Куксу

Не только в сериалах и видеоиграх можно себя топить. Можно прятаться от реальной жизни в книгах – и, если изловчиться, даже не в художественных. В молекулярной биологии больше частей, чем во Властелине Колец, Гарри Поттере, Хрониках Нарнии и всем-всем вместе взятом. Для всех летний перерыв трагично оканчивался; для него он не начинался. Первый курс, «общая подготовка», миновал. Мама пугала, что этот год будет самым трудным. Она делала это примерно с четвёртого класса, но омега всё равно днями и ночами сидел в библиотеке, забившись в угол жёсткого дивана и окружив себя плешивыми башенками из книг. Поправлял бесконечно съезжающие с носа очки и читал сколько мог, пока буквы не расплывутся или не превратятся в бессмысленный набор символов. Потому что безупречную академическую успеваемость нужно выгрызать. Без неё ты уже не лучше всех, а такой же, как все. Когда наступил тёплый солнечный сентябрь, окутав Сеул ностальгией по августу, то парень переселился из государственной библиотеки в университетскую, факультативную. Там стояла духота как в банке, замки на окнах были сломаны, и порой проходящие мимо однокурсники шептались между собой и хихикали, видя его склеенный пластырем мостик очков между линзами. В вузе не было такого, как в школе: его рюкзак не отбирали и не пинали, не толкали плечами в проходе, даже не сторонились открыто. Альфы всего лишь-то не удостаивали его взглядом, ведь некрасивые омеги их драгоценной вежливости не стоили. А сами омеги могли тихо сказать кому-нибудь: опять заучка сидит. Его это давно перестало задевать, ведь оскорбления глупых и ветреных людей без будущего были только комплиментом. Нравиться им – вот настоящее оскорбление. Засиживаясь в своем привычном месте одним утром, омега услышал из приоткрытой от духоты двери в деканат, которая располагалась прямо напротив: – Обычно переводящиеся не выдерживают нагрузки. – замечает серьёзный лысый мужчина-альфа, повадки которого успели хорошо запомниться. Лишь слыша его голос, он видит сцепленные ладони и тяжёлый взгляд. – А мы очень щепетильно относимся к общей картине. Наш университет не абы какой, а один из лучших в Корее. – Я в курсе. Я сюда не развлекаться пришёл. – звенит довольно нежный для альфы голос собеседника. – А на прошлый факультет маркетинга вы тоже пришли не развлекаться? Это совершенно другая стезя. – Мнения порой меняются. Мой выбор был… ошибкой юности. Лучше оцените мою решимость в закрытых курсах. Пришлось очень много работать, чтобы поспеть за программой здешнего менеджмента в медицине, знаете ли. «Глупость и легкомыслие!» – тут же подумалось ему. Он отложил книгу, чтобы дослушать до заключения декана. Очевидно, он не предложит студенту место. Как это – чтобы омега ради поступления доводил себя до нервных срывов, а какой-то парень мог просто завалиться с какого-то там маркетинга на всё готовое? – Мы можем предложить вам платное место. – На другое я и не рассчитывал. – в голосе сквозит улыбка. – Очень, очень плохо. Нужно всегда стремиться к лучшему, а не останавливаться на удобном. Он бы на его месте тут же опустил чёрную макушку так низко, что стал бы виден затылок, и извинялся бы. Но парень лишь расслабленно хихикнул: – Нужно грамотно оценивать и сроки, и свои умственные способности. На удивление, декан согласился: – И то верно. «Возмутительно!» – подумалось омеге. Это угрожало его эго.

***

В уборной Чонгук поправлял попортившуюся укладку. Пальцы проходили сквозь на удивление мягкие волосы, если знать, сколько окрашиваний они пережили за последние несколько лет только чтобы вернуться обратно в чёрный. Гордый своей смелостью последовать по пути, казавшемуся по-настоящему верным, он гадал, какая будет на вкус сборная солянка из новых однокурсников. В прошлый раз ему попался удачный коллектив, и Чонгук более или менее сдружился с каждым – он любил узнавать людей. Совсем не переживал, что не приживется и завянет, как цветок в клумбе со свёклой, потому что люди с мизерными исключениями были к нему дружелюбны. Его мир добр и благосклонен. Альфа и не знал, что к другим он бывает зол и несправедлив – ведь любимые родители растили его в изобилии внимания и всех благ, в школе у него была огромная компания друзей, и даже учителей с детства подкупала милая для альфы мордашка с двумя глазами-блюдцами, которые лет до пятнадцати были несоразмерны лицу. Об омегах и говорить нечего. Выйдя, он попытался по номерам кабинетов найти свою аудиторию в полосатых солнечных бликах из окон. В большой аудитории только-только собирались не оклемавшиеся после лета студенты, выкладывали тетрадки из рюкзаков. Понятие своей группы здесь было довольно условным, судя по тому, что мест было человек на сто, но, завидев старосту – единственную девушку, которую Чонгук здесь знал, – он поспешил сесть рядом. – Привет. Сумин, правильно? – он дружелюбно улыбнулся альфе, теребившей длинную золотую серёжку в ухе. – Здесь свободно? – А… В прошлом году здесь сидел Ходжун, но, думаю, он найдёт другой стул, раз опаздывает. – она вернула его улыбку, отодвинув вещи в сторону. – Ты тот парень, что перевёлся из другого университета? – Ага, это я. Девушка была очень ухоженной и симпатичной: длинные прямые волосы выкрашены в идеальный платиновый блонд, облегающая тканевая рубашка чуть приоткрывала линию ключиц, и пахло от неё парфюмом, с которым она переборщила, практически стерев природный запах. Для Чонгука внешний вид был очень важен – он каждый день одевался в разное и с иголочки, поэтому видеть это стремление в других доставляло удовольствие. Даже сейчас в чёрном укороченном свитере поверх рубашки неимоверно жарко, но зато Чон красивый в нём. Глядя на стремительно наполняющуюся людьми аудиторию, Чонгук наклонился к девушке и спросил: – А кто ещё с нашего факультета? Чуть отодвинувшись на стуле, она представила его нескольким студентам, пихнув в спины тех, кто сидел впереди. Справа от Сумин устроилась миловидная девушка с красивой канцелярией на парте. Не обделив улыбкой и парой слов и её, Чонгук довольно наблюдал, как на чужих щеках появляется смущённый румянец. Всё начиналось как нельзя хорошо. Первая пара сменилась со скучной лекции с чопорной преподавательницей лабораторной работой – Чонгук специально выбирал такую профессию в медицине, где медицины толком не было, но поглядеть в микроскоп на какие-нибудь микробы никогда не бывало неинтересно. Их попросили разделиться по двое. Чон хотел взять в партнеры ту миленькую девушку, но она лишь виновато улыбнулась, когда Сумин первее утащила её к себе. Оглядевшись, Чонгук завидел одно пустующее местечко и скорее подсел к незнакомому парню, склонившемуся над микроскопом, который он успел стащить первее всех. Отросшие чёрные волосы упали вниз, закрыв лицо. – Привет. Я буду с тобой, ты не против? Он поднял на него глаза, посмотрел исподлобья, сгорбенившись над своими вещами, будто Чонгук собирался их украсть – тоненькую тетрадку и две искусанных на колпачке ручки. – Вообще-то, – он коротко поправил залатанные пластырем очки. – Я собирался быть один. На фоне новых знакомых парень выглядел… необычно. Вязаный полосатый свитер он натягивал по самые костяшки, а чёрные квадратные очки то и дело стремились съехать с носа. На лице было написано выражение крайнего недружелюбия и недоверия. Чонгук, честно, никогда не видел настоящего, стопроцентного ботана. Казалось, с окончанием школы перспектива была безвозвратно упущена, но внезапно таковой повстречался на втором курсе. Чон почесал затылок, состроив грустную мину: – Но мне не с кем работать… Поджав удивительно мягкие губы, омега нехотя пододвинул к нему микроскоп. – Ладно, только не мешай мне. – строго бросил он, глядя куда угодно, только не на Чонгука. Ни на секунду. И хотя микроскоп он подвинул, но тут же занял его сам, меняя тонкие стеклышки. Чон смотрел, как его аккуратные пальцы что-то там крутят и переставляют. – А мне дашь посмотреть? – Не отвлекай меня! – буркнул парень, что-то записывая себе в тетрадку. Чонгуку стало страшно, ведь он пропустил мимо ушей все задание. Этот милый омега точно заругается. Терпеливо дождавшись своей очереди, Чон спросил, виновато улыбнувшись: – А что надо было делать? Я, если честно, прослушал. Парень раздраженно поправил пальцами очки: – То есть, ты нарушал нормы поведения во время урока… а я должен отвлекаться и все тебе пересказывать? – щенячьи тёмно-карие глаза украдкой скользнули по его лицу и тут же спрятались, посмотрев на свои ладони. – Не надо было переводиться сюда, если не собираешься учиться. Из-за тебя ухудшается качество образования, который каждый студент получает по отдельности! Растерянно приоткрыв губы, Чонгук не сразу нашёлся, что ответить. Обычно люди, особенно омеги, купали его в дружелюбии, и завоевать их доверие ничего не стоило. Никогда они не были настолько грубы. – Извини, я… А откуда ты знаешь про меня? – Не важно. – отрезал он, неумело пряча мимолетное смущение за грубостью. Это было чем-то сродни поражению, и Чонгуку хотелось воскликнуть: «ну посмотри, я же красивый! Я же милый и приятный! Неужели тебе уделяют время столько альф, что внимание одного отдельного обесценилось до нуля?» Да и какое, к черту, качество образования для каждого студента по отдельности? – Ну… Н-ну… Хочешь, я куплю тебе шоколадку после пар? Тебе нравится милка? Он потерпел ещё один крах, будто играл в сапера и наступил на мину: – Во-первых, я не вожусь с альфами после пар. Это очень неприлично! А во-вторых, в молочном шоколаде нет полезных веществ – ни антиоксидантов, ни магния, ни железа. Там даже какао почти нету. – быстрым агрессивным шёпотом выдаёт омега. Его повадки довольно странные, социальные навыки напрочь отсутствуют. Но вместе с тем парень не казался отталкивающим или неприятным даже после того, как обругал Чонгука с головы до ног. За нелепой одеждой и глупыми очками пряталось симпатичное личико, у которого был потенциал превратиться из «симпатичного» в «неотразимое», если бы только он нормально подстригся и навестил любой масс-маркет. А тараканы в голове были у всех. У некоторых они просто особенно зажиточные и отъетые. У Чонгука было много вопросов к нему, но он знал, что ответы на них породили бы только больше ответвлений вопросов – например, когда это «водиться» с альфами стало неприлично. Может, он все так воспринимает, потому что старше? Чонгук делал год перерыва после школы, и ещё год академического отпуска. Омеге наверняка едва перевалило за девятнадцать, а Чону уже под двадцать два. – Ладно, спрошу у преподавателя, раз ты так меня не любишь. – с притворной обидой и вздохом ответил Чонгук и уже собирался встать, как чужие пальцы вцепились в его предплечье мертвой хваткой. – Не надо отвлекать госпожу Хван! Я сам всё расскажу. Победная улыбка растянулась на лице, и довольный Чонгук внимательно всё выслушал. Списал все как надо к себе в тетрадь, подглядывая в соседнюю, где под линеечку была начерчена таблица. Почерк кривой, но разобрать можно. Тихонько пихнув его локтем, он сказал: – Я Чон Чонгук, а ты? В этот раз траектория взгляда к его лицу и в спешке обратно показалась вовсе не высокомерной, а затравленной. – Пак Чимин. – Спасибо что помог, Чимин. – Угу. Я уже подумал, ты невежливый. «А ты сама вежливость…» – неслышно вздохнул Чонгук, поджав губы и отвернувшись. Вскоре звонок на перемену раскидал их по разным частям корпуса. Их пары пересекались крайне редко – факультеты разные. Но почему-то из всего обилия учеников Чонгук всегда не по своей воле замечал именно его, ненароком наталкиваясь на него глазами снова и снова, точно отбивая мячик от стены. Так называемая серая мышка светилась неоновой табличкой в ночном Сеуле. Чон не предавал этому значения. Очевидно, им не по пути. Омеге, который не гуляет с альфами после пар, и альфе, которому довелось «познакомиться поближе» едва ли не с каждой омегой с прошлой группы.

***

Ночью квартира на солнечной стороне остывала, и внутри невесомым привидением гуляла блаженная прохлада. У Чимина чисто. В несколько полок цветут и благоухают горшковые растения, стол забит книгами, зазубренными до корешков, на стойке для одежды покоятся один выстиранный свитер, одна рубашка и одни штаны. Вот и всё. А ещё с вечера он готовил себе кукси со всеми необходимыми питательными веществами. С тонкой лапшой, огурцами, капустой, мясом, кунжутом и соевым соусом. Потом тарелка ждала своей очереди быть съеденной во время обеда в холодильнике. Когда Чимин готовил, периодически потирая осоловелые глаза под очками, на кухне появилась мама, шумно прошагав через коридор со своей спальни. Сделав пару бесполезных дел, только чтобы найти повод задержаться, она спросила: – Как учёба? Короткие волосы были накручены на бигуди, а ночнушка тянулась едва не до самого пола. Очки были гораздо новее, чем у Чимина, и не пытались спастись бегством с её переносицы. – Совершенно никаких изменений. – ответил он, нарезая свежие огурцы. Пак невольно напрягался, в ожидании какого-нибудь комментария, и оттого все валилось из рук. – Ты мне не показывал своего нового расписания. Мозг жужжал от истощения, поэтому губы взяли ответственность на себя и стали все ей рассказывать. Каким-то образом они мельком упомянули Чонгука – альфу, делившего с ним лабораторную работу. – Он ничего тебе не испортил? – строго спросила мама, устроившись за столом. Стул натужно скрипнул. Давно пора было заменить их, но денег было не очень много. – Нет. Я сказал ему не отвлекать меня. – Правильно. От этих альф одни проблемы. Чтобы ни-ни до конца учёбы, понял? – оживилась та, пригрозив особенно холодно. – Ты же не хочешь понабраться от них и стать похожим на своего папашу? Чимин молчал. Мама обожала слышать о том, как Пак ненавидит своего отца. По большей части, он просто его не помнил. В их семье не было альф, в его жизни тоже не было им места, и для Чимина они были как инопланетяне. – Или хочешь? – подозрительно добавила та. – Не хочу. – послушно ответил Пак. В черт знает какой раз за последнюю неделю. – Отлично. Ты всегда был очень умным, поэтому нечего тебе с ними делать. Ты не такой, как другие омеги, понял? Не ровня им. Мама проявляла нездоровый интерес к его учебе. «Комплименты» впивались колючей лозой в рёбра, навевая какое-то прохладное, тянущее и неприятное ощущение в животе, а слова ловко обесценивали прикладываемый труд, заставляя гнаться за одобрением, виляя перед глазами морковкой на удочке. Она мнила себя интеллигентной и умной особой, хотя сама была именно из тех, кто в молодости водился с альфами и образования так и не получил. И, конечно, хотела причислять к своей касте единственного сына – как продолжение себя. Продолжение себя должно соответствовать. Так что непрямым образом, будто ударом по одному бильярдному шару сбивая сразу десять, приучила его засыпать лишь когда книга упадёт на лицо, и учиться до крови из носу и обморока. Чимин так много знал об организме и что ему нужно, но почему-то там мозг ставил слепое пятно, и свой стиль жизни не казался экстремальным. И, кстати, от одиночества он не выл, никогда даже не имея друзей. Пак сам знал, что странный для других, и это было восхитительным комплиментом. Потому что это всего лишь значит, что он… лучше. То, что в школе его пихали с лестницы и отбирали вещи. То, что в университете однокурсники шептались за его спиной, натянуто улыбаясь в лицо. Он всегда сидел один в углу обеденного столика, и это всего лишь значило, что он лучше, и совсем не то, что он неудачник и заучка. Преподаватели, у которых он, конечно, ходил в любимчиках, лишь качали головой, проходя мимо, и иногда говорили что-то вроде: «Почему ты не сядешь к…? Он такой милый альфа.» Как с ребёнком. Когда шла уже третья неделя учебы, подталкивая нежный сентябрь к завершению, то Чонгук смотрел на как всегда пустой за исключением одного стула столик, и он не думал, что Чимин заучка или неудачник, но и не думал, что он лучше всех. Рядом с ним на очереди стояла однокурсница Соми, та самая миловидная омега, с которой он познакомился в первый день. С которой сходил на необозначенную прогулку-свидание на четвертый день, а примерно на двенадцатый день он помогал ей пережить течку. – Он всегда сидит один? – спросил у неё Чонгук, поправив воротник модной футболки – все же внутри было чересчур душно для красивой многослойности. – Ага. Чимин со странностями, не обращай внимания. Даже не в глубине, а на поверхности души Чонгуку хотелось дружить со всеми и нравиться всем, как глупой собачонке. А студент, сидящий особняком, подрывал систему отношений в его голове. И ведь едва ли не со всем потоком он перезнакомился на вечеринках, а что делать с теми, кто на вечеринку в жизни не сунется? – Давай сядем к нему, – улыбнувшись работнице столовой, предложил Чонгук. – А то ему, наверное, грустно одному. Не хочу, чтобы кто-то грустил. На удивление, Соми это идея не понравилась – она поморщилась, выискивая глазами другой столик. Чонгук понял, что не позовет её на второе свидание. Оставалось надеяться, что те слова о том, что она может в него влюбиться, были лишь глупостью. – Ты слишком добренький, я пас. Смотри, чтобы тебя сторониться из-за него не начали. «Ещё чего.» – раздраженно подумалось Чонгуку, и он решительно зашагал в сторону дальнего столика. Без спроса устроился напротив Чимина, склонившегося над книгой и тарелкой супа, будто в отражении бульона был какой-то другой мир. – Привет. Как дела, Чимин? – улыбнулся он, наблюдая, как тот медленно поднимает на него голову. К слову, вопреки некоторым предрассудкам про таких заучек, он хоть и выглядел крайне странно, но ухоженно. От него свежо пахло кондиционером для белья и мягко – его природным омежьим запахом. Для омеги Чимин довольно высокий и жесткий по характеру, поэтому без запаха принадлежность так и не определишь. – Почему ты сидишь здесь? – нахмурив брови, Пак изгибом локтя отодвинул тарелку и книгу поближе к себе, как какой-то детдомовский ребёнок. Проигнорировав этот вопрос, Чонгук спросил: – Куксу ешь? – Во-первых, – очки скользнули вниз и едва не упали в тарелку. Чон уже потянулся ловить их, но Пак среагировал вовремя. – Это называется кукси, а не куксу. А во-вторых, если тебя подослали надо мной поиздеваться, то я ухожу! Забавно, как его тёмно-коричневые глаза сверкают молниями. Взгляд Чимина был таким, словно он в своей голове каждую секунду решал какие-то важные задачи, и весь мир его от этого отвлекал. Под рядом светлых, тянущихся книзу ресниц, он был высокомерным и раздраженным. – «Кукси»? Почему? – склонив голову вбок, спросил Чонгук. Сережка в ухе тоже повторила эту траекторию. – Никогда не слышал такого. Пак молча смотрел на него пару секунд, грудь вздымалась часто – Чон почти слышал его возмущенное пыхтение. А потом тот захлопнул книгу в тонком переплете и собрался уходить. Чонгук удержал его за запястье, спохватившись в виноватых объяснениях: – Я вовсе не собирался над тобой издеваться! Я просто хотел с тобой поболтать, только и всего! – широко распахнул глаза он. – Ага. То-то я и вижу, что на нас все твои однокурсники смотрят. – обиженно ответил он. Обернувшись, Чонгук заметил, как несколько омег в один момент отвернули головы в свои тарелки. Они были милыми и симпатичными, а нравились ему все меньше. – Пусть смотрят. Сядь правее, и тебя за мной не будет видно. – он с надеждой взглянул на Чимина, но тот не шелохнулся. – Ну или хочешь, я сам уйду? Не надо из-за меня никуда отсаживаться. В конце концов он буркнул, всё же устроившись за столом: – Не надо. – Ура! – широко улыбнулся Чонгук под недоуменный взгляд. – Так ты сам готовил… кукси? – Естественно. – сухо обозначил Чимин. – Дашь попробовать? – Ладно, только ешь своими палочками. Не хочу чужой биологический материал на моих. – со строгим выражением на лице Пак подвинул тарелку к нему. Вынув палочки со своей порции, Чонгук пробует кусочек говядины с лапшой и какими-то овощами. Все было в идеальном балансе, стало жаль, что ему достанется один лишь глоточек. – Обалдеть, это так вкусно! Ты прямо шеф-повар. От искреннего комплимента глаза омеги бегают туда-сюда. Все же Чон был красивым. Самовлюбленным, потому что никогда в этом не сомневался. Совсем чуть-чуть, когда впервые подсел к Чимину, а тот даже не заволновался рядом с ним. Он не мог быть настолько неприступным и не проникнуться к Чонгуку симпатией хоть немного. – Можешь доесть, если хочешь. Я уже не голодный. – Правда? Спасибо большое! Возьми моё! – Нет. Еда из столовой неполезная, и в ней нет нужных питательных веществ. – тоном профессора с десятью докторскими степенями сказал Чимин. Чонгук пытался сдержать смешок, но уголки губ предательски дёрнулись в улыбку от этого строгого взгляда сквозь несуразные квадратные очки. – Я сказал что-то смешное? – возмутился Пак. – Нет. Хочешь, я угощу тебя чем-то получше после пар? Я как раз собирался сходить купить себе новую одежду. Не задумываясь, омега ответил: – Я не вожусь с альфами. – А тебе не надо со мной водиться. Просто поможешь мне выбрать, идёт? – Какой смысл мне идти с тобой? – Чимин по привычке натянул рукава свитера на руки, ни на секунду не прекращая хмуриться. Почему он такой? – Ты читал Альберса, или Брауна и Лемэя? Ты вообще о них слышал? – Нет… – растерянно похлопал глазами Чонгук. – Вот именно. Потому что ты такой, как все альфы. У тебя в голове не учеба, а один ветер. Почему мне должно быть с тобой интересно? Как ни странно, Чимин был прав. До недавнего времени Чонгук часто предпочитал веселую бессонную ночь учебникам, их важность терялась в шуме музыке и растворялась на дне бокала. Он был, как другие. Но ведь быть как другие… нормально. Чон ещё успеет посидеть за партой, а юность, которая прощала сбитый режим и вечеринки, только одна. Если слова и обижали, Чонгук выкидывал их из головы через пять минут, не прокручивал, переключаясь на что-нибудь другое и помня только хорошее, как аквариумная рыбка. – Ну-у… – он постучал по губе указательным пальцем, размышляя. – Думаю, со мной все же может быть интересно. Я не читал Альберса, или как ты сказал, но я читал комиксы Марвел. Вот знаешь капитана Америку?

