никакой горы. И ты не король, а это значит, что ты — просто ничтожество. Мерзкий смех прокатился по пещере. Торин не отвёл взгляда. Он уже слышал подобные слова. Внутри его сознания вспыхнули образы Мории: тёмные залы Казад-дума, пыль веков, и кровь на камне. Орки хлынули, как чёрная волна. Его дед, Трор, лежал обезглавленный у ворот. И среди дыма и крика появился он — Азог. Бледный, почти белый, с холодными глазами и тяжёлым молотом. Он помнил удар и вкус крови во рту. Торин никогда не сможет забыть, как треснул его щит и ту ярость, что собой затмила страх. Их поединок был коротким и жестоким. Дубощит помнил звук от хрустнувшей кости, когда отсёк орку руку и свою ослепляющую и жгучую ярость. Он видел, как Азога уносят его твари, и верил, что с ним покончено. Торин верил, что убил эту бледную мразь и потому всплывшие в сознании картинки так сильно кольнули его в сердце. — Один мой знакомый хорошо заплатит за твою голову, — продолжал гоблинский король, — Но только голову, ничего лишнего. Уверен, ты знаешь, о ком я говорю. О твоём старом враге — бледный орк, верхом на белом варге. Слова ударили, как молот, а сердце Торина на мгновение замерло. — Азог Осквернитель был уничтожен. Убит в битве давным-давно, — твёрдо произнёс Торин. Но в глубине души зашевелилось сомнение. Слишком многое в этом мире отказывалось умирать. Король гоблинов расхохотался. — Ты думаешь, его так легко убить, да? Смех эхом прокатился по пещере. Торин почувствовал, как холод поднимается откуда-то из глубины, а холодная ярость перекрывает все сомнения. Если Азог жив это значит лишь одно — их путь давно замечен, а значит, охота за их головами уже давно началась. Выходит, что их поход ещё опаснее, чем думалось Торину, и не только дракон стоит на их пути к Одинокой Горе. — Пошлите весточку бледному орку, скажите, что я нашёл его трофей, — приказал король одному из прислужников. Трофей. Торин медленно вдохнул. Это слово ударило по нему сильнее любого другого оскорбления. Он не был трофеем. Торин был сыном Траина, внуком Трора и наследником дома Дурина, и если Азог действительно жив, то их встреча неизбежна. И на этот раз отрубленной руки будет недостаточно. Торин сделает всё, чтобы эта тварь сдохла окончательно. Он перевёл взгляд на своих гномов. Они стояли всё так же тесно, плечо к плечу. Бофур — с поднятым подбородком. Ори был всё ещё бледен, но не сломлен, а Оин рядом с ним как-то упрямо щурился. Глоин замер рядом, с неприкрытым огнём негодования во взгляде. Дори и Нори, подпирающие друг друга, всем своим видом давали понять, что готовы рвануться вперёд, если это понадобится. Балин, как всегда, спокойный и сосредоточенный, наблюдал за происходящим с тем глубоким достоинством, которое нельзя было сломить ни насмешкой, ни угрозой. Двалин, мрачный и напряжённый, как обнажённый клинок, безмолвно взирал на гоблинов. Бифур, неподвижный, словно высеченный из камня, поддерживал Бомбура, который, хоть и тяжело дышал, но всё же твёрдо стоял на месте. Кили и Фили, ещё такие молодые, но уже готовы закрыть собой остальных. И Тара, пусть и скрытая среди них, но держащаяся так же прямо, как любой из воинов в их малочисленном отряде. Даже она, скрытая под шапкой от гобленских глаз, кажется была наготове и уже зло посматривала на пещерное отродье. Безоружные, но без страха в глазах. Они прикрывали его спину сейчас и, Торин готов был поспорить, что продолжили бы делать это до последнего. В этот момент Торин понял, что, если уж ему суждено умереть, то он умрёт защищая их. Но сейчас он жив и до тех пор, пока это так, ни один гоблин не получит ни головы, ни короны. Гора всё ещё жила в гномьих сердцах и этого было достаточно, чтобы не стать ничтожеством. А ещё… А ещё среди своего отряда Торин не увидел старшего хоббита и его резко передёрнуло. Kharz–ghash. Кажется, Торин слишком рано поверил в успех. Куда же мог подеваться Бильбо Бэггинс?