***

Учитывая сказанное, Чонгук не искал никого глазами, выходя из университета после последней пары. А вот Чимин, молча наблюдая за тем, как ветер играючи катает на себе пёстрые листики, тут же дёрнул голову в его сторону, стоило ему появиться в массивных дверях. Но, увидев другого омегу рядом с ним, Чимин пожелал слиться со стеной. Он вжался в уголок, будто ему не было никакого дела до соблазнительного в своей запретности предложения прогуляться после уроков. Красивый Чонгук улыбался в своей добродушной манере, беззаботно что-то рассказывая парням рядом – омеге и альфе. Они были похожи – это были именно те популярные и стильно одетые одноклассники на своей волне, в своей компании. Всегда обращались к Чимину снисходительным тоном, будто это он здесь был дураком. Протянув руку, он укололся. С чего решил, что Чонгук вообще о нём вспомнит, что предпочтёт его красивенькому омеге? Все же заметив его, Чон удивлённо приоткрыл губы, прежде чем радостно улыбнуться, поправив накинутый на плечо рюкзак. Почему он всем так радуется? Всем одинаково… Это обольщало и обманывало. Особенно тех, кто не распылялись на многих, а выбирали одного. Их выбор означал, что ты особенный. Выбор Чонгука означал, что Чонгук общительный. – Чимин? Ты всё-таки пойдёшь со мной? – он подошел поближе, оставив однокурсников за спиной. Нервно поправив очки, Пак ответил, лавируя между шипами, которые бы ранили собственные чувства: – Я вижу, у тебя другая компания. Статистически людям приятнее с теми, кто похож на них. Дурацкие взгляды спутников прошлись по нему с унизительным недоумением. – Чонгук? Я же говорил тебе про то кафе, – омега ненавязчиво коснулся его руки своей, обвил его локоть изящными ладонями, украшенными кольцами из серебра или белого золота – Пак не различал на вид. – Не пойдёшь сегодня с нами? Чон позволил ему быть вольным в прикосновениях – Чимин отметил это про себя. Ветреный альфа. – Извини, но я уже пообещал Чимину. В следующий раз, ладно? – вежливо отказал он. – Ладно… – парень поправил рукав его накинутой на футболку рубашки. – Как скажешь. Тогда увидимся, Чонгук. Альфа на фоне осени выглядел, как мечта школьницы в дораме. Но по статусу главной героини мы сразу знаем, что она особенная. Чимин не был таким. – Ну, пойдём? – спросил Чон, как его знакомые удалились. – Где хочешь поесть? На самом деле, основная цель уже забылась в мыслях о чем-то таком неизведанном, как прогулка с альфой. Они для Чимина – неизведанный мир. Непредсказуемость он, кстати, ненавидел. Но почему-то всё же спустился вместе с Чонгуком по лестнице и пошёл вместе с ним. Рядом, почти плечом к плечу. Он чувствовал непривычный терпкий запах, старался изучить его побольше с каждым вдохом. Как кот на новоселье принюхивался к чужому дому, Чимин принюхивался к Чонгуку. – У меня нет предпочтений. – запоздало ответил Пак. Вряд ли он чувствовал ритм разговора и мог ему подчиняться. Просто-напросто мало опыта. – Чтобы там был кукси. Он вообще мало где бывал кроме университета, библиотеки и дома. Но на улице в округе приятно. Светило золотистое солнце, деревья сбрасывали листву, ветки пока что не иссохшие и не совсем голые. Шум машин, разговоры, и на редкость красивая осень, навещавшая Сеул раз в несколько лет. – Ты что, ешь один куксу, а? – хихикнул Чонгук. По голосу так и не скажешь, что он альфа. А по дружелюбию так и не скажешь, что он награждает им всех и каждого. Интересно, как он выглядит зимой? Какие шарфы, шапки носит, как заставляет дутые куртки выглядеть стильно? Наслаждаться его красотой ощущалось запретно, ведь Чимин рядом с ним – гадкий утёнок. Если бы Пак был симпатичным, то одноклассники бы говорили, что он своеобразный и загадочный, а не что странный. – В кукси можно кучу разных ингредиентов положить, и это будет здоровый рацион. Каждый раз выбирать разное только создаёт больше стресса. – Понятно. Здоровый рацион без стресса. – когда они шли через дорогу, Чонгук ненавязчиво подхватил его под руку словно бы для удобства. Чимин моментально залился краской. Да, он всего лишь ветреный недостойный альфа, но последний раз к нему прикасались так мягко… ну, примерно никогда. – Хочешь, я расскажу тебе про Марвел? – Почему ты прикасаешься ко мне без разрешения? – смущение сбивало с него спесь, но он старался реабилитироваться и вбить её обратно. – Я похож на доступного омегу? – Ты что, конечно нет! – греющая изгиб локтя ладонь тут же убралась, спрятавшись в кармане мешковатых джинс. – Просто сестру всегда придерживаю, когда через дорогу идем, вот и привык. Извини. У тебя какой-то… пунктик? Ощущение, что сейчас на дворе конец августа и вовсе не осень – в парке, мимо которого они проходили, резвились детишки, залезали в фонтан, на каждом шагу продавалось мороженое. – Что это значит? – непонимающе поднял на него глаза Чимин. Альфа был немного выше – сантиметров на пять. Это бесило. Чистые, напитанные уходом чёрные волосы купались в солнечных бликах, маленькая сережка трепыхалась туда-сюда, пушистые ресницы тянулись далеко вперёд. Да уж. Чонгук такой конвенционально красивый, что Чимину лучше бы вообще не стоять рядом с ним. Это унижало его достоинство и стирало в прах самооценку, ведь Чонгук смотрел в его сторону украдкой не то чтобы часто. А на что там смотреть? На разбитые очки, на нос с горбинкой, на несуразные к лицу губы? – Ну, это когда человек на чем-то зациклен, и видит это даже там, где этого нет. Вот у нашей преподавательницы пунктик на списывание, и иногда она выставляет из аудитории просто так, за косой взгляд якобы в учебник. А ты… Ну, ты считаешь чем-то постыдным просто общаться с альфами. Альфы вот иногда с омегами становятся лучшими друзьями навсегда, и в этом нет ничего такого. Чимин ничего не ответил. Чонгук был всего лишь глупым поверхностным альфой, что он мог знать? Он мог знать про комиксы… Он говорил про них всю дорогу – от уютного кафе и до переполненного людьми торгового центра, где Чон перемерил, кажется, два магазина полностью. И Чимина это устраивало. Как отдаленный шум радио – не мешает, и слава богу. Нет, он совсем не запомнил, что это такая хроника, где некоторые люди получают суперсилы, и что там очень человечные главные герои, что сюжет переписывали уже десять раз, что мертвые персонажи возрождались, а герои становились злодеями и наоборот. Пак думал: и в чем же прок от вымышленного мира, если даже там никакой стабильности? А если бы учебник по биохимии без каких-либо объяснений переписал результат эксперимента? Караул. Когда они гуляли между стройных рядов с одеждой, Чонгук прикоснулся ладонью к облегающей бежевой кофте. Потом – взглянул на Чимина. – Не хочешь её примерить? Мне кажется, тебе очень пойдёт! Паку стало обидно. – Ты подшучиваешь надо мной? – Совсем нет, ты чего? – удивился он, уже снимая одну с вешалки. – Бежевый был бы тебе к лицу. К твоей коже и к глазам. – Я не собираюсь это мерить. До меня эту кофту надевали человек сто, и она сшита из неполезной для кожи ткани. – Их дезинфицируют. Давай, Чимин, всего лишь померить! Ты вот часто надеваешь что-то, кроме своего свитера? – он потащил его в примерочную, опять подхватив под руку без спроса. – Пытаешься меня переделать? Чтобы я выглядел «нормально»? – хмурится Пак, вскоре оказываясь в примерочной. – Совсем нет! – почему-то эти возгласы вкупе с распахнутыми карими глазками всегда выглядели так убедительно, что Чимин забывал злиться. – Я просто думал, тебе самому понравится. – Ничего мне не понравится… – буркнул он, наглухо закрываясь тёмно-синей шторкой. Похоже, у него не было выбора, кроме как побыстрее напялить эту глупую кофту и удовлетворить любопытство Чонгука. Но стоило ему это сделать, как Чон сунул ему ещё и джинсы. Потом – набор с бижутерией на шею «ну просто приложить, вдруг будет красиво». В этом всём было неудобно. Сзади надоедливо болтались этикетки, а кофта слишком плотно прилегала к коже. Даже не посмотревшись на себя в зеркало, Чимин вышел к Чонгуку, щурясь от чересчур ярких ламп. – Ну что, теперь-то ты от меня ничего не требуешь? – нахмурился он. Такая злобная обиженная поза бы испортила любую одежду, но Чон восхитился: – Я же говорил! Посмотри, как тебе идёт! – он развернул его за плечи к зеркалу. Чимину своя фигура не нравилась. Она была слишком мягкой, ни единого острого угла без надобности – в общем, он не вписывался в стандарт для омег. Конечно, тело изначально создано лишь для исполнения каждодневных функций, и главное, что оно работает как надо, но среди людей тело становилось ещё и мерой красоты. Но, надо признать, подобранная Чонгуком одежда действительно ему шла, осторожно подчеркивая небольшой изгиб в талии и длинные ноги. Удивлённо оглядев себя, Чимин чуть-чуть покрутился, но не слишком, чтобы не выдать, что понравилось. – Я бы это в жизни никуда не надел. – только и сказал он. – Ну почему? Чимин, я же вижу, что тебе нравится! Хочешь, я куплю это тебе? Всё равно кучу всего себе набрал. – Нет! – отрезал он, возвращаясь в примерочную. – И вообще… Избыток одежды создаёт тревогу выбора, который нужно принимать каждое утро… А ещё ты самый глупый альфа во всём Сеуле. – А чего только в Сеуле? Бери больше – во всей Корее. – В северной Корее, как минимум, есть Ким Чен Ын. – пробурчал Пак, заставив Чонгука звонко рассмеяться. Тем вечером, вернувшись домой, Чимин раскрыл свой рюкзак, собираясь посидеть за конспектом хотя бы до часу ночи, раз он сегодня вернулся так поздно. Там оказалась новая одежда, которую Чонгук каким-то образом успел подложить. Раздраженно пропыхтев себе под нос что-то невнятное, он едва сдержал порыв выбросить эти вещи к чёрту. Они пролежали на полке несколько дней – Чимин демонстративно появлялся в своем единственном свитере в пчелиной расцветке. Потом ночью, тихонько включив свет, наспех натянул их на себя и от души покрутился перед зеркалом. Кажется, впервые в жизни застегнул на шее маленькую цепочку. Снял очки… Под покровом ночи ему думалось: «Смог бы я понравиться кому-то вроде Чонгука, будь у меня куча красивых кофт?». А потом в ужасе он стягивал это всё и убегал в бескрайний мир учёбы, в который альфам вход был запрещен. И невзаимным симпатиям тоже. Но куксу Пак в какой-то момент стал готовить на двоих. Нет, не потому, что он пустил альфу в свой мир с яркой табличкой «никаких альф!». А просто потому, что Чонгук постоянно просил кусочек, каждый день усаживаясь за его отшельнический стол без приглашения. И, кстати, правильно было «куксу» – он проверил в интернете. Это просто его мама так говорила.

Won’t go home without you - Maroon 5

На самом деле Чимину не нужны были никакие кофты, чтобы Чонгук смотрел на него. Когда он шёл за самый крайний столик, чтобы съесть свою тарелку кукси и порцию «глупый, глупый альфа», другие омеги испарялись, сливались с полом, стенами. Интересно, что происходило в его жизни? Чимин никогда, абсолютно никогда и ничего не говорил о себе, но… Но… Он запрещал провожать себя после пар, и часами сидел в библиотеке, уходя, кажется, только с самым последним учителем. Одним днём Чонгук не нашёл омегу в столовой во время обеда, и уже подумал, что тот впервые решил остаться дома, но наткнулся на него в своём привычном окружении – среди книг Чимин был, как печенье рядом с молоком. Крадущейся походкой подобравшись ближе со спины, Чонгук легонько ткнул его пальцем между ребер, заставив мило извильнуться всем телом и резко обернуться, вскрикнув: – Ай! Чонгук! Это, между прочим, больно! – очки с толстыми линзами съехали вниз, упали, оказавшись в руках успевшего среагировать Чонгука. – Вообще-то там расположены межреберные нервы, у них очень мало жировой прослойки, а ещё за ними располагаются жизненно важные органы, а ты… Чон повертел в руках очки, разглядел в них свое маленькое отражение. Укладка растрепалась, рубашка съехала в сторону. Впервые в жизни он почувствовал укол неуверенности, потому что… потому что он рядом с Чимином, которому нечего предложить, кроме красивой внешности. – Прости пожалуйста. – он виновато улыбнулся. – Почему тебя не было на обеде? Забыл про своего доброго друга, а? Почему-то Пак не отвечал, а лишь обиженной кошкой смотрел на него исподлобья. Только тогда Чонгук понял: – Ты надел ту одежду, что я тебе купил! – разулыбался он, отойдя на шаг, чтобы полюбоваться красивой формой, что принимала его фигура. Такую грех прятать за полосатым свитером. – Я думал, тебе всё-таки не понравилось! Тебе так идёт! Чимин скрестил руки на груди. Мягкая кожа аккуратно обтянула ключицы, в которые волной упала золотистая цепочка. Чонгук не мог знать, что Чимина не было сегодня на обеде потому, что он стеснялся ему показаться – единственному альфе в его жизни. – Ага, если бы мне шло, ты бы сразу заметил. Одежда привлекает человеческое внимание в первую очередь – этому посвящена целая пословица! – он попытался выхватить очки, но Чонгук вовремя одернул руку в сторону. Пытался растормошить Чимина шалостью. – Я не виноват, что не какой-то объективно привлекательный омега, с которыми ты обычно гуляешь. И отдай очки! Чимин не был «объективно привлекательным» – это можно оставить другим парням. Он был прекрасным. Симпатичным Пак был и с первого взгляда, а стоило притереться к его характеру, как словно на полароидной пленке прояснились милые карие глаза, мягкие-мягкие губы, словно подогретый на костре зефир, поблескивающие на свету чёрные волосы. Кстати, Чимину бы очень пошёл медовый блонд, но… Чонгук не хотел, чтобы ему их дружба виделась попыткой переделать его так называемую «странность». – Ты про кого? – Чон поднимает его очки высоко над головой, и Пак пытается дотянуться до них, как кот лапой – до игрушки, находясь опасно близко к чужой груди. – Про кого же! Сам знаешь, про кого! – Ревнуешь? Моментально залившись краской до кончиков волос, тот забавно распахивает глаза и замирает в приступе то ли в стеснения, то ли отъявленного возмущения. Воспользовавшись заминкой, Чонгук ловит его под лопатки и подталкивает к себе, стирая разделявший их сантиметр и прижимая совсем некрепко. – Попался! – он вырывается так резко, будто его поймали в удушающий захват, а не в секундные объятия. – Держи очки. – Ты ведешь себя, как маньяк! Тебе должно быть очень, очень, очень стыдно! – Пак выдирает очки из его рук, в спешке надевает их. В районе левой душки образовался новый пластырь. Пожалуй, Чимин был единственным способом затащить Чонгука в библиотеку. И у него осталась капелька теплоты между рёбрами от его тела, такого неприступного даже для невинных объятий. Нетронутого, как удалённый заповедник. – Мне очень, очень, очень стыдно. – заверяет Чон. Пак пытается спрятать сияющее краснотой лицо под чёрными прядями. Он ведь совсем не знал чужого внимания. Отчего-то эта мысль вызвала тёплый трепет в груди. – Ты правда красиво выглядишь. Извини, что не заметил сразу. Хочешь, подберем что-нибудь ещё? Тебе нравится мерить разную одежду? – Нет, не нравится, это отвратительно и ужасно, и эти примерочные с тошнотворным светом, занавески, которых нет возможности задернуть до конца… – его психика серым шумом жалоб пыталась смягчить смущение. Выставив уязвимое место, тут же набивала себе шипы подобно выгнувшемуся дыбом коту. – Могли бы железку внутрь завернуть, но нет же… Пак отходит в сторону, к своему рюкзаку. Чонгук изо всех сил сдерживает смех, глядя ему в спину. Его походка и манера двигаться отнюдь не были грациозными или «женственными», скорее нервными, спешными и дёргаными. Во всем Чимине был перекос в сторону функциональности и продуктивности. Чонгук видел, что он не позволяет быть непрактично чувственным ни сердцу, ни телу. – И вообще одежда эта дурацкая. Через два месяца эти ваши «тренды» ожидаемо изменят направление, и что дальше? – он выворачивает содержимое рюкзака. – И кофта неудобная. На, вот, возьми свой куксу. Пак протягивает ему фиолетовый ланчбокс с Микки Маусом, так очевидно отворачивая румяное лицо. Сколько бы Чонгук не пытался представить, как он каждый божий день это старательно готовит специально для него, еще ни разу не получилось. – Спасибо. Зачем тогда надел, если неудобная? – Займи рот делом! Театрально ахнув, Чон спрашивает: – Что, прямо здесь? – В смысле? – до ума Чимина это поначалу не доходит, но потом он заливается вторым слоем красной краски под звонкий смех Чонгука. – Ты… Пустоголовый! Ничего больше не буду тебе готовить! Мама была права, что у альф только одно на уме! – в спешке накинув рюкзак на плечи, он убирает книги на полку и быстро пропадает в дверях. – Ну подожди! Извини меня, я пошутил! – альфа догоняет его, параллельно убирая свою порцию в сумку. – Прости. Не обижаешься? – В нейробиологическом смысле эмоции обиды не существует. – Пак не замедляет шага, быстро рассекая местами скрипучие полы. Ремонт корпуса с факультативной библиотекой оставлял желать лучшего. – Ну… Хочешь, я куплю тебе шоколадку? – он запнулся под гневливый взгляд, будто тот метнул молнию прямо в горло. – Тёмную! Чтобы там было сто процентов какао! – Мне вообще шоколад не нравится, ясно, глупый ты альфа? Вместе они спустились вниз по лестнице. Стены университета остужались, заменяя духоту прохладой. Это навевало мысли об осени за окном. Уже, между прочим, не щадящее начало сентября, а конец октября. У крыльца в вечернем оранжеватом свету ярко палили в глаза отражения в окнах, все вывески с гладкой поверхностью ловили золотистые полосочки солнца. Почему-то было малость тоскливо – не знаешь, какой вечер станет последним тёплым, испарится в холоде, помахав ручкой. Ведь, если на секунду представить, что последний именно этот, то сразу захочется залиться слезами. Путь до весны казался таким бесконечно далёким. К слову, путь до весенней оттепели в их с Чимином дружбе, похоже, был ещё длиннее. – Может, всё-таки разрешишь провести тебя до дома? – спрашивает Чонгук. Не успевает Пак ответить, как глаза натыкаются на однокурсницу – омегу, с которой он иногда перебрасывался парочкой слов, и с которой спал один раз. Та широко улыбается Чону, откидывая блестящие каштановые пряди назад. – Приветик, как дела? – Чимин немного съеживается, отходя на полшага дальше. Будто не хотел показываться рядом с Чонгуком. – Занят? Я как раз собиралась прогуляться, не хочешь со мной? Пак уже порывается уходить, но Чонгук хватает его за рукав. – Сегодня не получится, извини. – вежливо улыбается он. Почему-то это вызывает у Чимина недоумение. Впрочем, у девушки тоже. – Уже есть планы. – Ясно… – та оглядывает омегу с ног до головы, длинные ресницы опускаются вниз и поднимаются вверх. Становится неприятно, будто так посмотрели на него самого. – Наш заучка решил принарядиться? Мило. Сердце сжимается в обиде за него. Молча кинув на девушку неприязненный взгляд, Чимин второй раз порывается уйти уже настойчивее, но Чонгук ласково приобнимает его одной рукой, прижимая к своему боку, будто ребёнка. – Да, он отличник, а не завистливая мразь, как ты. – в приступе раздражения отвечает Чон. Девушка теряет дар речи. Не ожидала таких слов от парня, кто всё время был добр и дружелюбен. Пожалуй, за себя Чонгук и не мог так разозлиться, как за Чимина. – Не слушай её. Пойдём, Минни. Они молча спускаются вниз. Он даже не знал, стало ли омеге неприятно от её слов, но рука не переставала жать его к себе и успокаивающе гладить вверх и вниз по плечу. Впервые Чимин позволял это без причитаний, но Чонгуку это, кажется, было гораздо нужнее него. – Ты должен был пойти с ней. Я бы на тебя не обиделся. – вдруг подает голос Пак. Тише, чем обычно – не громче шелеста остатков листвы на ветру. – Ты же сказал, обиды не бывает. Они помолчали. Чон не выдержал: – Никуда я не хочу с этой… ходить. «Заучка»… Хмпф! А сама-то… Возомнила о себе чёрт знает что. Дура. От внезапного порыва холодного ветра Чимин вздрогнул, и Чонгук попытался растереть и согреть его кожу в районе рёбер. Досадно, что на нём самом не было тёплой кофты, чтобы джентльменски накинуть на его плечи. – Но ведь она права. Пак принимал прикосновения неожиданно шёлково. Чон обернулся, чтобы убедиться, что случайно не увёл с собой какого-нибудь другого омегу… но разве можно Чимина с кем-то перепутать? Поникший, Пак глядел себе под ноги, кажется, даже не разбирая, куда идёт. – Ну чего ты? Расстроился из-за её слов? Выбрось из головы, они ничего не стоят. – Нет, просто… Ну, другие могут предпочесть тебя сторониться, если она поделится произошедшим. Ты же не хочешь, чтобы пошёл слух, будто мы в отношениях? Ты меня так назвал… «Минни». Чонгук цокнул языком и закатил глаза. – Велика проблема. Кучка идиотов станет меня сторониться. Не переживай, Минни. – Прекрати. – раздражение заставило его оживиться. – Что прекратить, Минни? На это Чимин стал яростно выпутываться из объятий, невзирая на все попытки удержать рядом. Чонгук не задумывался об этом прикосновении слишком сильно, но оказалось, что ему совсем не хочется переставать прижимать его к себе. Потому что второго раза могло и не оказаться. – Ну прости, я больше не буду тебя так называть, правда! – пытается реабилитироваться Чон, но Пак тут же отходит на добротный шаг. Поправив очки, Чимин говорит: – У тебя плохая кредитная история. – Ну… Ну и ладно. Раз так, то у меня нет причин переставать говорить «Минни». Пак молча ускоряет шаг, едва ли не переходя на бег, заставляя Чонгука пытаться за ним поспеть со словами: – Ну ладно, прости, ну я правда так больше не буду!…

My December - Linkin park

Люди пугались зимы вместе со всей природой по какой-то генетической памяти. Но все приспосабливались. Медведи впадали в спячку, зайцы меняли шкуру, человеки заворачивались в шарфы и покупали витамин С. Минул первый месяц учебы, второй, третий. Чонгук все больше понимал, что свой выбор профессии был опрометчивым, но обратную дорожку покрыло снегом вместе с зимними каникулами, а лисий хвост замёл следы. Чон отлынивал все больше, и переживал, как бы это не превратилось в тенденцию. К счастью, рядом был Чимин, чтобы отругать. Похоже, охать и причитать ему очень нравилось. Похоже, Чонгук не мог оторвать от него глаз, когда он это делал. Казалось, чем больше он к нему привязывается, тем больше у него трескаются очки – сейчас это были наполовину очки и наполовину пластыри. Как бы они не превратились в груду пластырей и два толстых стекла. Чимин был не самым популярным парнем, но он слишком превосходил по интеллекту. Не эмоциональному. Не единожды в два счёта решал задачу по профильному предмету Чонгука, которого никогда не учил, лишь прочитав параграф, и в то же время наглухо не различал иронию. У Чона наоборот весь ум ушёл в социальные навыки, оставив маловато очков логики. Для мировоззрения Пака он был «гулящим». Чонгук действительно любил от души повеселиться – быстро влюбиться и позволить влюбленности сгореть так же быстро. Пойманный в сети умных настороженных глазок под квадратными очками и ощутивший мимолетную симпатию – глубокую и настораживающую, попытался брыкнуться и убежать к какой-нибудь очередной однокурснице. Но она была именно что очередная. Возможно, Чон знакомился с ними так поверхностно, просто чтобы случайно не нырнуть в пустоту под парой слоёв личности. И, как же глупо это говорить, но Чимин, чёрт возьми, был не такой, как другие. Он совершенно объективно был не такой. Да, во-первых, он очень милый нёрдик, а во-вторых… Сначала с ним странно и непонятно – казалось, в его голове лишь кучка учебников, странных фактов из мира биологии и никаких «нормальных» мыслей. Но руки постоянно тянулись Чимина обнять, «случайно» придержать за руку, погладить по голове под предлогом поправить выбившуюся прядь. За своей упрямостью и надменным характером он был таким чертовски невинным и нетронутым, что Чонгуку хотелось заобнимать его до смерти. Он был платочком, трепыхающемся на ветру, а у Чимина все в жизни было отлажено и в идеальном порядке – расписание, ценности, даже эмоции. А ещё с ним было так приятно разговаривать. Диалог с ним – антоним поверхностности. Он вникал в каждое слово, иногда легко указывая на вещи, до которых Чонгук сам додумывался бы ещё месяц. Самые свежие сплетни омег из его компании не стоят и одного ненужного факта про биологию из уст Чимина, о которых он любил щебетать в особенно хорошем расположении духа. Отчасти Чонгук пытался игнорировать подозрительно быстро бьющееся рядом с ним сердце, ведь Пак неоднократно давал понять, что он, как альфа, его совершенно не достоин. Чон и не рассчитывал на какой-то там «шанс». Примерно так их дружба выглядела последние месяцы. Две тарелки кукси, пара очков, пара полных противоположностей, одна невзаимная симпатия. Зимний перерыв миновал, прошло Рождество, наступил февраль со своим Днём Святого Валентина. Чонгук не мог припомнить последнего раза, когда встречал его волком-одиночкой. Весь этот маркетинг навевал небывалые тоску и зависть. Сеул кишел вывесками с сердечками, все друзья спрашивали совета, что подарить своей второй половинке – а Чон лишь понимал, что Чимин даже за бумажную валентинку наверняка бы его избил. Да и вообще… Как будто бы какая-то валентинка бы поменяла безысходное положение дел. Вечером тринадцатого февраля, выдавшемся на удивление снежным, альфа от души прихорошился и отправился на вечеринку, на которую его пригласил знакомый. Это был симпатичный белый коттедж на окраине, покрытый разноцветными гирляндами ещё с Рождества. В зимней темноте трехцветные огоньки выглядели особенно очаровательно, и Чонгук даже забывал о наполняющем сердце одиночестве. Время было не то чтобы позднее – всего девять часов, но на веранде девушки и юноши со скинутой одеждой и шапками набекрень выглядели уже совсем пьяными и пили шампанское с горла, беззаботно о чём-то болтая. Проходя мимо, Чонгук сказал одной девушке: – Лучше надень куртку. Тебе из-за алкоголя кажется, что не холодно. Ей хотелось съязвить, но, взглянув в доброжелательные глаза Чона, та улыбнулась виновато и накинула её на плечи. Стряхивая с волос крупные снежинки, он ввалился в шум вечеринки, доносящийся ещё с улицы. Даже птицы старались облетать это место стороной. Как и все нормальные люди. Но зато здесь было полно подобных ему, все одеты так красиво и веселятся так беззаботно, что найти себе компанию среди разбросанного по светлому полу конфетти и опустелого бара не доставило никакого труда. Чонгук даже не стал искать среди них знакомые лица – многие ли вообще здесь были знакомы до, собираются ли быть знакомы после, когда скрепляющий алкоголь выветрится? Скинув бордовую куртку у покосившейся вешалки и понадеявшись, что она не пропадёт к утру магическим образом, Чонгук без стеснения плюхнулся к разношерстной компании, играющей в монополию на полу посреди бара. Там, к слову, и нашёлся его знакомый. – Давно начали? – спросил он, оглядев раскиданные по картонной карте фигуры. Песня переключилась на надоедливый хит две тысячи восемнадцатого года. Какие-то альфы танцевали на улице все вместе – слава богу, что в осушенный бассейн не прыгали. – Сейчас уже доиграем, а следующий круг ты с нами будешь. – ответил его знакомый – парень с ярко крашеными в фиолетовый волосами, бросая кости. – А вы знали, что Чонгук лет в восемнадцать из окна второго этажа на вечеринке выпускников выпал? Вообще ничего не ушиб, кстати. Парочку удивленных взглядов устремились на него, и Чон неловко усмехнулся, почесав затылок. Нащупал там кусочек конфетти. – Было дело. Я ещё одну девушку чуть с собой не утянул. Тогда было бы совсем не забавно вспоминать! Слева раздался сдержанный смешок в кулак. Он обернулся, только теперь заметив возле себя омегу – это был просто и стильно одетый парень, волосы натурального каштанового цвета обрамляли миловидное лицо, а с очередным вдохом Чонгук унюхал флёр духов, которыми в далёком детстве пользовался его папа. На секунду окунулся в воспоминания о тёплых руках, о холоде на натуральной чёрной шубе. – Ну ты и оторва. – говорит ему парень, заправляя отросшую прядь за ухо. – Угол падения может всё поменять в последнюю секунду. А под алкоголем тело расслабляется, и оно менее восприимчиво к удару. Чонгук не ожидал услышать какую-то осмысленную вещь сегодняшним вечером, а еще его окутало чувством дежавю. – Давай хотя бы сегодня без учёбы, Сухён. – обрывает его другой омега, хлопнув по плечу. – Он у нас такой заучка, просто невозможно. Слово «заучка» ассоциировалась у Чона только с приятным – всё равно что сказать «кукси с курочкой». – Быть заучкой вовсе не постыдно. – улыбается ему Чон. Вторую партию они начинают уже все вместе. Из-за наигранной жажды к победе это выглядит не так уж и уныло даже по сравнению с поющими во всю глотку на крыше или с раздевающими друг друга прямо в гостиной. В голову ударяют выпитые бокалы вина, массируют зажатые плечи и вынимают из тисков ноющее непривычным одиночеством в преддверии дня всех влюбленных сердце. – А вы знали, что где-то в двухтысячных хотели выпустить что-то вроде монополии, только с Трампом? – подаёт голос Сухён. – Но они провалились в продажах. «Он чем-то похож на Чимина…» – внезапно осознаёт Чонгук. Ну конечно. Малейшее сходство – и он уже теряет голову в непонятном чувстве, поселившемся в груди. И почему он так реагирует? У него словно текут слюни от мысли откусить что-то настолько запретное, как любовь Чимина, даже если это будет его иллюзия в совершенно другом омеге. – Ходи уже. – торопит Сухёна девушка по правую сторону от него, и тот смущённо суетится. Стоило задаться вопросом о том, что Чонгук, чёрт возьми, чувствует к Чимину – к парню, который бы скорее умер, чем дал бы шанс, как альфа хватается за новый бокал. После очередного круга все устают и разбредаются кто куда, пару людей спешат вернуться домой до темноты. Свет приглушился, остались лишь фиолетовые гирлянды на стенах и отблески с улицы, от которой отделяла лишь огромная стеклянная стена. На Чонгука напала печаль – неясная, но сильная до дереализации. Что он здесь забыл и на что рассчитывает? Альфа словно бы спал на ходу и видел яркий живой сон. В мыслях крутился Чимин и куча вопросов о нем, которые месяцами оставались без ответа, и, погруженный в эти размышления, он совсем не заметил, как сидел на испачканном белом диване вместе с Сухёном, как омега щебетал ему что-то про свой университет. – Но твой всё же чуть выше в рейтинге, – склоняет голову он, хлопая карими глазами. Гирлянды накрывают цветом, выделяют округлые черты лица, Чонгук видит свое отражение в его зрачках. – Как ты туда вообще попал? Говорил ведь, что учиться не любишь. «Я говорил ему это?…» – недоумевает Чон. Он не считал бокалы в руках, но они сменялись часто, а из лужи алкоголя внутри все равно выглядывал непотопляемый шип. Он выдавливает милую улыбку. – Просто… Верить в лучшее. Вот и всё. Тогда все будет отлично. – Как у тебя все просто. – качает головой омега. Взгляд скользнул вниз по его телу. Не вульгарная, но облегающая одежда оставляла мало места для фантазии. В последнее время девушки-омеги мало цепляли взгляд, а Сухён… был симпатичным. – Можно вопрос? У тебя есть кто-то? – осведомляется Чонгук. А омега улыбается и без тени былого стеснения. – Я уж думал, не спросишь. Хочешь пойти наверх? – Идём. Оставив всех позади, они отыскивают незанятую спальню на втором этаже. Стоит щелкнуть замком в занавешенной комнате, как омега вешается на его шею, и в нос бьет тот самый запах вкупе с обострившимся природным. Он сейчас, почему-то, режет обоняние. Словно внутреннее животное выло о ком-то другом. Чонгук редко целовался в губы в таких ситуациях, но омега хотел этого, и он откликался. Два неподходящих кусочка пазла, они подстраиваются друг под друга на один раз, не оставляя между собой пространства в страстных поцелуях и объятиях. Когда под упавшими на постель телами скрипят пружины, Чонгук наощупь включает блеклый светильник на тумбочке. Сухён переворачивает их, чтобы оказаться сверху, чтобы дразняще поёрзать на его бёдрах. – Да ты прямо пожирал меня взглядом, когда мы в монополию играли. – улыбается он, беззастенчиво скидывая одежду. – Хочешь, покажу, что я умею? Альфам со мной нравится. Чонгук вдруг понимает, что в нём совсем не было невинности. И, нет, боже упаси, он не из тех, кому важна «нетронутость» – Чон бы сам на руках и ногах не пересчитал свои случайные связи. Единственная проблема заключалась в том, что… возможно, он вообще захотел Сухёна лишь потому, что он отдалённо напоминал Чимина. Ведь Чонгуку всегда нравились болтливые, раскованные и легкие на подъём, а в последнее время от них начало воротить. Таким запретным и неправильным казалось осквернять образ своего друга порочными желаниями. Но, чем дальше, тем больше Чонгук сравнивал их, и каждое сравнение Сухёну уходило в минус. От характера и до внешности. Сухён миниатюрный, он худощавый и низкорослый, тонкая кожа плотно обтягивает ключицы и рёбра. Чимин выше почти на голову, его тело мягкое, полное изгибов. Чимин прекрасен в его глазах. Сухён – просто симпатичен. Но омега, конечно же, был не виноват, что не похож на Чимина. И Чонгук отнёсся к нему со всей заботой, на которую был способен – непохоже, чтобы в этой комнате кто-то кроме него самого в этом нуждался. Сухён правда умел многое, и Чон умел тоже. Опьяненное воображение все пыталось увидеть в каштановой макушке чёрную хоть на секунду, но даже голос и тот не попадал в высокий и необычный тембр, что был у Чимина. Ну и, конечно, у омеги в позе наездницы не падали с носа квадратные очки. Не таким уж он был и заучкой. Он искал чего-то другого, чем удовлетворения посредством этого секса, но в итоге удовлетворение – это большее, на что Чонгук мог рассчитывать. Туманная голова прояснилась лишь слегка, и, когда они оба получили оргазм, лежали на кровати совсем недолго – Чонгук не был настроен на какие-то разговоры после. Он лишь проявил внимание, поправляя не до конца скинутую одежду: – Всё в порядке? Вызвать тебе такси до дома? – Нет. Я сегодня не ухожу до четырёх утра минимум. – отвечает омега, возвращая себе опрятность у зеркала. – Этот День Святого Валентина не должен стать самым унылым в моей жизни. – Дать тебе пачку презервативов? – Спасибо, у меня есть. Ты милый, кстати. – Спасибо… Он тоже поправил внешний вид. После секса становилось тоскливо, будто чрезмерное удовольствие просто ело столовой ложкой запас, который распределялся на месяц. Чонгук остался пустой банкой, внутри гулял ветер и немного вины, словно… словно он изменил кому-то – призрачному образу в голове, например. Скоро Сухён вышел, оставив его в одиночестве. Ещё пару минут он валялся на простыни и смотрел в стену, на которой висел летний пейзаж в золочёной раме. Гудели вибрации громкой музыки, проходя сквозь тело. Чонгуку казалось, он пьянел и пьянел, лёжа навзничь в этой комнате, хотя последние минут двадцать не держал бокала в руках. С памяти ещё не сошла плёнка с нагим телом омеги на своём. Он подумал о Чимине. Что бы он сказал, узнай, чем Чонгук сегодня занимался? Отругал бы, что не учится, хотя обещал? Чон вспомнил хмурый взгляд карих глазок, нос с горбинкой, пухлые губы. Мягкие щёки, вдоль которых проходились чёрные пряди. Чимин не разрешал подолгу к себе прикасаться, будто кошка, которая даст лапой, если переборщить. Ещё у него была забавная манера разговаривать – как если бы его учить говорили не люди, а книги. Почти как Маугли, только не с животными. Закрыв глаза, Чонгук провалился в мысли о нём чуть глубже. О том, какие маленькие и цепкие у него ладони. И о том, каким интересным и очаровательным он был. А Чимин ведь не улыбнулся ему ни разу. Ни единого разочка. Каков он, когда влюблён? Каким должен стать альфа, чтобы его сердце билось быстрее рядом с ним? Чонгук касался дна. Нехотя поднявшись с кровати, он спустился за курткой. Кто-то поделился с ним недопитой бутылкой дешевого вина, и, в поиске уединения, Чонгук поднялся на плоскую крышу дома.

Loner - Kali Uchis

На крыше тоже валялись разбитые бокалы и забытые куртки, но никого не было. По бортикам стоял низенький железный забор. Чонгук сел на край и свесил ноги вниз, протиснув их между широких створ. Отсюда звуки казались особенно далёкими. Крупные снежные хлопья падали на мех куртки, наброшенной на плечи, оставались на волосах. Со звоном усадив стеклянную бутылку рядом, Чонгук вынул из кармана телефон. Время немного за час ночи. Тёмное небо казалось низким, почти окунало в свою синеву. Недолго думая, он нашел в списке контактов номер Чимина и позвонил, понадеявшись, что не разбудит его, если он спит. Но Пак поднял трубку практически сразу. Вперев локти в перегородку, Чонгук прятался от холода в своей куртке. Он не говорил, и Чимин тоже молчал. Чон даже засомневался, что дозвонился, пока Пак не спросил тихо: – У тебя поехала крыша? Ты знаешь, что среднестатистический человек в это время находится в фазе глубокого сна? Посмотрев вниз на свои ноги, Чонгук засмеялся. Казалось, в мире сейчас не было никого, кроме него и голоса по ту сторону трубки. Словно он провалился в какое-то инородное пространство. – Прости. Ты спал? – Я не спал, но ты не мог об этом знать. – Прости, Минни. Пак шумно вздыхает. Нащупав рукой бутылку, Чонгук делает глоток. Вино химозное и невкусное. – Чем ты сейчас занят? – Учусь. Только вышел из душа. Воображение нарисовало Чимина за столом и с телефоном у уха. Поджимает ноги, глядит в учебники, не видя текста, увлеченный непрошеным звонком. Ощущение горячей воды ещё не сошло с кожи. Чонгуку так безумно хотелось обнять его, что спирало дыхание. Хотелось упасть на колени перед ним, ударившись лбом в пол и лежать так. Чтобы он наконец-то перестал называть себя некрасивым с такой беспечностью. – А ты? Ты не дома? – спрашивает Пак. Чон не был уверен, как он определил – сегодня даже ветер не дул. Стоял смирно, как вода в озере. – Не дома. – отвечает он. – В это время уже поздно учиться. Среднестатистический человек же находится в какой-то там фазе сна. – У меня такой режим. Я должен постараться, чтобы быть отличником. Такой упёртый. Когда всё, что хотелось Чонгуку – подоткнуть ему одеяло, всучить плюшевого зайку и поцеловать на ночь. Господи, он ужасно пьян. Не может же по трезвости такого хотеться. – А зачем тебе быть отличником? В университете ведь аттестаты уже не отличаются. – Как «зачем»? Потому что… – слова вылетели уверенно и надменно, но не смогли уцепиться ни за какое объяснение. – Потому что так надо. Тебе не понять. – Потому что я глупый альфа? – Я этого не говорил. Снег продолжал падать, покрывая пушистым ковром крышу. Глядишь, и Чонгука заметёт – снежинки приземлялись на ресницы, лежали подолгу, не тая. – Я соскучился по тебе. – признается Чон. Омега долго молчит в ответ. А что он мог ответить? Казалось, слова вроде «скучать», «любить», или, например, «флиртовать», вообще не входили в его лексикон. В конце концов он буркнул, скрипнув стулом, за которым сидел: – У тебя крыша поехала? Мы завтра увидимся. – Да. А до завтра ещё так долго. И я ищу таких, как ты, но такие как ты здесь не водятся. – Где «здесь»? – Да в общем-то любое место, где я обычно бываю, за исключением университета. – Ясно… Внизу шумно, но Чонгук внимал лишь его голосу по ту сторону трубки. Даже взрыва не услышал бы в своем маленьком прозрачном мирке. – Можно спросить у тебя кое-что? – Ну спроси. – Каким должен быть альфа, чтобы ты захотел с ним встречаться? – А тебе какая разница? Вообще-то, это очень неприличный вопрос, и тебе должно быть передо мной стыдно! – Прости. Но мы ведь друзья. Мне просто интересно узнать. Чонгуку было любопытно, скользнули ли его мысли все же к теме отношений. Возникал ли у него в голове образ кого-то вроде него? Как маленькая навязчивая мысль? Ему захотелось рассмеяться себе в лицо за такое самонадеянное предположение. Конечно нет. Чимин тысячу раз давал понять, что Чон не достоин его. И это было совершенно справедливо. – Это лишняя для тебя информация, ясно? Альфа сдался. Закрыл глаза, стёр с них талый снег рукавом. Сказал, не раскрывая их: – Сегодня луна красивая. Он услышал, как Чимин поднимается со своего места, как с тихим вжиком отодвигает штору. – Так не видно же. – Угу. У меня во рту вкусная жвачка, хочешь попробовать? – Какая ещё жвачка? – Клубничная. – Имелось в виду не это! Какая ещё жвачка в твоём рту, ты что, пьяный? – Ну да. – То, что ты звонишь мне ночью пьяный – это очень странно! – Прости. У меня просто губы очень сухие. Бальзам не поможет. – Я ничего не понимаю. – Ты веришь, что некоторые люди встречаются неслучайно? – Нет. – Ладно. А ты знаешь, как лучше признаться кому-нибудь в чувствах? – Откуда я знаю! Я что тебе, купидон?! – начинал раздражаться Чимин. – Ты странный! – Так и сказать? Чимин, откуда я знаю. Я что тебе, купидон? – Да что ты говоришь?! Я ничего не понимаю! Чонгук вздыхает и пьёт ещё немного – последний глоток. – Чимин, я… Когда он убирал бутылку, то телефон выскользнул из рук. Из-за заторможенной реакции Чон не успел его поймать, и он полетел с крыши вниз. Чонгук дёрнулся, чтобы посмотреть, не упал ли он кому на голову, но он «всего-то» разбился вдребезги об асфальт. Какой-то настолько же пьяный альфа поднял его, взглянул наверх на Чона и крикнул что-то вроде «Пиздец твоему айфончику!», рассмеявшись.

***

Чтобы утром появиться в университете как штык, Чонгуку пришлось хорошенько проблеваться ночью до. И по дороге его все равно трясло от холода и болела голова, раскалываясь пополам. Бледный, потрёпанный. Предстанет таким перед Чимином, ещё и накосячивший. Что нашло на него вчера? Стыдно вспоминать, как отчаянно сердце пыталось разглядеть его в ком-то другом в темноте незнакомой комнаты. Четырнадцатого февраля стояла противная погода – серое небо, холод и никакого снега. Лишь заледенелые остатки покрывали землю, подло скрывая под собой скользкий лёд. Ну, влюбленные в этот «чудесный» день могли согреть друг друга – а Чону оставалось греть замерзший нос своим же дыханием в воротнике куртки. В общем, настроение было хуже некуда, и даже мысль о встрече с Чимином сегодня вызывала стресс. И едва он успел переступить за университетские ворота, как его окликнули: – Чонгук! – Чонгук повернул голову в сторону. К нему быстрыми широкими шагами приближался Чимин. – Я тебя сейчас придушу, безмозглый ты идиот! Альфа опешил, замерев столбом с широко распахнутыми глазами: даже его мягкий запах сейчас искрился агрессией, а выглядел он не лучше Чонгука. Ну, то есть, он выглядел гораздо лучше Чонгука по мнению самого Чонгука, но его кожа побледнела, а из-под очков тянулись два явных фиолетовых полукруга. В пару шагов оказавшись рядом, Пак схватил его за капюшон в порыве гнева. – Что это вчера такое было?! – хмурился он и сжимал куртку так крепко, будто представлял вместо ткани его горло. «Он всё-таки догадался, что я пытался сказать?…» – подумал Чонгук, но, как оказалось, его предположение переоценивало эмоциональный интеллект Чимина: – Ты почему внезапно сбросил и перестал отвечать на звонки?! Пьяный, непонятно где, несешь какую-то ересь про луну, про жвачку! Я тебе раз тридцать позвонил! – Минни, прости пожалуйста! Я телефон уронил с крыши, он разбился! Я только утром по дороге сим-карту новую купил! – оправдывается Чон, глядя прямо в осуждающие карие глазки. Хватка Пака немного ослабела. Альфа отмер и осторожно погладил его предплечье. – Не трогай меня, и никакой я тебе не Минни! Какого чёрта ты на крыше в час ночи искал, а? – уже скорее расстроенно спрашивает омега. – Мама правильно говорит, что от вас одни проблемы. Он разжал кулаки и дёрнул плечом, чтобы Чон убрал руку. Маленькие холодные пальцы спрятались в карманах лёгкой для такой погоды ветровки. Стоило злости спасть, как уголки губ Чимина печально потянулись вниз, а брови чуть-чуть нахмурились. Чонгук потерялся в чувствах – к сердцу хлынула нежность, согрев горячей вспышкой всё тело, но он закрыл её глубоко внутри, как светлячка в банке. Он действительно выглядел нехорошо. – Чимин, ты в порядке? У тебя… – Будешь с тобой тут в порядке… – неужели он не мог спать из-за меня, подумалось Чонгуку с сильным привкусом вины. – Вообще, «в порядке» в учебниках не говорят… это очень относительно… – Постой, а сколько ты тут меня ждал? Холодно же ведь, глупый! – спохватился альфа, взяв его за локоть. – А ну пойдём внутрь! – Это я глупый? – из носа омеги стремительно хлынула кровь, моментально очертив дорожку к изгибу пухлых губ. Чимина повело в сторону, и Чонгук прижал его к себе. Чужое тело быстро обмякало, а язык путался. – Это ты!… – Боже… – чуть ли не со слезами в голосе тянет альфа. – Ну почему ты такой беспечный! Он знал, что Чимин даже в полуобморочном состоянии станет сопротивляться, поэтому берёт его на руки резко и без предупреждения, подхватив поперёк под лопатки и коленки. Очки падают в снег, пока Чонгук под удивленные взгляды студентов тащит своё чудо в медпункт. Альфа уже успел накрутить себя: мало ли что могло случиться с омегой, который спит по четыре часа и днями кряду сидит за учебой, еще и распереживался, бедный! – Очки, Чонгук! – из последних сил выдает Чимин, медленно хлопая ресницами. Слишком беззащитный и маленький сейчас, как крольчонок в лесу, умеющий лишь беспомощно пинаться задними лапами. Объективно ситуация не выглядела слишком опасной, но Чонгук к медсестре едва не бежал, будто Чимин при смерти. Почти кричал на него: – Да сдались тебе эти очки! Я тебе двадцать пар куплю, лучше бы за собой последил хоть раз в жизни, а не за очками! То ли организм решил, что переживать больше не о чем, раз у него будет целых двадцать пар очков, но Чимин отключился, прислонившись виском к его груди. В медпункте медсестра пила чай вместе с преподавательницей по анатомии. В больших кружках, с невытащенными заварками. На ходу сбивчиво рассказывая, как у него из носа пошла кровь, а потом он потерял сознание, Чонгук осторожно уложил омегу на кушетку, стянув с него куртку и укрыв ею поверх тела со слабо вздымающейся грудью. Пока милая врач мерила пульс и давление, Чон, умирая от переживаний, ласково стирал кровь с его лица, сидя на коленях. Господи, как глупо, что чтобы понять глубину своей влюбленности, понадобилось, чтобы с Чимином что-то произошло. Кажется, альфа впервые видел его без очков, еще и такого бледного. Вся кровь отхлынула от лица. – Ну что? Всё в порядке? Скажите, всё нормально? – Да мерю я, мерю! – беспечно смеётся женщина, широко улыбаясь. Чон недоумевал её спокойствию. – Давление низкое, но в пределах нормы. А в остальном… Не успела она поговорить, как ресницы Чимина дрогнули, и он открыл глаза. Полосочка выглянувшего из-за жалюзи солнца проходилась вдоль измученного лица. На его фоне все черты выглядели особенно игрушечными, как у фарфоровой куклы. И в то же время Пак смотрелся так взросло и серьезно, вечно напряженный, вечно переживающий о чем-то. Почему-то врач успокаивала альфу, а не Чимина, хлопая того по плечу, пока он судорожно хватал омежью ладонь, прижимая к своей груди. Казалось, он сейчас лишится чувств рядом, на этой голубоватой плитке. – Минни, я так испугался! Как ты? Что-нибудь болит? – беспокоится Чонгук. – М-м… В сон клонит… Вазовагальный синдром… – бормочет омега. Он в панике оборачивается на женщину: – Вазо… что? Это опасно?! Голос подает преподавательница средних лет, не отрывающаяся от кружки чая за белым столом, пахнущего приторной облепихой: – Не опасно. Тебя бы на пересдачу отправить, двоечник. Жестом попросив его отойти, медсестра склоняется над омегой и касается рукой его лба. – Всё хорошо. Скорее всего, просто переутомился парнишка. Второкурсники – они такие. – выносит свой вердикт женщина, матерински подоткнув куртку ближе к его подбородку. Голова Чимина безвольно качается вбок. – А почему он тогда опять без сознания? – Он не без сознания. Уснул. Через двадцать минуток оклемается. Не будить же, правильно? Поднявшись с пола на негнущихся ногах, Чонгук глубоко вздыхает пару раз, стараясь наладить дыхание. Давно он так не пугался. Чего вообще можно в жизни напугаться, кроме того, когда у твоего близкого идёт кровь из носа? – Конечно переутомился, – согласно кивает преподавательница. – Он у нас первый студент в потоке. Всю библиотеку наизусть пересказывает, слово в слово. Ни одной четверки. «И оно стоило того?» – безмолвно вопрошает Чонгук. Створка жалюзи легонько трепыхалась из-за сквозняка, дрожа лучом света на лице Чимина. Врач вернулась на своё место и хитро улыбнулась коллеге, пригубив чай, уже, наверное, превратившийся в облепиховый чифир: – С таким заботливым альфой ничего не страшно, правда ведь? – Ага. – поддакнула преподавательница. – Я так с мужем познакомилась… Простой чёрный рюкзак омеги покоился рядом у изголовья кушетки, ожидая, будто верная собака, как хозяин проснётся. Почему-то молния оказалась незастегнутой, и Чонгук увидел внутри коробку конфет в форме сердца. Вспомнил, что Чимин шоколад не любит, и у него в груди быстро-быстро забился только успокоившийся орган, который изображала эта коробка. «Неужели он приготовил мне подарок? Это вроде валентинки? Я всё-таки ему нравлюсь!» – обрадовался альфа, и тут же понял, что он сам Чимину ничего не приготовил… Совершенно не из жадности или безразличия – Чонгук бы принёс ему сто и одну розу, будь он уверен, что омега не изобьёт его этим же букетом, как банным веником. Какой ужас будет! Где это видано, чтобы омега дарил альфе подарок, а он в ответ – пустые руки? Бедный Минни расстроится. Он спохватился: – Вы ведь последите за ним? Я отойду на пять минуточек и тут же вернусь! – Конечно, конечно, иди, – заверяют его женщины. – А то ты тут только сидишь да себя накручиваешь. Урок не пропускаешь, случайно? И смой кровь с куртки, кстати! Пока у преподавательницы не появилось больше справедливых подозрений, Чонгук бегом отправился в ближайший цветочный. До крови на куртки было дело в последнюю очередь. Ему вообще эта куртка не нужна была. Чон игнорировал сбившееся от бега дыхание, потому что ему нужно было вернуться до того, как Чимин проснётся. Ему нужно сидеть у его ног. Пак должен знать, что он самый заботливый, самый внимательный, самый нежный, самый-самый лучший из всех альф, что омега только видел в своей жизни. А ещё Чонгук беспечно радовался, забывая напрочь о головной боли после вчерашней ночи, потому что Чимин приготовил ему валентинку! Это ведь что-то да значит! Он согласится на свидание! Его не смыслящий ничего в делах отношений Чимин приготовил целую упаковку конфет в форме сердца! Специально для него… для своего глупого, недостойного друга. Никакие холод или головная боль ему отныне не страшны. Чон все же решил не покупать букет, ведь его будет некуда деть – лучше после учёбы. Вместо этого он взял большого плюшевого медведя белого цвета с розовым сердцем в лапах – несмотря на свои размеры, игрушка поместилась в рюкзак, ведь альфа таскал его для вида, а внутри была лишь тетрадь по всем предметам и две ручки без пенала. Ещё надо обязательно угостить Чимина сегодня. Надо позаботиться о нём, ведь сам он этого не делает. Студенты приходили и уходили, стучась и тихо прикрывая дверь за собой – у кого голова разболелась, у кого прихватило живот. А Чонгук всё сидел у изножья кушетки на полу, поджав оба колена к себе, и бесцельно листал видео с животными в телефоне – старой модели, что нашлась в шкафу. – Может, вам помочь ещё чем-то? – поднимает он глаза на медсестру исподлобья. Та вздыхает, откладывая ручку, которой что-то писала на справке. – Ну что ещё тебе придумать? Уже коробки перенес, препараты переписал… Он глядит на Чимина, по-прежнему спящего. – А с ним точно всё в порядке? Он даже не шевельнулся. – Ты уже в пятый раз спрашиваешь. Прошло всего лишь полчаса. Будешь надоедать – отправлю на пары. И не дай бог сюда сейчас зайдет директор! – Ну зайдет он, и что? Он предлагает мне друга одного в такой ситуации оставить? Женщина усмехается себе под нос, опуская голову вниз и продолжая писать, аккуратно скрестив ноги на коротких каблуках. – «Друга…» В кабинет зашла другая преподавательница, покачав головой и посочувствовав на рассказ медсестры, без конца нахваливая учёбу омеги. В этот момент Чимин заворочался, издав тихий выдох. Альфа тут же оказался рядом, на корточках перед его лицом. – Минни? Как ты себя чувствуешь? – стоило приоткрыть сонные глаза без очков, как Чон сжал его ладонь в своей. Пак обессилено отодвинул руку, с тихим страдальческим мычанием потребовав: – Не трогай меня за руки! Медсестра добродушно рассмеялась. – А ты переживал. Потерев глаза, Чимин прищурился в попытке разглядеть время на часах. – Я что, пропустил занятия?! – ужаснулся омега, попытавшись вскочить с кушетки. Чонгук собирался его придержать, но вспомнил наставление не трогать, и глупо замер с обеими ладонями в паре сантиметров от чужого тела. – У меня же сегодня зачёт! – Нет-нет-нет, никаких занятий сегодня! – строго приказала преподавательница. – Тебе нужно отдохнуть, мальчик. Пусть врач подтвердит мои слова. Чтобы сегодня и завтра я тебя на уроках не видела, иначе поставлю незачет без права исправления! – Но… Н-но как же… – непонимающе тянет он, теребя мех потрепанной куртки. – Вы думаете, я не смогу учиться сегодня? Ещё как смогу! Я отлично себя чувствую, просто прекрасно! Пожалуйста, разрешите пойти на занятия! «Вот это да…» – хлопает глазами Чонгук. Он впервые слышал, чтобы кто-то так яро хотел учиться. Но это же Чимин. Учёба – часть его идентичности. – Нет. Учитель права, – медсестра уже выписывала справку. – Пусть твой альфа проведет тебя домой, чаю заварит… Он кривит лицо в отвращении: – Фу, он не мой альфа! Что вы такое говорите? – В смысле «фу»… – раздосадовано подает голос Чонгук, но Пак лишь шикает: – Я не такой! – Боже ж ты мой… – качает головой преподавательница. – Просто идите уже, оба. Уже на улице Чимин отворачивает голову в сторону, хотя Чонгук знает, что без своих толстенных очков он вряд ли видит что-то кроме размытых пятен, напоминающих белую зиму. – Пожалуйста, ну дай мне хотя бы придержать тебя! А если ты упадёшь? – умоляет альфа. Под ногами скрипит снег, а Пак вздрагивает от каждого дуновения ветра в своей лёгкой курточке. – С какой целью ты вообще повёл меня в медпункт? Из-за тебя я не попал на занятия! Неспешно ведя их в сторону оптики, Чон не выдерживает, а от сдающих нервов дрожит нижняя губа: – Ну, может, потому что я испугался за тебя?! А я ещё и виноват, оказывается! – Испугался он… – фыркает Пак. – Альфы переживают только за тех омег, от которых им что-то надо! До этого он просто старался игнорировать такие слова, навязанные его мамой, которую Чимин упоминал так часто. Её явно обидела жизнь, и теперь женщину бы убило видеть, как расцветает единственный сын-омега. Порой нет худшего врага для омеги, чем собственный папа или мама-омеги. Если внутри подпаляет уродливая зависть к утраченной красоте. И именно это руководило родительницей Чимина, хотя он этого понять, конечно, не мог. В этот раз проигнорировать не получилось. В такой особенный день грубые слова резанули по сердцу, и Чонгук ответил с неприкрытой обидой: – Ага, конечно… Поэтому я и тащил тебя на руках, поэтому и сидел возле тебя все время пока ты спал, поэтому и изводил себя переживаниями! Потому что я злой плохой альфа, которому нужно от тебя «только одно»! И сейчас иду с тобой только поэтому! А не потому, что ты мне важен! На последней реплике Пак все же повернулся к нему, смягчившись. Ветер гулял между чёрных прядок, нос слегка покраснел на фоне бледнеющих щёк, как у гномиков. Зима целовала его, делясь своей красотой, делая Чимина ещё привлекательнее. И кто вбил ему в голову, что он «объективно некрасивый»? Хотя… На самом деле, есть одна кандидатка. Они немного помолчали, прежде чем омега выдавил, нервным жестом чуть не поправив невидимые очки: – Ладно, это высказывание было… необъективным. Извини. Это было первое «извини». А может, Чонгук сегодня услышит и первое «ты мне нравишься»? Кокетливо улыбнётся, скажет после нарочито долгой паузы: «ах, ну конечно ты тоже мне нравишься, Чиминни! Скорее пойдём целоваться под веткой омелы, ведь на Рождество ты был таким неприступным!» Естественно, он не мог злиться дольше пары минут. Особенно когда Пак буркнул вдогонку: – Можешь держать меня под руку, раз так хотел. – он приподнял свой локоть, глядя себе под ноги. Вообще-то из них двоих это было нужно Чимину, ведь это его шатало с утра. Но что поделать – Чон ласково подхватил его под руку, такого неподатливого. – Ну-у, за такое ты как минимум должен разрешить поцеловать тебя в щёчку. – подтрунивает над ним Чонгук, игриво улыбаясь. Омега ожидаемо ведётся на провокацию: – Нет! Я не хочу твой биологический материал на своем лице! – Но я же осторожно! Тебе что, совсем меня не жаль? – он громко вздохнул, опустив голову вниз. – Я та-ак переживал, всё себе отсидел на этом холодном полу… В этом не было никакого расчета – Чонгуку бы даже в горячке, наверное, не приснилось, как он целует Чимина. Он был слишком целомудренный для этого, даже в фантазиях оставался нетронутым, как призрак – руки проходили насквозь, оставляя кожу чистой. Посомневавшись, омега все же выдавил: – Ладно… Только быстро. Они остановились возле первой попавшейся оптики. Лишь взглянув на его отвращенное лицо, Чон отказался от этой затеи: – Я пошутил. Не буду же я тебя против воли… Чимин перебил, дёрнув его за рукав: – Целуй, сказал! – Ч-что?… – Проблемы со слуховым нервом? – взгляд карих глаз обратился к нему исподлобья с таким вызовом, что Чон покраснел сам, смутившись. Его глазки такие большие без квадратных очков. Когда он вообще краснел рядом с омегами? Должно же быть наоборот. Так вот, каково это? Бабочки в животе, волнение? Неужели он всё-таки ни разу не влюблялся? С другой стороны, он и Чимина даже в щеку никогда не целовал и не думал, что поцелует. Кто бы не трепетал, прикасаясь к оригиналу Моны-Лизы прямо из Лувра? Пак тоже представлял собой нечто вроде Моны-Лизы прямо из Лувра. «Я же делал это тысячу раз…» – пытается взять себя в руки Чонгук. Но одно дело коснуться пустого холста, а другое дело… Осторожно выпутав руку, альфа зарылся самыми кончиками пальцев в мягкие волосы на его затылке и придержал, наконец касаясь тёплыми губами его замерзшей щеки. Светлячок нежности вновь ярко мигнул внутри, ведь с некоторыми людьми близость могла быть не такой интимной, как с иными – какой-то поцелуй в щёку. Не успел альфа отстранится, как Чимин закапризничал: – Вообще-то я хотел в левую. – Так это и была левая?… – Заткнись. Карие глаза блеснули как-то по-особенному, вывернув наружу кусочек чувственности. Несмелый, зажатый. Через агрессию, но он выходил наружу помаленьку, и Чонгук почувствовал удовлетворение от того, что он был причиной, что эта нежность вылезла посмотреть на него, протянуть свои лапки. Это не могло ничего не значить для омеги, кто поначалу даже парой слов переброситься с ним отказывался. Стоило осторожно повернуть Чимина за подбородок к себе, как он прикрыл глаза, и его ресницы встрепенулись, будто птичье крыло. Может, это мнимое уединение за углом так распоясало Чонгука. Он вновь оставил на его щеке поцелуй. Услышав, как Пак выдыхает тихо-тихо, оставил маленький чмок ещё и на лбу, и на кончике носа. Приоткрытые пухлые губы сейчас выглядели так просяще и так соблазнительно, но этого Чон, конечно, себе не позволил. Отстранился. – Пойдём. – негромко сказал альфа. Чимин даже не покраснел, но он казался выбитым из колеи. – Выберем тебе новые, нормальные очки, да? – Это стоит кучу денег. – омега сильно смягчил свой гонор. Кстати, он все еще не стирал яростно рукавом те места, в которых его касались губы альфы. – У меня нету на это. – У меня есть. Они же из-за меня разбились, так что мне и покупать новые. Пак подозрительно нахмурился: – А я тебе что буду должен? Сначала над несуразностью этого вопроса хотелось подшутить, но в сердце что-то болезненно сжалось. Почему Чимин не умел принимать просто так – потому что он омега и заслуживает много заботы? Любимая мама навязала, что доброта альф не бывает безвозмездной? – Я же сказал, Минни, что это они из-за меня разбились. Когда компания возмещает ущерб за поломку, ты же не спрашиваешь, что должен взамен, правда? Нехотя, но Чимин сдался. Может, он бы сдался ещё на что-нибудь? Альфа рассчитывал, что удастся притащить его к себе домой, чтобы он хотя бы пару дней побыл под присмотром, а там как раз начнутся выходные. Чай с мятой, восемь часов сна. У него была фиксация на биологии, но он почему-то совсем не задумывался о том, как стресс влияет на свой организм. В оптике рука Пака тут же потянулась за привычными квадратными, но Чонгук заставил его перемерить полмагазина. Чимин, конечно, красивый и так – в любых очках, в любой одежде, и без одежды, вероятно, тоже, хотя об этом нельзя думать. Но что-то можно подчеркнуть. Пак заявил, что ему совершенно всё равно, как на лице будут выглядеть «медицинские изделия низкого риска», поэтому Чонгук сам выбрал ему красивую полупрозрачную оправу. Из-под неё милые карие глазки больше не смотрели строго и осуждающе. Или это его взгляд вдруг стал переменяться, обращаясь к нему?

Когда они вышли, то Чимин выдавил скомканную благодарность. Чонгук глядел на него и думал: один раз поцеловав его в лобик, перестать мечтать об этом невозможно. Но вряд ли Чимин стерпит такое от пустоголового альфы ещё раз. К слову, никакого подарка Чонгуку вручено не было. Никаких поздравлений. Может, какой-то другой альфа подарил ему коробку этих конфет? Какой-то невдумчивый альфа, оказавшийся лучше Чонгука? Кто-то хотел украсть его сердце? А может, это Чимин сам купил конфеты кому-то другому?… Ну естественно. Это так очевидно. А он размечтался, идиот… – Пойдём ко мне? Я послежу за тобой. Чтобы ничего не случилось. – попросил Чонгук. – Нет. – просто ответил Пак. – Твоя мама тебя не отпускает? Хочешь, я с ней поговорю? – Она работает вахтами, её сейчас нет дома. Ну просто… Это… Это же… – кажется, он подцепил манеру говорить чуть естественнее. – Неправильно?… Выглянуло полуденное солнце. Заледеневшие остатки снега заблестели в его лучах, пока они неспешно шли по дороге. Как вызволить его из этой клетки «порядочности»? Что сделать, чтобы он увидел её клеткой, а не своей крепостью? – Я просто хочу присмотреть за тобой. Знаю, что ты сам этого не сделаешь. Что будешь мучить свой истощенный организм. Понимаешь? Я бы к тебе и пальцем не притронулся без разрешения, ничего никогда бы не сделал… понимаешь? – А если бы я был красивым, как другие омеги? – поднял на него лицо Чимин. Среди зимы он был зайцем, не успевшим сбросить шкурку. Чёрные-чёрные зрачки, смуглая кожа, тёмные волосы. Что-то щебечет про то, что некрасивый. Когда Чонгук бы в лепёшку разбился ради одного свидания с ним, которое не разрушило бы все их отношения. Кто он был таким, чтобы рушить единственную в жизни омеги дружбу? – Тогда ты бы отнёсся ко мне другим образом? Тебе бы захотелось сделать… «что-нибудь»? – Ты и так красивый. – искренне говорит альфа. – Очень. Пак чуть не поскользнулся на ровном месте, но устоял, весь зардевшийся. Хотел спрятать руки в карманы куртки, но два раза промахнулся по ним. Не сдержавшись, Чонгук захихикал. – Что смешного?! – вскипел омега, злобно поправив очки. – Я и сам знаю, что объективно непривлекательный, так что можно и без этого! – Да кто тебе вообще такое сказал? Ты в зеркало хоть раз смотрелся? – Смотрелся. Вероятность того, чтобы человек в развитой стране хотя бы раз не увидел себя в зеркало… – Понятно, понятно. Я не об этом. Для меня ты… – идеальный. – Хотя, ты бы хотел услышать это от какого-то другого альфы, а не от меня, правильно? «От того, которому ты несешь коробку конфет в форме сердца.» Смешно, как отчаянно они хотели нравиться друг другу. Как отвергали сами себя, как неосознанно отвергали друг друга. Чувства танцевали странный, запутанный вальс, одетые в карнавальные маски. Чимин ничего не ответил. Они шагали с минуту молча, прежде чем омега замедлился, сказав: – Я собирался подарить тебе кое-что… – сердце пропустило удар, прежде чем бешено забиться в груди. Чонгук замер, точно боясь спугнуть Пака, когда он скидывал рюкзак и доставал оттуда ту самую коробку конфет и ещё что-то. – Вот… Это я сам связал. В руках оказались красные шарф и шапка крупной вязки из каких-то мягких, шелковистых нитей. Чонгук шокированно ахнул: – Ты вяжешь? – В случаях, когда зрение совсем начинает двоиться от книг. – так много вопросов, так мало ответов. То есть, спицы не двоятся? Или двоятся, но не так, а Чимин отдых себе позволить совсем не может? – Свой свитер я тоже сам сделал. – Минни, спасибо тебе огромное! Это самый лучший подарок в моей жизни! – широко улыбается Чонгук, стягивая с себя свой шарф и повязывая новый. – Так красиво получилось! – Вот, это тоже тебе. Я подумал, тебе нравится сладкое, раз ты так усердно пытался мне его впихнуть. С Днём Святого Валентина, Чонгук. Казалось бы, ну вот оно – всё очевидно. Поздравление со днём всех влюбленных. Коробка в форме сердца. Розовая, черт возьми, коробка. Альфа принимает её не глядя, воодушевленно говорит: – Спасибо! Минни, ты тоже мне очень, очень нра… Глаза ненароком опускаются вниз. На коробке напечатано красивым шрифтом: «Моему самому любимому альфе». «Альфе» зачёркнуто чёрным фломастером и исправлено на «другу!!!». – «Любимому другу»?… – воодушевление моментально куда-то подевалось, отказавшись с этим разбираться. – Да. – Чимин улыбнулся ему впервые. Широко и сладко, как котёнок. – Ты мой самый дорогой друг, Чонгук.

Harvey - Her’s

Натянутые по самые костяшки рукава прикрывали кожу, служили посредником между ней и жаром кружки какао. Через ткань она просто тёплая. Поверху плавали маленькие сугробы зефирок. Поджав ноги к себе на красивом синеватом кресле, Пак наблюдал за суетящимся вокруг кухонных ящиков Чонгуком. Его квартира, которую, как оказывается, подарили родители на восемнадцатилетие (Чимину на восемнадцатилетие подарили набор сковородок, и он был очень этому рад), полностью отражала хозяина. Стильная, в исключительно правильных тонах, в легком беспорядке, показывающем, кто здесь жил. Постеры, безделушки, пледы, статуэтки, забитые комиксами полки. Конечно же, здесь жил Чонгук. Альфа вообще был баловнем судьбы. В особенности потому, что не знал об этом. И эта самая судьба обычно не сталкивала тех, кого пинает, с теми, кого целует в лоб. Но все же Чимин здесь. Все же он постоянно крутился рядом с Чонгуком. – Что ты будешь кушать, Минни? Что тебе приготовить? Хотелось попросить выбросить изо рта это «Минни». Потому что Чимин сходил с ума. Потому что волна нежности в теле всегда была болезненной. Жалила. Ему было стыдно испытывать такие чувства к кому-то вроде Чонгука. Нет, не потому что он глупый или «недостойный»… из них двоих недостойным был исключительно Пак. – Куксу. – вымученно шевелит языком Чимин. За окном холодная зима – внутри светлая кухня, кружка какао от Чонгука, плед поверх свитера и большой плюшевый медведь на коленях. Омегу разморило. Так вымотался сегодняшней ночью, что даже на переживания об учёбе не было сил. Почти. – Может, что-нибудь другое? – альфа, переодетый в растянутую домашнюю футболку и мягкие пижамные штаны, улыбается ему. – Ты что-нибудь кроме кукси ешь вообще? Эти очки подходили идеально и с переносицы не падали, даже когда омега отрицательно качал головой. – Ясно… – смеётся Чонгук. – Хорошо. Как тебе хочется. Отчасти Чимин чувствовал себя плохо из-за того, что пропустил все возможные приёмы пищи. А альфа положил ему огромную порцию, от которой потом началась икота. Но ведь он приготовил это только ему. – Ну что? – игриво склоняет голову Чон, развалившийся на стуле. – Получается хотя бы наполовину так вкусно, как у тебя? Омега нервно поправил очки. Ему хотелось быть агрессивным, ведь Чонгук рушил его представление о себе, как о «не таком». Внутри репейником прицепилось желание угождать, нравиться. Как глупым омегам, что делают все для внимания альф, которое ничего на самом деле не стоило. Но Чимин находил, что готов не просто угождать, а меняться. Он бы изменился полностью, стал похожим на других, если бы Чонгук дал ему хоть один шанс, который бы не разрушил их отношения. Он не мог потерять единственного в своей жизни друга. Потому что он обижался глубоко внутри, видя, как Чон улыбается другим омегам – что-то внутри бы излечилось, будь он с ними груб. Если бы он показал, что Чимин достойнее. И ещё он ненавидел, когда Чонгук прикасался к нему, ненавидел, что его поцелуи спустя часы горели на щеках и на лбу, он ненавидел, что сердцебиение ускорялось на любое доброе слово – глупый и беспечный организм не понимал, что влюбляться никак нельзя. Чимин ненавидел то, как нуждался в его заботе, странной и неизведанной заботе альфы. Он ненавидел его нежность, его легкомыслие, его улыбчивость и внимательность. Ненавидел так сильно, что… что, кажется, любил. Украдкой полюбовавшись его ребяческой улыбкой и добрыми невинными глазами, Пак сухо ответил: – Пересолено. – Я, наверное, влюбился. – он поёрзал в кресле, не прекращая игриво улыбаться, а глаза все возвращались к его лицу, как к маяку в темноте, и не могли по-другому. Было страшно, что его постыдные чувства очевидны и выскакивают с каждым пророненным словом. – Влюбленности не бывает. – он глядел на свои ладони, чуть подрагивающие в странном недомогании, что охватило его. – Это химическая реакция в организме. Забрав пустые тарелки, альфа предложил: – Хочешь, посмотрим фильм? Или мультик? – зашумела вода в маленькой раковине. У него все тут было такое уютное, пастельное, что почти игрушечное. Кукольный домик. – Ты смотрел Шрека? – Нет. Мне мама не разрешала в детстве смотреть мультфильмы. – Бедный! – обернувшись на него, альфа охнул с неподдельным сочувствием. Если бы он был игрушкой, то плюшевой. Мишкой подобного тому, что подарил Чимину сегодня. Какого прижимать его к себе перед сном? Медведя, в смысле… Или все же Чонгука? – Ну ничего. Мы с тобой вместе кучу всяких разных посмотрим. Так что не расстраивайся, ясно? Он говорил таким тоном, будто злился на его детство, будто хотел утешить. Из-за каких-то там глупых мультиков. – Я и не был расстроен. Мне все равно. Альфа ничего не ответил. А когда домыл посуду, то брызнул каплями холодной воды с невытертых ладоней прямо ему в лицо, удачно спровоцировав на отчитывания. Чимину начинало казаться, что Чонгуку нравится его доводить. Омегу мутило всю дорогу, но он не придавал этому значения. Здесь было слишком хорошо. Поначалу боязно оказаться в «обители» альфы, наедине с ним. Но это же был Чонгук, а не просто альфа. Чимину казалось, он на ночёвке у того самого друга-одноклассника, у которого дома никогда не гремели скандалы, родители любили друг друга, а ещё можно было поиграть в приставку. Была тяга достать книжки из рюкзака и засесть за них. Они кричали, звали его. Но на каждый порыв Чонгук его отговаривал, а потом забалтывал, переключая внимание на что-то другое, пока Чимин и думать забыл про учёбу. Да, впервые с первого класса он не думал, как бы посвятить учебе каждую секунду своей жизни. Альфа просто спросил все задания и конспекты у его однокурсника, и Пак сумел расслабиться. Уже затемно вечером, пока за окном валил снег, которым наконец разразились облака, они вместе смотрели Шрека, уместившись на узкой кровати, полной разноцветных подушек, раскиданных тут и там. На столе трепыхалась ароматическая свеча с кисловатым и пряным запахом, освещающая комнату тёплым жёлтым. Будто глинтвейн с корицей. Она отражалась в кусочке окна в щелке между занавесок. Чимин чувствовал себя вымотанным и убитым, но это к лучшему. У него не было сил спрашивать себя в тысячный раз, должен ли он здесь быть, правильно ли это, и что бы сказала мама. Он просто сидел рядом с Чонгуком – их разделяла только тоненькая подушка между бёдрами, мягкий плед они делили на двоих. От усталости тело ощущалось бесформенным, как у какого-то вытянутого хорька. Первая часть Шрека была забавной и интересной. А ещё созданной с какой-то особой любовью. Теребя край футболки, которую одолжил Чонгук, Чимин смотрел внимательно. Альфа же больше был заинтригован его реакцией, чем мультфильмом. Глядел сначала украдкой, потом в открытую, постоянно обращая его внимание и объясняя и так очевидные вещи. После одной сцены омега сказал: – Ты очень похож на Ишака. У вас какой-то одинаковый психологический архетип. – Я похож на осла? – удивлённо захлопал глазами Чонгук, стоило к нему повернуться. Омегу редко что смешило. Возможно, где-то в линии его предков смех эволюционно отпал, ведь даже улыбался Чимин раз в год по праздникам. Но тут он сначала прыснул в кулак, а потом захихикал под расцветающую на лице Чонгука ответную улыбку. – Ты такой очаровательный, когда смеешься. Делай это почаще, пожалуйста. – от этих слов веселье моментально сошло, оставив сердце заходиться в ноющей боли от невзаимности чувств, которые Чонгук дразнил так беспечно. Называл альфу глупым, а сам остался худшим из дураков. – Ну вот опять ты хмуришься… Я что-то не то сказал? – Улыбка – это непроизвольная реакция, её нельзя стребовать с организма. – Давай я тебя пощекочу! – Не надо! – опасливо отодвинулся к стенке Пак, заставив Чонгука рассмеяться. – Только попробуй, я сразу домой пойду! Уже к десяти вечера, когда они досмотрели, Чимина стало клонить в сон, хотя он никогда не ложился так рано. Теплота этой квартиры плавила его, влюбленность – тоже. За что он вообще испытывал чувства к этому альфе? Пак бы не смог объяснить даже себе. Просто ему мучительно приятно от любого прикосновения, любого доброго слова. У него билось сердце и в животе порхали бабочки. Отвратительные, мерзкие, постыдные бабочки. И, конечно, взгляд будто бы на клей приставал к его красивому лицу, к такой ребяческой и очаровательной мимике. Это, к сожалению, было больше, чем физическое притяжение, хотя даже его Чимин отчаянно отрицал, до последнего предпочитая в упор не видеть очевидного. Внутри включалась пожарная сирена, когда Чонгук проявлял к нему какую-то ласку. Омега её никогда не знал, и потому недооценивал. Сейчас от одной мысли о руках альфы у него начиналась ломка, и в глубине души Чимин радовался, что он так настойчив и что готов был гладить несмотря на острые колючки. Верить, что когда-нибудь омега подставит шерстку, а не иголки. Только вот зачем? За Чонгуком бегает половина университета, куча смазливых парней и девушек, а он тратит свое время на Чимина… Какая причина могла напрашиваться, кроме жалости? Когда они обсудили просмотренное, то Чонгук отложил ноутбук и поинтересовался, заглядывая в его глаза: – Как ты себя сейчас чувствуешь? Лучше, чем утром? Приукрашивать смысла не было, Пак признался честно: – Хуже, чем обычно. Но организм во сне восстановится, и завтра я пойду на па… – Нет! Пожалуйста, посиди дома. Один-единственный денечёк. Ты разве хоть раз пропускал занятия? – вскочив, Чонгук стал рыться в шкафу. – Сейчас я постелю тебе кровать, и баиньки до одиннадцати утра, договорились? – Не договорились. Проигнорировав, Чон усадил его на стул и стал менять постельное. Омега спохватился помочь, но он не позволил. Поэтому Пак просто разглядывал медленно таящую красную свечу в стеклянной подставке. Она отражалась огонёчком на новеньких очках. Было тихо – лишь с щадящей нежностью к головной боли шелестели простыни. У Чимина часто было шумно. Мама громко смотрела телевизор, или ссорились соседи. Что бы подумала мама, узнай, где он и с кем?… Разве правильно позволять альфе привести себя домой, стелить себе постель? – Заварить тебе чай? – спрашивает Чон, разгладив простыни. – У меня всякий разный есть. – Вообще-то чай содержит кофеин. – Ладно. Что тебе обычно помогает заснуть? – альфа прикоснулся к его лбу тыльной стороной ладони и нахмурился. – Ты такой холодный… Ложись скорее под одеяло. Я останусь с тобой, ладно? Чтобы приглядеть. Сложив руки на груди, Пак ответил: – Я не буду спать с тобой в одной кровати. Тишину комнаты прервал короткий смешок. У Чонгука голос был нежным и высоким – казалось, даже у Чимина, омеги, он грубее. Будто птичье щебетание солнечным утром. – Разве я это предлагал? Я на полу лягу. – У тебя нет других мест для сна? – Есть. Просто, вдруг тебе плохо станет? И меня не окажется рядом? Постель с кучей подушек выглядела мягкой и тёплой, будто на печке. Пак сказал: – Тогда лучше я на пол лягу. – Ну что ты такое говоришь! – распахнул глаза Чон, будто он услышал самую нелепую вещь на свете. – Ложись на кровать и спать! Чувство вины накрыло Чимина вместе с одеялом, когда он лёг. Но он просто не мог предложить Чонгуку поделить с ним кровать, это… это странно и неправильно. Задув свечу, альфа устроился на полу близко к нему, улегшись на толстое одеяло и пару подушек. Повернувшись на бок и подложив ладони под щёку, Чимин медленно моргал, разглядывая его профиль, пока он листал что-то в телефоне. Белое свечение рассеивалось вдоль его лица. Отложив его, вдруг подал голос: – Чимин? – Что? – Ты ведь учишься на факультете… молекулярной биологии? – Да. – А почему именно этот? – Потому что… – Чимин поёрзал и повернулся на спину. Он так редко что-то кому-то рассказывал о себе. Хранил всё внутри, выкинув ключик от своего внутреннего мира, чтобы случайно не подарить не тому. Кажется, теперь и сам этот ключик не мог найти. – Меня с детства это привлекало. Вопрос того, почему люди именно такие, какие они есть, лежит глубже, чем все вокруг пытаются искать. – Это как? – непонимающе спросил Чон. Сейчас заучкой был он, а Чимин скорее учителем. Он глядел в потолок, на милую люстру, на которой висело нечто вроде вязаных снежинок, и не знал, как сложить мысли в предложения. – Ну… Это как… Молекулярная биология изучает молекулы ДНК и РНК. Это самое… глубинное, что есть в человеке. Понимаешь? – Не очень. – Если перенести это на строительство дома, то есть люди, изучающие весь дом полностью. Есть люди, ставящие кирпичики. А молекулярный уровень – это то, из чего состоят кирпичики. На это обратили внимание не так давно. О генах известно относительно мало, но это и есть мы. Мы, по большей части, написаны заранее ещё задолго до того, как обретем осознанность. Пак хотел поделиться многим, но боялся, что альфе это все покажется чепухой. А Чонгук молчал, будто вынуждая его на продолжение. – Ты знал, что мы примерно на восемь процентов – вирус? Вирусы в нашем организме формируют плаценту. Без них была бы невозможна беременность. Ещё люди так сильно похожи, что все различия заключаются лишь в ноль целых одной десятой отличий – и цвет глаз, и внешность, и предрасположенности, и всё остальное. А вообще ДНК в клетке целых два метра. Их можно вытянуть. И это только в одной клетке. Если взять все – то получатся километры. – И что, их кто-то вытягивал? – Это постоянно делают. Но не все два метра, а отдельные участки. А, кстати, ты знал, что ДНК можно слышать? – Слышать? И что она говорит? – Она не говорит. Просто молекулы двигаются и вибрируют, и с помощью компьютера можно услышать их колебания. Кстати, кхм… я тебя не утомил? – Нет. У тебя такой красивый голос. – Чонгук прижимает уголок одеяла к щеке и невинно улыбается ему. – Можешь рассказывать мне что-то почаще? Про ДНК, и про РНК тоже, или как там. Темнота заботливо скрывает под своим крылом раскрасневшиеся в момент щёки. По своему обыкновению Чимин неосознанно пытается прийти в себя через агрессию: – Ты даже не знаешь, что это? Как ты оказался в университете? Поверить в комплименты было страшно, потому что найти признак того, что это на самом деле была жалость, станет гораздо больнее. Лучше не взлетать вообще, чем взлететь и разбиться насмерть. Лучше не доверять, чем разочароваться. – Не знаю. Я дважды оказывался в университетах, просто потому что мне понравился дизайн веб-сайта. – нежность во взгляде Чонгука настолько плотная, что чтобы её не замечать, нужно быть не только слепым, но и лишенным осязания. Чимин отлично справлялся. – Знаешь, говорят, нужно идти на собеседование, даже если тебе не хватает квалификации. Попытка не пытка, вдруг пройдешь? Я вот прошел. – Тебе везёт во всём. – тихо ответил Пак. Это давно крутилось на языке. – Я так много стараюсь, и все равно я не перестаю быть неудачником. – Знаешь, что делает человека неудачником? – Что? – То, что он сам о себе так думает. Тебе просто надо смотреть на то, где тебе повезло, а не наоборот. Ты на самом деле очень удачливый. – Ну да, конечно. Всё у нас в голове. – Пак разглядывал потолок так пристально, будто разговаривал с ним, а не с альфой. – Если бы я был везучим, другие бы не считали меня странным. И я бы умел что-то другое, кроме как учиться. – А кто тебя считает странным? Достойные люди, или те, кто слишком ограничены, чтобы понять? – внезапно серьезнеет Чон. – Ты, вообще-то, умеешь хорошо вязать и быть отличным другом. В затянувшееся молчание альфа дотягивается и осторожно касается его руки, совсем не переживая о том, что чувства Чимина в какой-то момент возьмут и сожгут его дотла. – Разве ты не видишь, какой ты умный, сообразительный, интересный, симпатичный, внимательный? Сам ведь всю библиотеку про гены и белки перечитал, и ещё говоришь, что невезучий. А ты целый лотерейный билет вытащил. Собой. Будто коснувшись раскаленного металла, Пак одергивает руку после этих слов и отворачивается к стене, бросив: – Отстань. Раздается мягкий смешок, дающий понять, что альфа не обиделся. Хотя давно впору это сделать, учитывая, сколько грубых слов Чимин сказал. Непроизвольно, словно глубинная часть брыкалась как могла, требуя уходить немедленно. Но она всего лишь пыталась защитить от боли, проверяла, как серьёзен этот настрой сблизиться – и, сквозь тернии, Чонгук бесконечно выбирал остаться. Зажмурившись в настрое поскорее заснуть, Чимин думал о его словах. Интересный, умный… Мимо, мимо. Как дротики, не попадающие в него. Такие слова не могли искренне адресоваться ему. Особенно симпатичный. Это слово вообще приземлилось в километре от него. И он так яро отвергал эту социальную часть жизни, но в конце концов «непривлекательный» задевало даже больше, чем «глупый». Пак на всю жизнь запомнил, что классная руководитель всех омег обязательно называла красивыми, поздравляя с днём рождения – ну хотя бы милыми. А Чимина она одарила всеми возможными прилагательными, кроме этого. Потом в него как обычно прилетала скомканная бумажка с гадостями, а дома мама объясняла, что внешность – это не главное, и даже хорошо, что он никогда не будет нравиться альфам. И после всего этого Чонгук думал, что его комплимент сойдет за правду? Пак кусал ноготь большого пальца в старой плохой привычке. Ненароком учуял легкий запах, оставшийся на футболке, что дал ему Чонгук. Его запах – непривычный запах альфы, что-то запретное и чужое. Чимин вдохнул его тихо-тихо, чтобы Чон, не дай Бог, не заметил. Он был мужественным, но таким приглушенным и ненавязчивым, что мог бы даже сойти за омежий. Это было редкостью – ведь эволюционно чем резче был запах, тем лучше. Так действительно было бы лучше, потому что тогда Чимин бы не наслаждался им, и ему не хотелось бы плакать от запретности любых чувств к этому альфе. Что бы Чонгук сказал, узнай, что Пак перед сном представляет его губы на своих, представляет, что вместо одеяла обнимает его тёплое тело? Представляет, как бы Чонгук мог по-настоящему его любить? Воровато и украдкой, только в тёмной комнате по ночам, чтобы даже день не узнал об этой абсурдной в своей нереалистичности влюбленности. А может, его жалость к нему бы даже протянулась до чего-то наподобие отношений? А может, если бы Чимин постарался стать самым лучшим на свете омегой, – то есть, совершенно другим омегой, – Чонгук бы даже к нему притёрся со временем и остался бы надолго? До чего же Пак докатился! Думал, что в жизни не подойдет к альфе, а теперь не мог мечтать ни о чем другом, кроме как о взаимности. Сердце болезненно застучало в груди. Не оборачиваясь, Чимин тихонько спросил: – Чонгук, а ты действительно считаешь меня красивым?… Не дожидаясь ответа, он осторожно, совсем несмело добавил: – Может, ты бы даже мог… встречаться со мной? Молчание было томительным и мучительным. Чимин замер каменным изваянием и боялся даже дышать. Минуту, две, три… Не выдержав, Пак оборачивается на него. Оказывается, Чонгук уже спал, лежа на спине и забавно раскинув руки над головой. Облегченно выдохнув, омега выпутывается из-под одеяла и нависает над ним с постели. Смотрит, потеряв счет времени. И его сердце наполняется какой-то особенной любовью от его беззащитности во сне, от безмолвной красоты Чонгука. Нижняя губа дрожит. Чимин шепчет на грани слышимости, боясь потревожить его сон: – Чувства бывают такими запутанными. Это совсем не точная наука. Но, мне кажется, я в тебя даже не влюблён. – одна-единственная слеза быстро возникает на ресницах, и, упав, приземляется прямо на чужую щёку. – Мне кажется, я тебя люблю и ты мне очень нужен. Сбросив часть веса из своего налившегося кровью сердца, Пак старается успокоиться, и вскоре засыпает, вымотанный сумбуром этого дня.

Every breath you take - The police

В середине марта снег растаял, и началась долгожданная оттепель. Все цвело и благоухало в маленьком празднике прощания с зимой – природа радовалась вместе с людьми, поскорее скинувшими тёплую одежду, будто это заставит холод поскорее отступить. Первыми, конечно, ушли шапки. Казалось, Чонгук один во всей Корее все еще напяливал ее каждый день вместе с шарфом – ведь это был самый ценный подарок. Подарок, связанный Чимином. Как талисман. Такого ведь не может быть, чтобы Пак днями корпел над нитками, а они не впитали его любви к Чонгуку? Дружественной любви, конечно. Может, они кучу раз собирались признаться друг другу. Может, они кучу раз ходили намеками по тонкому мартовскому льду, да только ни один, ни второй ни одного такого раза бы назвать не смог. Чимин боялся хоть как-то выдать себя, ведь был уверен, что Чонгук высмеет его чувства, и даже его доброта и пробивающееся внутри доверие не умаляли этой уверенности. Знаки внимания были такими прозрачными, что даже разбирающийся в людях Чон их не видел. Альфа, напротив, едва не говорил прямо, что влюблен без памяти, а Чимин этого не видел так старательно и упорно, что эти признания постепенно сошли на нет. Ведь в его понимании, если тебе кто-то нравится, то ты видишь знаки даже там, где их нет, уж точно не наоборот. Они мучали друг друга. Когда первые ослепительные вспышки наивной влюбленности растаяли, то они открыли за собой горечь. Омега все чаще плакал в подушку, а Чонгук едва находил моральные силы продолжать учиться. Правильнее бы было отстраниться друг от друга, уйти залечивать раны в одиночестве, но оба бы скорее умерли, чем потеряли друг друга – Чимин видел в Чонгуке единственного в мире близкого человека, на которого мог рассчитывать в трудную минуту, а Чонгук имел навязчивую потребность держать его как можно ближе. Казалось, если он отступит на шаг, то развалится, растворится сахаром где-то в алкоголе и вечеринках и умрёт молодым, как какая-то рок-звезда. А чтобы жить, ему нужно было ближе, ближе, ближе. Чтобы Чона окружал запах Чимина, его присутствие, его забота, он весь. Он любил это всё и не видел никого, кроме него. Как самую яркую путеводную звезду, на фоне которой другие – лишь бледная россыпь. А низкая под фасадом высокомерия самооценка омеги всё равно неизменно пробивала дно. Ближе к концу марта Чонгук уехал вместе с родителями и сестрой в швейцарские Альпы до середины апреля, и даже так они созванивались каждый день. Альфа вообще сразу предложил ему поехать вместе, но Чимин наотрез отказался по куче очевидных причин. Хотя Чон всю поездку представлял, как бы он все показывал омеге, если бы он был рядом. Даже так они совсем не отдалились, а сблизились во взаимной тоске друг по другу – Чон каждый день отправлял ему миллион фотографий, а Чимин разговаривал с ним часами по вечерам. Даже сидя за книжкой, даже молча – главным было мнимое ощущение присутствия, а не слова. В день возвращения Чонгука в Корею они договорились встретиться возле дома Чимина. Предположив, что Пак пригласит альфу домой, помимо сувениров он купил два букета тюльпанов – один для него и второй для его мамы, чтобы задобрить дракона, так сказать. Вдруг женщина его пожалеет и не слопает с потрохами на месте? В тот момент уже вечерело, закат обливался красивой фиолетово-оранжевой акварелью, какая бывает только весной. Судорожно поправляя любимую светлую рубашку, накинутую поверх футболки, он нетерпеливо искал нужную многоэтажку среди лабиринта таких же, как на него из-за угла, будто чёртик из табакерки, выпрыгнул Чимин, повиснув на его шее объятиями, точно плюшевый брелок. Чонгук здорово испугался, но, лишь учуяв знакомый запах, тут же крепко-крепко обнял его в ответ, с шорохом прижав букеты к его спине. В весеннем воздухе этот аромат раскрывался как-то по особенному, или это просто Чон успел сильно соскучиться. – Чонгук! – воскликнул омега. Он носил ту самую бежевую кофту. – Наконец-то ты вернулся! Я так соскучился! Сердце радостно забилось в груди. Это был первый раз, чтобы Пак обнял его по собственной инициативе, ещё и так крепко. Чон прижимал его к себе даже крепче, словно чтобы окончательно избавиться от тоски, нужно на минутку-другую проникнуть к нему под ребра и превратиться в одно. – Я тоже очень-очень соскучился по тебе! Теперь опять будем каждый день видеться, скоро устанешь от меня. – Это маловероятно. – мило хихикает Чимин. Они стояли так минуту, две. Хотелось спрятать Чимина от всего мира, чтобы даже прохладный ветер не трепал его волос и не касался кожи, чтобы Пак был только его хотя бы пару мгновений. Поддавшись искушению, альфа поцеловал его в макушку и зарылся в неё носом, закрыв глаза. Казалось, Чимину можно даже прямым текстом «я тебя люблю» сказать, а он и того не поймёт. Хотелось расцеловать не только макушку, а его всего. Хотелось молиться на каждый сантиметр его тела. Омега отстранился первым, выпутавшись из его рук. Тепло улыбнувшись, Чонгук протянул ему букет свежих цветов. – Вот. Это тебе. – Спасибо… – Пак был особенно щедр на улыбки сегодня. – Мне никто не дарил цветы до тебя. Чон подумал, что не смог бы спать, если бы кто-то другой дарил Чимину цветы. Приняв букет, он с подозрением покосился на второй: – А это кому? Какому-то другому омеге? Альфа подразнил его: – Ага, другому. Прямо сейчас пойду дарить. Подняв на него глаза, омега обиженно нахмурился, как ребёнок, не уловив иронии. Чонгуку даже показалась, что его нижняя губа дрогнула совсем чуть-чуть, и он поспешил оправдаться: – Это твоей маме! Я думал, что я ей в любом случае не понравлюсь, а так… – А, это… – Пак поправил очки. – Ну да. Она своеобразная. Надеюсь, не выгонит нас из дома. – Что?… – Ничего, просто… Не обращай внимания на неё, ладно? – Ладно. Всё будет нормально. Уверен, я ей понравлюсь. Омега даже не стал спорить: он просто промолчал. Конечно, Чонгука охватило легкое волнение, но он старался с ним совладать. У него был талант нравиться даже самым строгим родителям – такого не было ни разу, чтобы семье омеги, с которым встречался, он не пришелся по вкусу. Чон в принципе редко кому не нравился. Когда Чимин отпёр дверь ключом, то их чуть ли у порога маленькой квартирки встретила женщина лет сорока. Она выглядела свежо, даже несмотря на ледяное, недовольное выражение на лице – госпожа Пак на сына вовсе не походила, будто его ей подкинули. Бледнолицая, с тонкими заостренными чертами лица и невысокая. – Здравствуйте, – Чонгук улыбнулся, но эта улыбка осталась без ответа. – Чимин предупреждал обо мне? Это вам, кстати. – Что-то припоминаю. – она приняла цветы. – Ладно, раз пришёл… Давайте выпьем чаю. – Мам, вообще-то мы собирались… – начал Чимин, заходя внутрь, но та перебила его, оглядев похожий букет в руках: – Иди ставь чайник. Закрыв за собой дверь, Чонгук почувствовал, будто собственноручно захлопнул клетку в логове чудища. Их дом, хотя и был небольшим и скудно обставленным, но очень чистым – вероятно, это не её заслуга. Мама Чимина не проявила гостеприимства, сразу же удалившись на кухню, и Пак шепнул ему, показав, где оставить вещи: – Извини. Она… не любит альф. Вообще. Чон ободряюще улыбнулся: – Всё нормально. На кухне чай делала тоже не она. Женщина сидела за столиком, сложив ногу на ногу, и смотрела в сторону Чимина, пока Чонгук судорожно пытался придумать, что сказать. Он вспомнил: – Я привёз, эм… небольшие подарки. – открыв рюкзак, он выудил оттуда дорогой сыр и шоколад. – Я только приехал из Швейцарии, так что вот. Надеюсь, вам понравится. Ничего не ответив, женщина отодвинула всё в сторону, как что-то ненужное, и скрестила руки на груди, позой закрывшись окончательно. Если бы Чонгук повстречал её раньше, возможно, к некоторой колкости Чимина относился ещё снисходительнее. Ведь с такой мамой он ещё и сохранил какую-никакую нежность, затаив её в уголке души. – Путешествия… Я правильно понимаю, что учёбу ты просто прогулял? Проглотив высокомерный тон, он улыбнулся и почесал затылок. – Ну-у… Выходит, что так. Нечасто ведь получается совместить и каникулы, и отпуск у родителей. – Кем работают твои родители? – Они оба хирурги. – М-м. Кажется, её бесило, что придраться не к чему. Чонгук даже подумывал специально дать ей повод. Когда Чимин поставил перед ними кружки, то женщина вздохнула: – Ну наконец-то. – она пододвинула её за ручку к себе. Пак устроился на стуле между ними, тогда как Чонгук сидел напротив его мамы, как на собеседовании. – Почему ты даришь моему сыну цветы? У вас что-то было? Он опешил, лишь похлопав глазами, тогда как Чимин воскликнул, покраснев: – Мама! – Что «мама»? – Нет, ничего не было. Мы с Чимином друзья. – заверил её Чонгук. Женщина хмыкнула, как ни в чем не бывало отпив не остывшего чая. – Думаете, я дура и ничего не понимаю? – Клянусь! У нас никогда ничего не было, кроме дружбы! – постарался оправдаться Чонгук. Сменив тактику, та обратилась к Чимину, словно Чон внезапно испарился, оставив после себя пустой стул: – Ты же не думаешь, что альфа стал бы проявлять какие-то знаки внимания просто так? Значит, он что-то от тебя ждёт. – Я не… – Мам, почему тебе нужно говорить об этом сейчас? Чонгук же у нас в гостях! – взмолился Пак, будто это все была его вина. – А когда, если не сейчас? – она метнула полный безразличия взгляд на Чона. Он так опешил от бесконечно поступающих словесных атак, что в голове стало пусто. – Даже не знаю, что тебе от Чимина может хотеться. Не отношений же. Надо было думать, как бы не поссориться с единственной его родительницей, но у Чонгука вырвался такой же пропитанный ядом тон: – Почему нет? Между ними завязался напряженный контакт глазами, а Чимин бегал взглядом от одного к другому, весь напряженный, будто натянутая на скрипке струна. – Сомневаюсь, что кто-то вроде тебя бы заинтересовался им. Думаешь, Чимином легко воспользоваться? – Нет. Чимин очень вдумчивый и осторожный омега. Странно, что вы этого не знаете. – А может, ты бы наплел ему что-нибудь. У тебя отлично получается дружелюбно улыбаться, а потом менять маску. – «Менять маску»? Так это называется, когда приходится омегу перед его собственной матерью отстаивать? Ведь вы обижаете Чимина! – Когда это я его обижала? Может, ты просто сам думаешь о нём плохо, и видишь это в других? – А как же! Вы сами знаете, что имели в виду. Молча поглядев на него пару секунд, женщина повернулась к сжавшемуся в плечах Чимину: – Ты уверен, что Чонгук – это тот, с кем стоит дружить? Ты же видишь, он даже не умеет держать себя в руках. А что будет, если он разозлится на тебя, а не на меня, м? Чонгук пожалел, что дал ей повод на такое замечание, что не остался дружелюбным – но ладно бы женщина унижала его, а она унижала Чимина, кто и так унижал себя хуже, чем кто-либо бы мог. Переглянувшись с Чонгуком, Пак ответил ей: – Мам, это… Это же неправильно. – Что неправильно? Говорить правду? Чимин, я же говорила тебе. Ты не будешь просто так нравится альфам, значит, ему что-то от тебя нужно. – Да что вы такое говорите?! – не выдержал Чонгук. – Чимин, это неправда! Я понимаю, что это твоя мама, но… – Я думаю, тебе лучше уйти. – перебила его женщина, коснувшись плеча своего сына. – И больше не тревожить его. Пуще всего Чонгук переживал, что оставит Пака наедине с ней, что она скажет ему что-то, что сотрет в порошок все то тепло, что Чон старался в него вселить. Вдруг Чимин и вовсе поверит и станет избегать Чона? Он вопросительно посмотрел на омегу, и тот лишь тихо сказал: – Иди. На лице мамы чуть не расцвела победная улыбка, но она сдержала её, и лишь уголки губ приподнялись язвительно и по-змеиному. Непохоже, чтобы у Чонгука остался какой-то то выбор. Не станет же он оставаться, когда прогоняют – он не у себя дома. Хотя ему просто хотелось прижать Чимина к себе и закрыть ему уши, чтобы ни одно её слово не достигло мозга. Про злых альф, про их отношение к омегам. Женщиной руководила лишь чёрная зависть и желчь, страх, что она померкнет на фоне сына-омеги, что он упорхнет из её удушающего захвата. Сама-то она и укладку себе делала, и одевалась красиво, и красилась, а Паку привила идею о том, что «наряжаться» – это непрактично и глупо, будто это спрячет в коробку его природную красоту. Поднявшись со стула и оставив кружку чая нетронутой, Чонгук серьёзно посмотрел на Чимина и сказал: – Это неправда. Поверь мне один раз, пожалуйста. – Как же. – закатила глаза женщина, но альфа уже спешно удалялся. Шагая по улице домой медленно, глядя себе под ноги, Чонгук размышлял лишь о том, что ему вовсе не стоило приходить. Лишь испортил всё, а самое плохое – расстроил Чимина. Хватило ведь самонадеянности явиться к его маме даже после всего, что Чону довелось о ней узнать. Её след проходился царапинками вдоль его души, искажал картину мира. Она растила его так, чтобы Чимин смотрел на себя словно в кривое зеркало. Он вздрагивал от порывов вечернего ветра, нагоняющих только большей тоски. Было стыдно. Прохлада остужала едва-едва покраснелые щёки. Уже на ходу придумывал, как бы получше извиниться, когда его негромко окликнули: – Чонгук, – его запястье поймала прохладная и цепкая ладонь, касание которой он бы узнал из тысячи. – Подожди меня, я запыхался… Он удивлённо повернул шею, обнаружив Чимина с растрепанными волосами и румяным лицом. Омега переводил сбитое дыхание, а в его глазах поселилась грусть. – Ты что, ушёл за мной? – распахнул глаза альфа. – Не надо было! С мамой, наверное, поссорился? – Да, эм… – на улице стало так тихо, что слышен был каждый шорох, каждый неровный выдох. – Об этом… Можно я, пожалуйста, у тебя сегодня переночую? – Конечно можно. – ответил он. Тёмно-карие глаза омеги встревоженно бегали туда-сюда, Чимин немного морщился, будто у него болела голова. – Всё в порядке? Это был глупый вопрос, учитывая, что Чон только что увидел. Кажется, родительская забота была ему чуждой. Пак лишь поджал губы, и Чонгук почти услышал в тишине, как он судорожно запихивает рвущиеся эмоции внутрь. Он добавил: – Прости меня, это всё я виноват. Я не должен был с ней ссориться. Только сделал тебе хуже. – Это не так. – ответил Пак и оказался чуть ближе. Его запах, заметно раскрывшийся, будто бутон, щекотнул обоняние. Должно быть, это из-за стресса. – Чонгук, пожалуйста, пойдём? Я чувствую себя нездорово. Альфа вызвал им такси, и вскоре они оказались у него дома. Всю дорогу Чимин глядел в окно, бесконечно теребя рукава кофты, царапая кожу – в голове крутились жестокие слова мамы. Тело откликалось на хаос в голове недомоганием, облегающая кофта сейчас мешала так сильно, надоедливо тёрлась о кожу. Голова болела, и на омегу напала странная слабость. У себя дома Чонгук только и делал, что вертелся возле него с бесконечными ухаживаниями, а у Чимина даже не было сил грубить ему, хотя когда он в четвертый раз предложил чай с каким-то вкусом, очень захотелось. Должно быть, он уехал из маминой квартиры не до конца, потому что до сих пор слышал ее слова. Он слышал, как она обвиняет Чонгука в недоброте побуждений, как говорит, что это все не просто так и Чон на самом деле лишь заставляет чувствовать Чимина обязанным, чтобы потом воспользоваться. Мысли омеги по этому поводу были двоякие. Пак слепо, как овечка, верил Чонгуку – наверное, если бы весь мир твердил обратное, он бы все равно выбрал поверить ему, отбросив всякое критическое мышление. А с другой стороны, может… может, он и не хотел, чтобы его мотивы были так чисты. Может, Чимин сам хотел, чтобы за его заботой что-то стояло. Что-то, что значило бы: его можно любить. Хотя бы хотеть. Если бы Чонгук хотел его… Нет, об этом нельзя думать. – У тебя что-то болит? – спросил альфа, протягивая ему одежду. – Может, всё-таки выпьешь чаю? – Да отстань ты от меня со своим чаем! – не выдержал Чимин, и, отвернувшись спиной, стал стягивать ненавистную кофту. Обнаженная кожа тут же покрылась мурашками, стоило скинуть её на заправленную постель спальни, нетронутую все время в отъезде. – Я уж думал, ты заболел. Такой добренький стал. Обернувшись через плечо, омега обнаружил, что Чон тоже сразу повернулся спиной, позволяя ему переодеться. Без колебаний. Наверное, даже без соблазна. Чимина кольнуло разочарование, и он разозлился сам на себя за это чувство. Мама бы убила. Но разве это не естественно для молодого омеги, когда он рядом с возлюбленным? Тогда почему так стыдно? Потому что Чонгуку бы стало противно, если бы заплутавшие желания Пака, потерявшись окончательно, достигли его?… – У меня просто голова разболелась. Можешь повернуться, я закончил. – Чёрт, у меня ведь обезболивающее закончилось. – омега осторожно сложил свои вещи, украдкой поглядывая в его сторону. – Я схожу в аптеку, подождешь пару минут? Стало неловко: – Не ходи никуда, лучше я сам. Ты ведь только после самолёта. Да и вообще, не так уж мне и плохо. Чонгук вздохнул, сложив руки на груди и покачав головой. Как мамочка. Не та, что имелась у Чимина. Какая-то другая. – Это не обсуждается. – Нет! Вообще-то ты только приехал! В самолете люди обычно испытывают недомогание из-за сухого воздуха и низкого давления! И это я должен вокруг тебя крутиться, а не наоборот! Так что я пойду сам, и я вообще-то тебя не спрашивал! – он уже было бросился переодеваться обратно, как почувствовал, будто руки Чонгука лозой сжались на его талии. Не успел Чимин повернуть голову, как Чон притянул его в свои объятия – первым порывом было отскочить, но почему-то он ощутил тянущую усталость, даже бессилие, будто его разбудили посреди ночи, вынув из-под одеяла. А объятия теперь были единственным способом согреться. – Можно? – запоздало спросил Чонгук, как будто это ещё имело значение. Пак не спешил обнимать в ответ. – Вообще-то я тебя сегодня обнял только потому, что давно не видел. Так что не обольщайся, ясно? Чонгук ничего не ответил. Просто тепло поглаживал его по спине. И прижимал к себе. Омеге думалось, что так, скорее всего, ощущалось слово «ласково». Он будто привёз Чимину весну. Цветы, сыр, шоколад – это всё глупости по сравнению с тем, что он сам есть рядом. В воздухе сразу материализовалась оттепель, то самое «пробуждение», которое Пак в упор не видел вдали от него. Застрял в зиме, и только сейчас подснежником прорезался сквозь толщу снега. Подумав немного, Чимин все же обнял его в ответ. «Ласково». И, возможно, ему показалось, но сердце Чонгука начало отбивать такой же ускоренный такт, как его собственное. Может, он раздражен? – А сейчас почему? – мягко хихикнул Чонгук ему на ухо. Подавив комок агрессии, он ответил негромко с толикой недовольства: – Просто так. – Обожаю, когда ты обнимаешь меня. – каким-то импульсом, принадлежащем телу, но не голове, Чимин льнул ближе, уткнулся носом в его плечо. В его руках он становился по-настоящему нежным. Дело, конечно, не в омеге, а именно в руках Чонгука. – Когда ты это делаешь, я чувствую, будто ты меня любишь. – Я и так тебя… – Да-да, как друга. Я и так знаю. Не делай мне хуже. Мягкий и высокий тембр Чонгука на секунду потемнел от обиды, но Чимин не понял ни этого, ни того, что он имел в виду. – Я просто хотел сказать… во-первых, я сам схожу за лекарством. А во-вторых, выбрось, пожалуйста, из головы, что тебе говорила мама. Это неправда. Я, конечно, не прошу тебя верить какому-то там Чонгуку вместо своей собственной мамы, но… Получается, именно этого я и прошу. – Я не считаю, что тебе «что-то от меня нужно». – Хорошо. И про то, что ты не можешь нравиться альфам. И любые слова про то, что с тобой что-то не так. Это неправда, так что не смей так думать, понял? – Разве бы она это говорила просто так? Не нужно утешать меня из чувства жалости. – Ты поймешь, зачем она так говорит и ведёт себя, просто не сейчас. Через парочку лет. Почему пытается отвести тебя от противоположного пола любыми способами, почему одобряет одну лишь учёбу, почему говорит гадости. Ты ведь поэтому так реагируешь на заботу – она приучила тебя думать, что ты не заслуживаешь её просто так и безвозмездно, понимаешь? Внушила, что альфы на такое не способны. Чимин притих, задумавшись. Он не пытался стребовать никакого объяснения, кроме загадочного «ты поймешь через пару лет» – потому что и сейчас, отчасти, понимал. Умом он понимал её мотивы, но к сердцу копотью пристало каждое нехорошее слово. Он видел эти слова в других, видел в себе, глядя в зеркало. – Может, ты один такой альфа, который на это способен. Каким-то образом Чимин знал, что Чонгук улыбается. – Я не настолько хорош, чтобы быть исключительным, правда? Ты ведь и сам постоянно говоришь, какой я глупый. А кроме себя я ручаюсь за своего отца, который всегда заботится о папе. И за свою сестру. Это уже не один альфа. Они помолчали. – Мама считает, что… что я выгляжу и веду себя непохоже на омегу. – зачем-то захотелось признаться ему. Хотя до этого для Чимина в этом не было ничего примечательного, и на омегу походить ему было незачем, ведь собственная жизнь вращалась вокруг учёбы, как Земля вокруг солнца, но сейчас ему почему-то стало важно, чтобы Чонгук воспринимал его, как противоположный пол. Мир знаний довольно бесполый и нейтральный, в нём не место оценочным суждениям – только фактам, и в нём не было других людей. Пак, кажется, даже не знал, что из себя представляет реальный мир. Как подросток, что безвылазно играет в видеоигры и смотрит сериалы, годами не выходя из квартиры и ни с кем не общаясь. Абсолютно то же самое, только под фасадом «продуктивности», ведь хотя реальные знания полезнее, но это была лишь половина успеха – как оружие в руках. Кроме того, чтобы иметь оружие, нужно уметь им пользоваться. Успеха не добиться, не умея работать, не зная людей, не зная, как устроен мир. Чон ответил незамысловато, не прекращая легко улыбаться: – Как ты можешь быть непохожим на омегу, если ты – и есть омега? Мозг подкинул кучу вариаций того, как это возможно, но Чимин не захотел слушать свой мозг. Он закрыл глаза, вдохнул глубоко, наполнив терпким, ненавязчивым и таким знакомым запахом свои лёгкие до краёв так, чтобы в них не осталось никакого другого воздуха. Почему-то сейчас он казался ближе, отчетливее – выдыхая, его на секунду одолела лёгкая дрожь, на которую Чонгук пару раз прошелся рукой вдоль его позвоночника, будто согревая. Чимин не желал отлипать носом от его шеи, закрытый в маленькой реальности его запаха. Ему даже захотелось… укусить там. Подумалось не головой, но телом: ну и что, что мы с Чонгуком не в отношениях? Он же всё равно мой. Придя в чувство, Чимин ужаснулся себя и поспешил отстраниться, оттолкнув альфу. – Всё, иди. – он отвернулся и скорее устроился на кровати, стянув очки и завернувшись в одеяло. – Хорошо… – опешил Чонгук. – Я быстро. Он ушёл. Хлопнула входная дверь. Протянув длинные ноги, оставив ступни ненакрытыми, Пак сжал руками одеяло. Он чувствовал себя странно: даже мягкая ткань постельного раздражала перегруженную ощущениями кожу, ему одновременно было жарко и хотелось закутаться во что-то. Заболел, не иначе. Однако когда в пояснице начало знакомо ломить, а низ живота разразился ноющей болью, Чимин вдруг вспомнил, что у него давно не было течки – из-за стресса и недосыпа они были непостоянными и длились по одному дню, а последний год он вообще про них забыл напрочь, словно по-настоящему отбросив свою сущность омеги. Широко распахнув глаза, Пак судорожно стал думать о том, что делать, нервно кусая большой палец – давно томящийся внутри жар накатывал стремительно и беспощадно. В квартире, где все вокруг пахло Чонгуком. Неслышно, но обострившееся обоняние учуяло бы что угодно. Чимин боялся, что мысли о Чоне, происхождение которых теперь было ясно, сведут его с ума и лишат рассудка. Потому что… тело больше не давало отрицать, как его будоражил этот альфа. Только это невзаимно. Вряд ли Чонгук захочет найти Чимина в таком виде и… как он будет вести себя? Все знали, что во время течки без подавителей рядом с альфами появляться никак нельзя. Но что тогда сделать, бежать домой? Уже поздно это делать… Едва ли в таком состоянии ходить вечером по улицам – хорошая идея. Чимину хотелось плакать от безысходности. От тумана в голове, от невыносимой боли в животе. Он в панике сжался в комочек, не зная, куда себя деть, в какой угол забиться.

***

Ближайшая аптека почему-то оказалась закрытой, зелёный крест не горел неоновой вывеской. Чонгуку пришлось бегом спешить в другую. Стоило открыть входную дверь, как в нос резко ударил сладкий запах, забив все дыхательные пути. Чонгук опешил, не успев даже крикнуть, что он дома. Оставив пакетик с таблетками в прихожей и наспех разувшись, он неслышно появился в спальне. Пак лежал на кровати в позе эмбриона, напряженно сжав край одеяла в ладонях, и глядел на него большими испуганными глазами лани в свете фар. – Чимин?… – осторожно позвал Чонгук. Он не знал, что делать. Нет, происходящее, то есть, его течка, была довольно очевидной, а план действий отлично подсказывало их естество, даже настаивало на нём, но… Чонгук не мог его послушать. Это же Чимин. Завывающего внутри волка нужно побить палками и закрыть в клетку, а распускающемуся запаху нельзя внимать. Пак, очевидно, к этому не готов, даже думать об их связи – какое-то святотатство. – Я… – начал омега. Чонгук приблизился и осторожно сел рядом, ближе к его ногам. – Я не знал, что… – Я понимаю. – альфа честно старался держать разум на поводке, но сейчас одна лишь мысль о чужой невинности не укрощала желание, а распаляла его. Так было давно. Просто сейчас стало особенно трудно контролировать. – Мне… сходить за подавителями? Они с неловкостью глядели друг другу в глаза. Между репликами было очень тихо, даже их голоса звучали приглушенно. Чимин осторожно покачал головой: – Они мало помогут прямо сейчас, и… и… у меня не так сильно болит живот, когда ты здесь, и… Чонгук в этом плане был очень открытым человеком – спустя кучу связей с разными людьми, порой совершенно незнакомыми, у него испарились стеснительность и зажатость. Он в том числе знал многое про течку у омег, но рядом с Чимином его опытность не работала. Как монах, Чонгук стыдился даже произнести порочное слово на букву «с». Альфа спросил: – Тебе, эм… хочется?… Спустя маленькую паузу Чимин стеснительно кивнул головой, натянув одеяло по самый нос. – Прости меня. Я не хотел, чтобы так вышло, не знал, что голова из-за этого болела… правда, я не знал. – Всё хорошо, Минни. Я знаю. В этом нет твоей вины. – голос странно охрип. – Ты уверен, что мне не стоит сходить за таблетками? – Нет! – воскликнул омега. В щенячьих глазах стояла пелена слёз, но это, скорее всего, была лишь часть лихорадки. – Пожалуйста, мне правда нехорошо без тебя. Твой запах, он… мне становится лучше от него. Тебе тяжело находиться рядом? Двинувшись чуть ближе, Чонгук протянул руку, чтобы погладить его по волосам. Сначала Чимин отпрянул, испугавшись, но потом позволил сделать это и закрыл глаза, расслабив напряженные брови. Чон думал, хуже уже не может быть, но, казалось, эта вспышка только нарастала – щёки и кончик носа Чимина покрывались нездоровой краснотой, он немного дрожал, а запах становился гуще и насыщеннее. Чонгук никогда не слышал настолько красивых. Чужое тело сейчас виделось разгоряченным, мягким, необыкновенно податливым, оставившим привычные нервозность и напряжение. Тяжело сглотнув, Чонгук считал свои глубокие вдохи. Сказал: – Я держу себя в руках, не переживай. Я бы никогда не сделал с тобой чего-то, чего ты бы не хотел, клянусь, Минни. Кивнув, он попросил: – Ты бы мог сесть рядом? Что Чонгук мог сделать, кроме того, как послушаться? Нет, он искренне хотел сделать Чимину легче и сделал бы все для этого, но он такой чертовски нежный и беззащитный сейчас, такой желанный. Чонгук ведь уже так долго, так сильно любил его, а сейчас, когда Чимин такой, от переизбытка чувств хотелось просто лечь и умереть. Медленно, альфа послушался. Пак сел, оперевшись спиной на подушку, и освободил ему место. Стоило занять его, как омега обнял Чонгука, прильнув к его боку и спрятав до мурашек холодный нос в изгибе его шеи. Пак дышал им вместо кислорода. Ладонь гладила его макушку, пока Чонгук судорожно думал о чём-то другом. Он будто барахтался в ледяном озере, а все это было по ту сторону толщи льда – шумное дыхание под ухом, дрожь нагретого тела, так отчаянно просящего альфу. Что Чимин чувствовал сейчас? Искусственно вспыхнувшее желание? Каким оно было? Лучше об этом не думать. – Чонгук? – позвал его он, заглянув в глаза Чона своими без капли прежнего высокомерия или недоступности. – Можешь, пожалуйста, снять одежду? Она… трётся о кожу, и мне очень неприятно. – Сейчас… – шепнул Чонгук. Стягивая кофту сначала с себя, а потом и с него, альфа молился всем богам по очереди, молился о самообладании. Когда чужое полуголое тело, мягкое, нежное и прекрасное, как у Венеры на картине Боттичелли, прижалось к его, показалось, что Чонгук не выдержит больше. Но, что бы он не сделал, это бы не принесло облегчения. Потому что ответное желание Чимина – это единственное, чего хотелось. Он понимал ясно: этого не будет. Они оба будто сидели внутри раскалённой печи. Пак бездумно жался к нему, а Чонгук накрыл бёдра одеялом, чтобы он случайно не увидел его возбуждения. Ни в каком уголке мыслей нельзя было спрятаться от мягкости чужих рук, обвивающих его талию. Чонгука находили фантазии о том, как он наконец раздевает Пака догола, как подминает под себя, как омега стонет во влажные поцелуи. Его губы пухлые, мягкие, соблазнительные. Запретные. Он испугался этих мыслей: – Чимин, послушай, я знаю, что это трудно, но мне нужно уйти за подавителями. Я могу оставить тебе свою кофту. Пак приподнял чуть растрепанную макушку с жалобным «Почему?». Чонгук принялся гладить его волосы дрожащими пальцами, у него вырвалось чересчур нежное: – Малыш, ты только делаешь себе хуже. От того, что я просто сижу рядом, тебе будет только тяжелее терпеть это, понимаешь? Глядя на него исподлобья огромными глазами, Чимин слегка отстранился и спросил проникновенным шёпотом, уперев ладонь куда-то в его ногу: – Тогда… Ты можешь помочь мне? – Чонгук почувствовал, будто его облили кипятком, обсыпали льдом, а потом опять облили кипятком. – Пожалуйста. Омега забрался к нему на колени, заставив судорожно выдохнуть и прошептать: – Ты этого не хочешь. Руками Чонгук уперся в его плечи, но не оттолкнул. Лишь пытался заставить себя это сделать. – Хочу. – его лицо оказывается совсем близко. В чужих глазах один туман, а у Чонгука он в голове. Вопрос был в том, хотел ли его только тот Чимин, что был лишь беззащитным омегой в течке, или обычный Чимин тоже. – Чимин, ты не понимаешь… Ты будешь жалеть об этом. Нам нельзя. Ты сейчас не можешь решить, готов ли ты. – Пожалуйста… – бёдра омеги жмутся к его, ёрзают на них. Опустив взгляд вниз, Чонгук видит нежный изгиб талии, шёлковую нетронутую кожу. Видит, что Чимин тоже возбуждён. – Я знаю, что хочу этого. Это осознанно. Чонгук, пожалуйста… У меня все горит внутри. Руки сами обнимают его, прижимая к себе. Чонгук покачивает его влево-вправо, как ребёнка, положив подбородок на его плечо. Закрывает глаза. – Чимин, умоляю, прекрати. Я не железный. – Ты против потому, что я тебе неприятен? Брови альфы жалостливо нахмурились. Не раскрывая глаз, он ответил: – Я против потому, что ты невинный омега, который ещё даже за руки ни с кем не держался. Твой первый раз должен быть другим. Не такой, не здесь. Не со мной. Он почувствовал, как Чимин потянулся к его джинсам, чтобы расстегнуть пуговицу на них. – Я хочу, чтобы он был таким. Здесь, сейчас, с тобой. Альфа поймал его запястье. – Не нужно, я не… я… я сделаю это пальцами, хорошо? Тебе станет легче. Не веря, что это делает, Чонгук осторожно, стараясь не коснуться лишний раз, стягивает с него домашние штаны, а следом и белье. Чимин весь дрожит от желания, и альфа гадал, сколько в этой дрожи от того, что это именно Чонгук и никто другой. Было ли это сейчас ему важно? Или он просто повиновался просящему телу? Чимин полностью оголенный перед ним, на его бёдрах. Чон пытается смотреть в его глаза, но он не может оторвать взгляда от того прекрасного тела, которым его наделила природа. Знает, что делает себе хуже, знает, что сам себя убивает, позволяя это. – Тебе будет удобно так? – с нежностью спрашивает Чонгук, пододвигая омегу ближе к себе за бёдра. Он часто кивает и говорит осипшим голосом, ловя его взгляд: – Я немного боюсь. Мама говорила, это больно. Что бы Чонгук ответил, если бы не сложившаяся ситуация? Он бы сказал, что Чимин не готов, что им нужно отложить, что нужно время избавиться от страха. Но сейчас выбора не было – Пак бы всё равно настоял на своем, и не дай бог бы включил своё жалобное «пожалуйста», от которого будто камень ухал в низ живота, и так напряженного до боли. – Всё будет хорошо. Я позабочусь о тебе, веришь? – Чонгук касался его, поглаживая чувствительную кожу, отчего он извивался туда-сюда, такой нежный и невинный. Стоило выгнуться назад, как за мягкими изгибами едва-едва проклевывались очертания рёбер. Пак, естественно, ничего об этом не знал и смотрел на альфу, как на маму-утку. Чонгук и сам был потерян, но для омеги нужно было выглядеть уверенным. – Хватит меня дразнить. – нахмурился Чимин. – От этого только больше зудит внутри. Больно… Обычно тело омег требовало много предварительных ласк, но Чимин, похоже, и сам по себе сейчас был очень распалён. А может, Чонгук просто оттягивал момент. Боялся, что надругается над его почти что святой невинностью. Рука скользнула вверх от колена к внутренней стороне бедра и к его намокшему входу. Все же распереживавшись, Чимин прильнул к нему, нагретый, будто камень на солнце. Чонгук закрыл глаза, концентрируясь на дыхании, будто понадеявшись, что оно разгонит плотный туман в голове. – Не бойся, малыш. Всё хорошо, – альфа подумывал добавить смазки, но Пак и так был весь мокрый. Один палец скользнул в горячее пульсирующее нутро без каких-либо проблем. Свободной рукой Чонгук погладил его затылок, прижав к своей шее. – Всё хорошо. Они замерли так на некоторое время. Дав ему привыкнуть, альфа осторожно вошёл глубже, до самой костяшки, чтобы выйти и задать слабый, щадящий темп. Не знающее любви между альфой и омегой тело моментально откликнулась даже на это – Чимин протяжно замычал сквозь сбитое дыхание, впившись ногтями в его спину. Когда мычание превратилось в тихий стон, Чонгук до крови укусил щеку, чтобы прийти в себя. Омега запылал стыдом, когда поясница против воли изогнулась, чтобы почувствовать Чонгука ещё отчетливей. – Прости, я, мф… – неловкость окунала в свой прохладительный омут потерянное в жаре тело. – Т-так должно быть? – Как? – Приятно. До того напрягшись на секунду, Чонгук позволил себе добавить ещё палец. Он был тугим внутри, но постепенно стенки поддавались, и омега был вполне готов даже к чему-то большему. Но нет. Чон не смел мечтать об этом. Откликаясь на это, Пак весь задрожал, крепко сжав коленями его бёдра. Он весь натянутый, как тетива, такой чувствительный. – Да. Так должно быть. Не стесняйся этого. Твоё тело знает, как правильно. Осторожные выдохи срывались с его губ прямо рядом с ухом. Чимин тёк только больше, когда на низ живота накатывала истома, откликаясь на умелые движения – слишком умелые для его первого раза. – Чонгук-а? Т-ты ведь не смотришь на меня? – Нет. Но не потому, что ты как-то не так выглядишь. Наоборот. Если я посмотрю на тебя, то сойду с ума. На самом деле, один его голос уже сводил с ума, подобно зову сирены. Едва позволяя свыкнуться с новыми ощущениями, альфа толкался внутрь, ласкал комок нервов внутри. Найдя правильный темп, придерживался его и объятиями не позволял Чимину сдвинуться, ведь он так и норовил извильнуться и слезть с пальцев несмотря на полные удовольствия стоны. Чон против воли представлял приоткрытые губы, дрожащие ресницы, покрытые возбужденным румянцем щёки. Чонгук не замедлялся, растягивая удовольствие, потому что главным было скорее подвести его к оргазму, чтобы снять недомогание и наконец достать чёртовы подавители. Неискушенному телу требовалось удивительно много, видимо, из-за течки. Немного отстранившись, Чимин посмотрел на него почти что стеклянным взглядом, попросив: – Чонгук-а, ты бы мог поцеловать меня? Пожа… Не дав ему договорить, альфа впился в его губы поцелуем, словно змея ядовитой пастью. Учитывая все остальное, сдерживать себя в поцелуе, когда омега сам этого просит, было выше его сил, пусть даже они оба об этом пожалеют. Чимин не умел, у него не получалось, он был чересчур потерян в удовольствии. Это было так не важно. Чонгук целовался за них обоих, с жаром терзая то верхнюю, то нижнюю губу. Свободной рукой он заставил его уста открыться и превратил слияние губ во влажное вылизывание в такт толчкам, в такт непрекращающимся стонам. Мокрые пальцы пошло хлюпали, удовлетворяя его изнутри. Отстранившись, влажные пухлые губы приникли к его шее. Коснулись тонкой кожи, остановившись на железе. Запоздало Чонгук понял, что Чимин собирался оставить ему метку. – Минни, милый, ты уверен? – ответа не последовало. – Слышишь меня?… Чон собирался его оттолкнуть. Предотвратить такой серьезный шаг, предпринятый в порыве удовольствия, в самый первый раз, под напором гормонов. Но потом подумал: в общем-то, страдать от этого будет по большей части только Чонгук. И… он принадлежит Чимину в любом случае. С меткой, без – роли не играло. Откинув голову назад, Чон позволил коротким клыкам сомкнуться на шее. Он даже не почувствовал боли, потому что мучительное возбуждение перекрывало все остальное. Чимин небрежно зализал рану. Это словно бы помогло омеге, будто он признал Чонгука окончательно своим. Он сам подмахивал бёдрами, помогая и позволяя себе получить удовольствие. Зарывшись недлинными пальцами в его волосы с обеих сторон, Чимин вплотную прижался носом к его щеке, будто котёнок. Сладкие стоны лились прямо в уши. Потерянный, Чонгук не раскрывал глаз. Пак промямлил: – Да, мф… – Чонгука опять облило кипятком. – Это кажется таким неправильным, но, н-но, пожалуйста, не прекращай. Он ощущал, как его руки исступленно оттягивают его волосы, впиваются в них, гладят щёки, пока бёдра преследуют свое удовольствие. – Ты близко? – Д-да. Н-наверное. «Ещё немного…» – подумал Чонгук, свободной рукой приласкав его отвердевший пах, на что Чимин напряжённо выгнулся, выдыхая беспрестанные «да». Когда он вскрикнул, задрожав на пике удовольствия, Чон едва не застонал вместе с ним. От того, как омега судорожно сжимался на его пальцах, от того, как выгибался, наконец изливаясь на его живот, постепенно обмякая в его руках. От того, как сильно Чонгук любил его и как нуждался в его удовольствии. Будто выключенный из розетки, Чимин безвольно лёг в его объятия, прикрыв подрагивающие ресницы. Взбесившийся запах постепенно успокаивался, дыхание приходило в себя. Чон легонько покачивал его. – Тебе лучше, Минни? Давай я наберу тебе ванну? И… как твоя кожа? Одеть тебя? – осторожно спросил альфа. – Спать… – только и промямлил омега. – Хорошо. Спать так спать, – оглядевшись в безуспешных поисках полотенца, Чонгук решил использовать свою футболку. Вытер себя, его. Они устроили настоящий беспорядок. Придержав безвольное тело, альфа положил его на кровать и подоткнул одеяло под самый подбородок. Чимин засопел моментально, устроившись на боку. У Чонгука кружилась голова. Забрав грязную одежду, он скорее отправился в ванную. Ему срочно нужно было заняться самоудовлетворением и принять холодный душ. После этого он сходил в аптеку за подавителями, оставил их и постиранную одежду на столе рядом со спящим Чимином. Из приоткрытого рта к подушке тянулась ниточка слюны. Чонгук наблюдал за ним пару минут. Не сдержавшись, поцеловал его в лоб, прошептав едва слышное «Я люблю тебя» и, найдя в шкафу подушку, лёг на ковёр и уснул просто так, без всего.

***

Альфа проснулся с ужасной головной болью, будто течка вчера была у него, а не у Чимина. Солнце в раскрытых шторах стояло высоко, а пары начинались в девять. Нащупав телефон рядом, на полу, Чонгук проверил время – час дня. Организм решил отоспаться после поездки. Пригладив всклокоченные чёрные волосы, он потёр опухшие глаза. Солнечные лучи обжигали их, пение птиц действовало на нервы. Давно остывшая постель была ровно заправлена, а Чонгук – укрыт одеялом. Одежда испарилась, пачка подавителей – тоже. Судя по тишине, дома никого не было. «Он пошёл на ёбаные пары…» – едва успев приподняться, с этой мыслью альфа упал обратно на подушку и страдальчески замычал. Воспоминания дымкой окутали его: сладкие стоны, касания любимых рук, чудесное желанное тело. Поцелуй. Такой долгожданный. Такой рваный, такой глубокий и пошлый. Это вообще можно было назвать поцелуем? Если только за неимением более подходящего слова. Чонгук заставил себя подняться где-то через полчаса – он умылся, привел себя в порядок. Попытался позвонить Чимину, но тот не отвечал. Лишь некоторые его вещи остались в квартире, и это обнадеживало тем, что омега все же вернётся. Альфа просто старался не предвосхищать их разговор – судя по игнорированию звонков, не все было гладко. В любом случае, холодильник был пуст, и, прогулявшись до продуктового, Чонгук приготовил кукси, или куксу – Пак поправлял его ещё давно, но он забыл, как правильно, да и чёрт с ним. Аппетита не появилось, пришлось убрать свежую еду в холодильник. Сев за кресло на кухне, Чон уставился в одну точку. Мозг не мог переварить их связь – как застрявший в шредере лист бумаги. А если так плохо ему, то каково сейчас Чимину? С незавершенной течкой, с недолеченной неприязнью к альфам, с предрассудками о близости, о «порядочности». Почему он не отвечает и не позволяет Чонгуку утешить его?… Потерев шею рукой, он почувствовал ребром ладони след от зубов. Запах Чимина преследовал его, мешаясь с его собственным, и ещё не привыкший к этому нос отчётливо это ощущал. Что ж… теперь Чонгук будет пахнуть им. Почему их дружба вообще превратилась в это? Их дружба превратилась в метку у него на шее. Возможно, Чонгук плохо сдерживал свою горячую влюбленность? Возможно, он неосознанно разворотил эту невинность их отношений, как синтепон в плюшевой игрушке, возможно, Чимину это никогда не нравилось? Может, он не отвечает на звонки потому, что не хочет вспоминать об ошибке, о сожалениях?… Чонгук спрятал лицо в ладонях, крепко зажмурился, сдерживая слёзы. Все это казалось таким неправильным. Его поступки – неправильными. До того, как Чимин вернулся домой, прошло очень много времени. Похоже, он проводил время в университетской библиотеке, чтобы вернуться как можно позже. Среди книг, где всё было ясно и однозначно – что правильно, а что нет. Что ошибочно, а что верно. Темнело пока довольно рано. Стоило краткому закату тронуть небо, как хлопнула входная дверь. Чон сидел на кухне и пил вторую кружку чая, пытаясь прийти в себя. Замешкался, но, в конце концов, поднялся и встретил Чимина в прихожей. Омега разувался в спешке и с неловкостью, стягивая обувь так, будто пришёл без приглашения. Краем глаза заметив альфу, он настороженно вздрогнул, весь напряженный и загнанный, точно в клетке. – Привет. – поздоровался Чонгук. Похоже, оголившаяся прошлой ночью нежная сущность сошла с Чимина не до конца. Вместо диковатой нервозности, как у учёного-затворника, его движения сейчас выражали болезненную уязвимость. Как роза – такая хрупкая, но с шипами. – Привет. – От взгляда не утаилось, как вздрогнул кадык на чужой шее. – Как ты? – Чимин бросил рюкзак в прихожей. Посмотрел на него в ответ потерянно. Так потерянно, что Чонгуку показалось, он знал верный путь – а если и не знал, то точно бы нашел ради него. – Чимин, послушай, я… – Я… Мне нужно в душ. – бросил он, в спешке пройдя мимо него и закрывшись в ванной. Щёлкнул замок, а Чон так и остался стоять в прихожей. Подойдя к двери, спросил: – Принести тебе полотенце?… Чимин нервно затараторил: – У тебя полотенца из хлопка, а они жесткие и медленно сохнут, правильно пользоваться полотенцами из бамбукового полотна, ясно? Мне не нужны твои хлопковые полотенца. Он вздохнул. Накинув кофту, Чонгук ушёл прочь и решил посидеть на балконе. Маленький незастекленный балкончик с железной перегородкой из вытянутых тонких прутьев был набит разве что подвесными искусственными растениями – Чонгук читал, что это отпугивает белок, которых он то и дело находил у себя. Он опёрся плечом о стенку заборчика, приложился виском, просунув ноги сквозь зазоры и свесив их вниз. Сам этот район был тихий, даже прохожие сновали редко, но вдалеке отчетливо шумели машины – наверное, первый признак жизни города. Солнце клонилось ниже и ниже – оно слепило в отражениях дома напротив. Клонилось, пока не скрылось совсем, оставив после себя пока ещё светлый вечер. Чимин не выходил долго – если бы альфа не был за парой закрытых дверей, он бы знал, что в ванной даже не шумела вода. Потому что Пак сидел на полу, откинув затылок на бортик. Вместо воды он утопал в чувстве стыда за прошлую ночь. Вспоминая, как омега себя вёл, ему хотелось впиться руками в волосы и взвыть раненным животным. Грязно, неправильно. Чонгук просил его перестать, говорил, что им нельзя, а Чимин всё равно тянулся рукой к застежке на его штанах, неспособный себя контролировать. Как животное. Вся их ночь в воспоминаниях была окрашена красным маревом, туманом. Как сон при горячке. И омеге даже казалось, что… казалось, что он мог оставить Чонгуку метку. Хотя он ясно помнил ощущение его кожи на своих зубах, помнил жадное удовлетворение, Пак не был уверен, что не выдумал это – неужели он сошел с ума настолько? Он не мог заставить себя выйти и объясниться где-то с час. Вчера Чимин, кажется, потерялся и рассыпался. Зеркало внутри себя, свой образ, разбилось. Чем он теперь отличался от других омег? Пак оказался не просто доступным, он оказался нуждающимся в альфе, и ему было мерзко от самого себя. Мерзко от того, насколько ему нравилось прошлой ночью. Чимин не просто любил Чонгука – он, оказывается, его хотел, и очень сильно. Тело было готово к полноценной связи вчера, Пак этого по-настоящему желал. Он мечтал о вещах таких неправильных и постыдных, что сам себе опротивел. А что, пожалуй, самое худшее – Чонгук ведь не испытывал ничего подобного. Чимин просто вынудил его повиноваться своему безумству из-за течки. Альфу теперь хотелось оттолкнуть, будто это помогло бы стереть ту сторону в себе, которую Пак не принимал. Нагрубить, будто это отменит вчерашнюю постыдную открытость. Холодная лампа ванной светила сердито и чересчур ярко, плитка впивалась прохладой во все ещё чувствительную кожу. Чимину всё же пришлось взять себя в руки. Собравшись с мыслями, он вышел и стал искать Чонгука, но его не оказалось ни в спальне, ни на кухне. Омега уже было решил, что его отвращение к нему так же велико, как отвращение Чимина к самому себе, но в конце концов он отворил балкон. Альфа нашёлся сидящем на тоненьком ковре и глядящим вниз с высоты девяти этажей.

Замявшись, Пак замер на пороге. Чонгук выглядел тоскливо на фоне темнеющего неба. Будто превратился в часть пейзажа. Чимин долго глядел в его сторону, сжимая оттянутые рукава кофты в ладонях. А когда решился сесть рядом, то устроился подчёркнуто далеко, поджав колени к себе и устроив подбородок на них. Повернувшись к нему, Чонгук спросил: – Ты в порядке? Ответом был лишь бледный кивок. Пак не поворачивался к нему, боялся отыскать в темноте его глаза – вдруг в них не окажется былой теплоты? Они замолчали, вслушиваясь в ночной городской шум. В других многоэтажках мелькали силуэты за шторами, кто-то выходил на балкон покурить, кутаясь в тёплую кофту. Прошло не менее нескольких минут, прежде чем Чон не выдержал: – Чимин, почему ты ведешь себя так? – с отчаянием в голосе печально нахмурился он, заставив омегу наконец обернуться на него. – Я сделал что-то против твоей воли? Сделал тебе неприятно, больно? Почему ты избегаешь меня?… Опешив, Пак сам не выдержал, воскликнув: – Это не ты, а я! – ладони уперлись в пропитанный холодом ковёр. – Я… То, как я себя вёл, было непозволительно, и мне очень стыдно! Ветер осторожно растрепал чёрные пряди Чонгука, сделал весь его вид каким-то безупречным в своей небрежности. Синеватая темнота позволяла свету облизнуть его щёку с другой стороны, выделить осторожный переход в скулу и пушистые ресницы. И даже смесь переживания и напряжения его красоты не портила, даже наоборот – раскрывала с другой стороны. – Но, Чимин, у тебя ведь была течка. Это совершенно нормально, что твоему телу нужен был альфа. – Я должен был… – Пак по своей привычке нервозно поправил очки, и так идеально сидящие на переносице. – Контролировать себя. Ты даже не чувствовал то же самое, но тебе пришлось… по моей вине… помогать мне, и… – Ты ни в чём не виноват. Это естественно и нормально. – Но ты ведь… Ты говорил, что нам нельзя этого делать! А я все равно не мог прекратить! Ты был против этого! Они глядели друг на друга. Чонгук ответил после паузы: – Что ты хочешь услышать? Что я хотел тебя? – всё внутри замерло, перевернувшись. Сердце забилось боязливо и в странном предвкушении. – Да, я хотел тебя! И просил я прекратить не потому, что мне не хотелось, а просто потому, что ты совсем невинный! Я знал, что это должно произойти не со мной, а с альфой, которого ты полюбишь. Поначалу Чимин этого опасался. Опасался, что альфа, набивающийся в друзья, всего лишь хочет с ним разок переспать и забыть. Но теперь, услышав это, он не желал отпрянуть. Напротив. Это словно освобождало его от навешанных цепей, от потребности быть приличным, хорошим и правильным. Пак вообще не верил, что он может быть привлекателен в этом плане, и потому пытался убедить себя, что это ему попросту не нужно. Да и желание Чонгука казалось гораздо глубже, чем потребностью переспать один раз. Вчера ему подвернулась прекрасная возможность это сделать, но он сдержал себя. Как оказывается, ради Чимина. Стерев в порошок некоторые предрассудки о природе альф. Прервав поток мыслей, взгляд скользнул по шее вниз и обнаружил неприкрытый воротом футболки укус. Метка… В тот же миг Пак вместе с потоком ветра учуял запах альфы, смешанный со своим собственным, и широко распахнул глаза, без былой зажатости подвинувшись ближе: – Я оставил тебе метку! – в ужасе воскликнул он, прикоснувшись к укусу пальцами будто в попытке проверить, настоящий ли он или это все – галлюцинация. – Чонгук, умоляю, пожалуйста, прости меня, я самый ужасный омега на свете! Я не хотел, правда не хотел, я не знаю, как так вышло! – Да ладно, пусть будет. – усмехнулся он. Подняв глаза, Чимин вдруг обнаружил, что оказался слишком близко. – Я не против. – Как это «ты не против»? – недоумевал Пак. – Не против ходить с меткой чужого омеги? – Ну какой же ты чужой мне? – не прекращал улыбаться он. Так нежно и тепло, что Чимин был не в силах отвести глаз, зачарованный. – Мы оба просто испугались своих домыслов, тебе не кажется? Порыв ветра скользнул вдоль балкона и пролетел мимо, всколыхнув пластиковые стебли растений. Они смотрели друг на друга, потеряв счёт времени. Ни у одного из них не выходило ни о чём думать: хотелось поселиться в этом моменте навсегда, проживать его в дне сурка. Потому что это ощущалось так, будто их любовь взаимна. А стоит этому глазному контакту растаять, как растает и это чувство. В конце концов Чимин повернулся спиной и с силой плюхнулся на его грудь, сказав приказным тоном: – Обнимай меня. Это снижает выбросы кортизола. Бёдра устроились между чужих раскрытых ног. Альфа обнял его и руками поперёк тела, и коленями. Будто поместил в кокон – гусеницу, приготовившуюся стать бабочкой. Они были так близко, что Пак почти что мог прислониться своим виском к его. – Чимин? – вдруг раздалось над ухом. Его голос сейчас звучал так проникновенно, что омега чуть не задохнулся от своей любви к нему, будто чужие руки не обнимали, а душили. Как он будет жить, зная, что на Чонгуке его метка, но вместе они никогда не будут? – Что? – ответил он, раздосадованный своими мыслями. – Я, кстати, в последнее время не ходил ни на какие вечеринки. И не выпивал. – Эм… Молодец? – непонимающе ответил Чимин. Он чувствовал, как часто вздымается грудь Чонгука, как ускоряется его сердцебиение. – Хочешь, я возьмусь за голову? Хочешь, буду учиться не покладая рук, буду самым примерным альфой, какого можно представить? – Чимин слегка отстранился, чтобы посмотреть на него. Он гадал, как выглядело его лицо вкупе с настолько отчаявшимся тоном. Его зрачки были расширены, брови едва-едва нахмурены, а на щеках застыл румянец. – Ты бы дал мне… один шанс? Тёплое дыхание лизнуло шею, и Пак весь покрылся мурашками. – Шанс на что?… Он ответил с большими паузами между каждым словом, распахнув глаза: – Быть… твоим… парнем?… Глаза Чимина тоже широко распахнулись. Он обомлел и через секунду уже не был уверен, что услышал то, что услышал. А может, понял превратно? Альфа придерживал его в своих руках, и он отчего-то ощущал себя таким маленьким, будто плюшевая игрушка. Хотя они в размерах почти не отличались. – Зачем?… – растерялся Чимин. Чонгук нахмурился: – Ты правда не понимаешь? – сердце болезненно сжалось, прежде чем зайтись в бешеном темпе. К щекам прилила кровь, дыхание сбилось, пропало вовсе. – Правда не видишь, что я люблю тебя? В мозге что-то щёлкнуло, включившись в розетку. Всё внезапно встало на свои места. В глазах Чонгука, в его касаниях резко материализовалось что-то очевидное – любовь. Отражение того, что было и у Чимина. «Он тоже меня любит! Чонгук меня любит!» – внутри с веточек слетела орда бабочек, и Чимину с такой безумной силой захотелось снова поцеловать его, что он тут же приподнялся и, закрыв глаза, резко потянулся к губам Чонгука. По неопытности не посчитав нужным даже повернуть голову, омега со всей силы впечатался своим лбом в его, как баран. Громко ойкнув, он схватился за ушибленное место. Очки съехали и теперь едва держались на правом ухе. Не успел Чимин убрать рук от лица, как оказался сжатым в крепких объятиях – а через секунду Чонгук уже целовал его, зарывшись пальцами в волосы на затылке так крепко, будто Пак собирался вырываться. На самом деле омега бы скорее умер, чем разорвал такой долгожданный поцелуй, приходящий фантазией перед сном каждую ночь. Он сам схватился за ткань его одежды на спине, прижавшись так близко, как только мог. Чонгук умел целоваться. Чимину оставалось лишь приоткрывать губы, поддаваясь ему, и гадать, скольких омег он целовал, чтобы научиться. Неужели из всех его сердце выбрало именно Чимина? Совершенно другого, противоположного ему – такому, который ухаживаний никогда не знал. Какой бы ни была причина, альфа целовал его с голодным остервенением, едва не кусаясь. Насыщаясь взаимностью своих чувств, успокаивался, лаская мягкие нетронутые губы нежно и бережливо. Чимин верил этому больше, чем словам. Верил ладоням, судорожно гладящим то его щеки, то волосы, то спину, верил сбитому дыханию, верил громко стучащему сердцу. Он верил и утопал в этом, растворяясь в бесконечной нежности. – Я… Чонгук, я… – пытался сказать Чимин, но его снова и снова перебивали поцелуи. – Я люблю тебя. Пауза. И снова поцелуй. Щёки намокли – удивлённо потянувшись к ним рукой, Чимин обнаружил, что это не его слёзы, а слёзы Чонгука. Омега нехотя отстранился, опьяненный непривычной лаской: – Чонгук? У тебя текут слёзы? Альфа рассмеялся сквозь них, прикрыв глаза рукой и отвернувшись: – Н-нет… – он предстал перед Чимином таким уязвимым и беззащитным, что сердце болезненно сжалось в груди. – Я большой взрослый альфа, я совсем не плачу. Чимин совершенно не умел утешать, но, оперевшись спиной о перила, он потянул Чонгука к себе, прижав к своей груди. Альфа охотно послушался, уткнувшись лбом в его плечо. С некоторой боязливостью омега запустил пальцы в пушистые чёрные волосы, стал гладить, оттягивать пряди. – Я тебя расстроил? – спросил Пак. – Вовсе нет! Наоборот! Извини, я просто… расчувствовался. – все внутри налилось непривычной нежностью к нему. – Я думал, что это невзаимно. Что ты никогда не обратишь внимание на такого, как я. – Ты что, издеваешься? Что значит на «такого, как ты» – на самого популярного и красивого парня? Я думал, это ты никогда на меня не обратишь внимание! – Но Чиминни, ты такой умный и прилежный, и сам мне постоянно говорил, какой я глупый и недостойный. – А ты бы мне хоть намекнул, что я тебе нравлюсь! – обиженно воскликнул он. – Я вообще-то постоянно плакал в подушку из-за тебя! – Малыш, я тебе чуть ли не прямым текстом это говорил! А ты не видел! Ты вообще мне на День Святого Валентина коробку конфет с надписью «другу» подарил! – Ну откуда же я знал, что ты не перестанешь со мной общаться, если я скажу всё как есть! Я думал… думал, тебе нравятся только те красивые омеги, с которыми ты общался. Чонгук поднял на него голову: – Когда ты прекратишь обижать себя? Ты самый красивый омега, которого я видел! – Пак затаил дыхание. Подумал, что теперь заставит Чонгука говорить это каждый день… нет, несколько раз в день. – Никогда больше не говори о себе плохо. Ты у меня самый красивый, самый-самый лучший, самый любимый, понял? Самый любимый, самый лучший? Неужели этот кто-то жил в отражении зеркала? Или только в отражении глаз Чонгука?… Нижняя губа задрожала, на глаза моментально навернулись слёзы. Теперь плакали они оба.

***

Чонгук ждал Чимина у входа в университет. В руках был букет жёлтых тюльпанов – почему-то именно они ассоциировались с ним и с этой весной, удачно совместившейся с началом их отношений. Прошлой ночью оба легли поздно и совершенно не выспались. Неожиданное признание взбудоражило обоих, но Чимин с непривычки был неприхотливым – как кактус на подоконнике, не вял без нежности и любви. Поэтому поцелуев и объятий ему хватило быстро, он не успевал их переваривать. А Чонгук не мог отлипнуть от омеги, даже когда тот засел за захваченный из дома учебник – Пак лежал на кровати, а Чон прижимался виском к его животу, устроившись на коленях перед постелью, и каждые пять минут отвлекал от чтения. Не переставая по-идиотски улыбаться, отодвигал книжку и просил погладить себя по голове, или ещё раз повторить «я люблю тебя», и хихикал, как маленькая девочка, пока у Чимина не закончилось терпение и он не спихнул его с себя с криками вроде «отстань, учёба важнее твоих глупостей!» Даже сейчас, терпеливо ожидая, как у него закончатся пары, Чон едва мог сдерживать влюбленную ухмылку. Нет большей радости от победы, когда ты уже давно смирился с поражением. Любовь Чимина казалась такой недосягаемой, что звезду с неба достать виделось задачей попроще. А тут… в ушах до сих пор звенело каждое признание, что альфа успел услышать. Солнце стояло высоко. Чонгук оделся в свои самые красивые вещи из повседневных и, пока он ждал, на него обратила внимание одна из однокурсниц-омег: – Привет, Чонгук. Отлично выглядишь! – он вежливо улыбнулся ей в ответ, благодарно кивнув головой. Кокетливо поправляя прядь волос, та скользнула взглядом к букету в его руках и усмехнулась. – Неужто меня ждал? Обернувшись, Чон понял, что девушка его отвлекла, а Пак уже стоял в дверях, подозрительно поглядывая в их сторону. Стоило увидеть предмет своего обожания, как альфа весь разулыбался, утратив всякий интерес к разговору. – Минни! – омега смягчился, увидев, что букет на самом деле был предназначен ему. Сердце все ещё пусто злилось на всех омег, что Чонгука окружали. – Наконец-то ты закончил! Не успел Пак отпрянуть, как альфа уже обнимал его и расцеловывал все щёки. Чимин упёрся ладонью ему в грудь, вырываясь: – Чонгук, ну не здесь же! Что ты делаешь, идиот! – он хмурился, и сам же не сдерживал смешков, тщетно пытаясь его оттолкнуть. – Это неприлично! – Поцелуй меня. – попросил Чонгук, заглянув в его милые карие глаза под очками чересчур пристально. – Не здесь! Я не буду своей микрофлорой полости рта с тобой обмениваться, отстань! След той девушки, что говорила с Чонгуком, давно простыл, а из мыслей она испарилась даже быстрее. Пак принял букет, осторожно коснувшись лепестков подушечками пальцев. Казалось, обожание к Чимину и так было велико, но теперь Чон совсем перестал его сдерживать, и оно взорвалось фейерверком внутри. Он вёл себя как влюблённый пятнадцатилетний подросток, и было всё равно. Когда они уходили, то их заметила одна из преподавательниц и похвалила Чимина за то, что он наконец решился с кем-то «подружиться». Поэтому по дороге домой омега весь насупился, раздраженный тем, что кто-то разрушил его безукоризненный перед преподавателями образ. – Тебе нравятся молочные коктейли? – спросил альфа, стянув с плеч Чимина его рюкзак. – Пойдём в один торговый центр, там та-акие вкусные клубничные коктейли делают! Это будет наше свидание! Пак взглянул на него исподлобья: – Ты думаешь, раз мы встречаемся, то я позабуду про учёбу? – он вцепился в рюкзак ладонью. – Не надо за меня ничего нести! – Мы быстро. Туда и обратно, хорошо? А потом будешь сидеть за книжками, и я тебя даже отвлекать не буду. Солнечные блики скользили вдоль его очков, блестели на волосах, отражались в тёмно-карих глазах. Чонгук когда-нибудь врежется в столб, ведь он не мог перестать смотреть. Хмурился Чимин очень серьезно и убедительно, но Чон ощущал лишь умиление. – Не будешь? – подозрительно вздёрнул бровь он. – Ну, только если ты сам не попросишь. Румянец проступил на мягких щеках. Чимин все же согласился на маленькую прогулку – возможно, Чонгук бы не настаивал так сильно, если бы не видел медленно пробивающуюся наружу нежность в нём. Как птенец, она готовилась сбросить скорлупу – Чон чувствовал, что ему на самом деле приятны ухаживания, ему нравится быть окутанным вниманием. Пак бесился только больше, если ему по-настоящему нравилось. Нужно время, чтобы принять эту часть себя, а времени у них с Чонгуком было предостаточно, ведь они оба такие молодые – жизнь едва-едва успела начаться. Конечно, одними коктейлями не обошлось – не успели они добраться до кафе, как Чон потянул его по магазинам. Казалось, скоро его шкафы будут ломиться не только своей одеждой, но ещё и одеждой Чимина – как говорил альфа, у него чудесная фигура и любая вещь, какую не примерь, была к лицу. Омега старался не показывать, что ему становилось приятно смотреть на себя в зеркало. Просто у Чонгука был талант подбирать наряды, дело вовсе не в Чимине. Погода выдавалась хорошая, по-настоящему весенняя, и очень скоро у омеги окончательно поднялось настроение – он улыбался Чонгуку так часто, как ещё никогда. Обычно его смех был таким же редким, как четырехлистный клевер, но сегодня, видимо, счастливый для альфы день. Оставив Чимина одного у стойки в кафе ждать свои молочные коктейли, Чон скоро вернулся с большой мягкой игрушкой в руках. – Смотри, это тебе! – весь увешанный пакетами и двумя рюкзаками, альфа протянул ему дымчатого плюшевого кота с красным бантом на шее. – Я как его увидел, сразу подумал о том, как вы похожи! Смутившись, омега принял очередной подарок, прижав кота из мягкой ткани к себе. С цветами и игрушкой в руках и с синяком от вчерашнего неудавшегося поцелуя на лбу, он чувствовал себя самым залюбленным на свете. Но радость уколола столько же, сколько стыд: – Спасибо большое… Чонгук, ты слишком много для меня сегодня делаешь. Я хотя бы за коктейли нам заплачу, мне как раз пришла стипендия. – не успел он договорить, как альфа уже приобнимал его рукой. – Надо ещё сегодня за продуктами зайти, да? – заговорил Чон совершенно о другом. – Надо присмотреть тебе чай без кофеина. Чай с мятой очень-очень вкусный! Пак нахмурился. Рука, едва не дернувшаяся поправить очки, была плотно прижата к телу альфы. – У тебя ужасно получается переводить тему. – Не знаю, о чём ты. – улыбнулся Чонгук. Вздохнув от бессилия, Чимин заглянул в лицо игрушечному коту. На мордочке было изображено скучающее выражение, зелёные глаза смотрели в сторону, а изо рта торчал вышитый острый клычок. – И чем он тебе напомнил меня? – У тебя характер, как у кота. Они бывают очень нежными, но если не угадать с настроением, то могут и поцарапать. А ещё они очень милые, прямо как ты. Омега покраснел, не зная, куда себя деть. Хотелось очень противоречивых вещей – провалиться в их общую любовь и одновременно насторожиться непривычной доброте. Ведь психика давно запомнила, что бесконечного «хорошо» не бывает – бывает «хорошо», а потом резко «плохо». И иногда лучше не вылезать из «плохо», чтобы никогда не тосковать по чему-то лучше. А ещё за заботу Чонгука хотелось заобнимать и зацеловать, и в то же время хотелось ему нагрубить, чтобы находиться в этой сказке перестало так страшно. Ведь их отношения в самом деле были сказкой – их обычно читают на ночь, и только перед сном Пак разрешал себе о них помечтать. Он мечтал именно об этом: о нескончаемом трепете, о наивной, почти детской любви. Только его фантазии не учли выжигающие изнутри внутри стыд и вину. Когда они вышли на улицу в тёплый весенний вечер, то Чонгук спросил: – Ну что, как тебе коктейль? Чимин потянул его из трубочки. Обильный слой сливок скользнул немного вниз. – Нормально. Но я не понимаю, зачем пить что-либо, кроме воды. – Потому что вкусно. Вкусно ведь? – Ну да. – Мне кажется, я заслужил, чтобы ты меня поцеловал в щечку. – заявил Чонгук, заставив Чимина зардеться в который за сегодня раз. – Не здесь. – пробурчал он. – Ну… пожалуйста? – попытался его разжалобить альфа. Стоило строгому взгляду обратиться на Чонгука, как он печально вздохнул, драматично понурив голову: – Ладно… Нет так нет… Актёрские навыки страдали, но этого было достаточно, чтобы омега повёлся: – Господи, ты действительно расстроился? – смягчившись, он приобнял предплечье Чонгука свободной рукой и оставил осторожный поцелуй на его щеке. Исходящий от него запах будоражил. Обоняние могло слышать, кому он принадлежит. – Я… Я тебя люблю. Но поцелую дома. Люди же ведь смотрят, это неприлично! – Пусть завидуют мне. – на его лице тут же расцвела улыбка – от радости он забыл изображать печаль. – Вздор! Тебе никто не завидует! Это мне завидуют! – на все возмущения альфа лишь заливисто смеялся, и Чимина это злило. – Не смешно. – Ты же сам говорил, что смех – непроизвольная реакция. Когда веселье Чонгука успокоилось, Пак задал вопрос, тревожащий его со вчерашнего дня: – Чонгук, а… на сколько мне можно у тебя остаться? – Можно навсегда. – Но я серьёзно! – Я тоже. Оставайся на всю жизнь. Если… Если ты хочешь, конечно. Мне вот гораздо больше нравится, когда ты есть рядом. Знаю, что это серьёзный шаг, но мы, получается, довольно давно знаем друг друга, разве нет? Должны же быть хоть какие-то плюсы в том, что мы такие… непроницательные. – Ага, а я вот слышал, что многие расстаются из-за того, что не сходятся в быту! Ты меня приглашаешь, а потом возьмешь и разлюбишь. – Минни, ну что ты такое говоришь? Я в тебя ещё осенью влюбился, а тут возьму и разлюблю? Не говори глупостей. Чимин не стал спорить, но не сказать, чтобы он поверил. Чувства альф непредсказуемы. Один день они любят, другой – уже нет. Мама всегда это твердила. Но когда Чонгук держал его за руку, когда обнимал и говорил нежности, о плохом думать сил не было.

The ground you shook - sixpence none the richer

Весна медленно превращалась в лето. Планета оттаивала: реки выходили из берегов, цвела вишня, птицы возвращались домой и теперь высиживали птенцов. Сезон аллергий и чихания прошёл, земля прогрелась достаточно, чтобы встретить июль. Чонгук видел, как студенты третьих, четвертых и порой пятых курсов торжественно сжигают тетради в металлической бочке – и хотя он только преодолел второй год, это наполнило воодушевлением и удовлетворяющим ощущением завершенности. Дым от исписанных бумаг клубился плотно и уходил далеко в небеса. Наступил долгожданный летний перерыв. Выходя с последней в этом учебном году пары, Чимин прятал нос в плече Чонгука и всхлипывал: «Библиотека закрыта! Я не успел дочитать книгу про наследственность, а с собой брать запретили! Этого нигде не найти, кроме нашей библиотеки!» Он честно пытался разделить его печаль, но сердце радовалось пространству для совместного времяпровождения, которое у них появилось – в голове уже роились идеи для свиданий. Но для начала – отдых. Чимину нужно много отдыха, много сна, много заботы и много поцелуев. Он совсем себя замучал к концу года – успеваемость и так превосходила всех студентов вместе взятых, так что Пак, кажется, решил начать превосходить преподавателей. Помогал им проверять работы своего же курса, порой и учеников на год старше. А Чонгук мог лишь умолять его передохнуть хоть капельку. Чимин таял медленно, но он таял. Как лёд по весне. Сам послушно ютился в объятиях альфы по вечерам, согреваясь. Пак предпочитал выражать любовь действиями, а не словами – помимо того, что учился не покладая рук, он ещё и следил за домом, и помогал Чонгуку со всем, с чем можно. Не откликался лишь на просьбу отдохнуть и позволить альфе со всем этим разобраться хоть раз. Как бы там ни было, Чонгук был по-настоящему счастлив. Поначалу счастье горело вспышкой, потом отошло на фон, но никуда не пропало. Казалось, можно вынести всё на свете, зная, что, вернувшись домой убитым и уставшим, Чон тут же окажется в руках Чимина – самого любимого омеги на свете. Под взглядом его глаз сквозь очки альфа расцветал, а редкие пересказы вроде «топ десять странных фактов из мира биологии» слушал, как любимую песню. У Чонгука наверняка был кинк на нердов – точнее, на одного конкретного. Чимин с мамой практически не общался. Забрал вещи и переселился к Чонгуку. Недолгая совместная жизнь продолжала ощущаться, как ночевка у лучшего друга, и непохоже, чтобы съезжаться так рано было ошибкой. Напротив – девяносто процентов переживаний омеги решались одним лишь переездом от матери. Скоро он потихоньку начал верить комплиментам, по-настоящему доверять Чонгуку, целовать его первым. Последнее нравилось альфе особенно сильно. Он мурлыкал от удовольствия на каждое прикосновение. Хотелось целовать его руки, валяться у Чимина в ногах от того, как сильно Чон его обожал. Июль стал их месяцем. Они занимали последний ряд в кино, ходили по ресторанам, музеям, паркам аттракционов – кататься на американских горках боялись оба, но Чимин усердно делал вид, что это не так. Даже успели прокатиться на лодке по Хангану. Пак радовался этому и вёл себя как «все омеги», которых волновали отношения и романтика. Думал, потеряет чувство превосходства, если позволит себе это, но на самом деле он ещё никогда не ощущал себя настолько особенным. Чонгук заставлял его чувствовать себя так, когда глядел на него, будто никаких других омег не существовало. Чимину хотелось всегда смотреть только на отражение в его глазах, а не в зеркало. Беззаботность тёплого солнечного лета отравляли лишь долги Чонгука по учебе, к которым он все никак не мог приступить. Наоткладывал на потом столько, что впору безвылазно сидеть за учебниками. Одну из больших работ альфа доделывал по вечерам за ноутбуком. Чон обычно ложился раньше – Чимин допоздна читал на кухне. Альфа занимался документом уже в полусне, и забывал, как шёл спать. Пару раз поутру он находил текст дописанным, причём значительно. Чонгук задавался вопросом: это он сделал и забыл, или Чимин приложил руку? Обещал ведь, что не будет помогать ему с учёбой и даст себе восстановиться. Чтобы проверить свою теорию, Чонгук оставил ноутбук на письменном столе невыключенным и лёг в кровать, потушив светильник и устроившись на боку. Из приоткрытой форточки дул спасительный ночной ветерок, вдалеке монотонно шумели машины, и было трудно не уснуть взаправду. Однако Чимин не заставил себя ждать. Услышав тихий, нарочито осторожный скрип двери, впустивший полосу света в тёмную спальню, альфа тут же закрыл глаза, притворившись спящим. Приоткрыл один лишь когда Пак уже сидел спиной, без единого шороха устроившись за столом. Поджимал ногу к себе, сейчас почему-то такой маленький, словно домовёнок. Чонгук долго не выдавал себя, наблюдая за ним в ночной тишине. Смотрел, как он очаровательно подпирает щеку рукой, как свет ноутбука закрадывается промеж прядей, как ровно вздымаются красивые плечики. Как он что-то неслышно печатает своей ладошкой. За учёбой Чимин выглядел естественнее всего, как птица в небе. Ещё так удачно, как недостающий кусочек пазла, он подходил разве что в объятия Чонгука. Выждав момент, пока омега расслабится, Чон осторожно, чуть дыша, слез с кровати и подкрался к нему сзади. Через секунду воскликнул, схватившись за спинку стула: – Попался! – Пак вскрикнул от неожиданности, едва не свалившись. – Я-то думаю, кто мне работы по ночам делает, а это мой милый Минни решил себе дел добавить! – Ты чего пугаешь, обалдел?! – он приложил руку к быстро стучащему сердцу. Чонгук присел на колени перед стулом. – У меня из-за тебя фибрилляция желудочков будет! – Прости, малыш. – поймав ладонь Чимина, он ласково поцеловал прохладные костяшки в извинениях. – Разве мы не договаривались, что летом ты даёшь себе отдохнуть? Пак цокнул языком и закатил глаза. – Ты так никогда этот реферат не доделаешь. Я как ни зайду – уже десятый сон видишь. – Когда-нибудь я сам все сделаю. – Неужели мне нельзя помочь своему любимому альфе? Чонгук тут же улыбнулся во весь рот и захихикал, как дурак, прильнув виском к его колену. – Что, прям любимому? – он обвил его ноги объятиями. – Ты как будто не знаешь! – Я как рыбка. Мне нужно каждый день напоминать. – Вообще-то это миф про короткую память у рыб. – он поправил очки. – Они способны запоминать других рыб, маршруты и территории на месяцы! – Это не отменяет того, что ты прямо сейчас идёшь со мной отдыхать! – Чонгук захлопнул ноутбук, а Чимина поймал под бёдра и закинул себе на плечо. – Обещай, что больше не будешь так делать. – Ничего же не сохранилось! – омега попытался вырваться, но Чон отпустил его только дотащив до постели. – Ну и чёрт с ним. Смотри, какое постельное мягкое. Прямо шёлк, чувствуешь? Это новое. Раздался несдержанный смешок. Улыбка Чимина в темноте была бледным очертанием – Чон жадно впился в него взглядом. А потом попытался закутать омегу в одеяло, завернуть как в блинчик, на что тот рассмеялся только задорнее. Чонгука охватил приступ любви. – Размечтался! – Пак резво перевернулся и придавил его к постели своим весом, сжав его ноги коленями и ладонями уперевшись в плечи. Кровать скрипнула под ними. Бёдра омеги переместились чуть выше, найдя себе место на его. Пак продолжал с силой сжимать Чонгука коленками, как капкан. На щеках альфы проступил румянец, карие глаза пьяно блеснули в темноте. В порыве игривого веселья Чимин этого не замечал. Он склонился над ним, обхватив лицо ладонями: – Больше не будешь меня пугать со спины? – промурчал омега в его губы, не прекращая улыбаться. – Нет… – очарованно выдохнул Чонгук. Ещё сантиметр, и они слились в осторожном поцелуе. В Чимине задержалась ночная прохлада – он сидел на балконе, читая и слушая звуки города в тёмное время суток. Он остудил жар Чонгука – сердце с каждым ударом выбрасывало в кровоток бурлящий кипяток, и оставалось лишь переживать, чтобы приток крови не ушел в неправильные места. Ведь у них ничего не было всё это время. Лишь однажды во время течки, а потом… Чимин не решался предложить. Чонгук думал, что Пак слишком невинен и ещё не готов к первому разу. В омеге заключалось что-то запретное и соблазнительное – как в священнике. Святость хотелось развратить. Но альфа не смел преступить черту. А Пак просто не знал, как это сделать. Чонгук будоражил его любым прикосновением – всё ещё такой же недосягаемо красивый, каким был в их первую встречу. Но эти желания заставляли пылать от стыда. Даже несмотря на мимолетную дрожь, Чимин не позволил себе углубить поцелуй. Пальцы путались в чужих волосах, приятно пахнущих шампунем, а тело прижималось к чужому всё больше в отчаянном желании слиться с ним. Слегка поёрзав бёдрами, Пак вдруг ощутил, что альфа был возбуждён. Изменился и его запах. Животное внутри купалось в нём, бесконечно удовлетворенное этим ароматом нераздельной принадлежности. В голове больше не жужжали слова матери. Не жужжали и свои слова. Там было… пусто и жарко, как в пустыне. Чонгук с осторожностью коснулся его талии, пытаясь отстраниться: – Чимин, извини, я… – Нет. – прошептал он в ответ. Рука скользнула вниз, к его животу, но так и осталась там, слишком робкая, чтобы спуститься ниже. – Я хочу, чтобы… Чтобы мы любили друг друга. Так, как альфы и омеги это делают. Дыхание Чонгука опаляло его приоткрытые губы. Они были так близко, и всё равно недостаточно. Сейчас даже несколько сантиметров – бесконечно далеко. – Ты переживал в тот раз. Что станет больно. – Но ведь… Не стало. – Ты уверен, что готов? У нас есть всё время мира, чтобы дождаться. Вместе с капризным нетерпением росло и раздражение. – Я никогда не переживал настолько. – тихо бурчит Чимин. – Может, я просто… немного стесняюсь. Чонгук помолчал, глядя на него. Пак и сам не мог оторвать глаз. Чужие щёки раскраснелись, грудь вздымалась тяжело и часто, да и его твёрдость говорила сама за себя. Сводило с ума, что это всё исключительно из-за Чимина. Что альфа вожделел его. Он сам стремительно намокал от одной лишь мысли об этом. Тело, до того решительное, превратилось в разогретый пластилин без намёка на сопротивление, когда Чонгук снял его с себя, заставив усесться на подушках. Он упёрся спиной в изголовье постели, согнув ноги в коленях. Альфа тут же устроился между них, наклонился к его уху: – Я хочу сделать тебе приятно. – его ладонь оттянула ткань его штанов, и Пак скорее помог их с себя снять, затаив дыхание. Опущенные вниз ресницы трепетали. – Как?… – тонкие пальцы поддели резинку белья, остались там почти дразняще. – Ртом. Чимин смущенно прикусил губу, поджав пальцы на ногах от непонятного чувства, охватившего его. – Тебе не, эм… Я с-слышал, некоторым альфам не нравится такое… – Нет. Малыш, ты не понимаешь. Я не просто хочу сделать тебе приятно, мне это нужно. – судорожный выдох смешался со звуком одежды, когда белье отправилось вниз по длинным ногам и чувствительной коже. – Мне нужно, чтобы тебе было хорошо со мной. Слов не нашлось. Неловкость твердила отказаться от этой затеи, но она будоражила слишком сильно, чтобы отказаться, как бы не был велик стыд. Поэтому Чимин лишь молчал. Кажется, его собственная твердость в паху рассказывала за него все, что нужно. В ночной тишине Чонгук отодвинулся, чтобы склониться к низу его живота. Одна ладонь покоилась на ноге омеги, нежно поглаживала вверх и вниз. Прежде, чем в голове сформировались мысли о том, правильно ли все это и не слишком ли грязно, губы альфы стали покрывать поцелуями внутреннюю сторону бедра. Лампочка в черепной коробке мигнула и перегорела. Пак огромными глазами глядел вниз на его макушку, руки глупо сжались на простынях. Чонгук целовал его так жадно, будто собирался съесть. Каждый сантиметр тела, не знающего, что значит быть желанным. А потом губы альфы без какого-либо предупреждения поймали покрасневшую головку его члена, тут же обхватив горячим языком всю длину. Чимина словно прошибло током: от неожиданности коротко вырвался не то стон, не то вскрик. Чон выпустил его, позволив маленькую передышку. Поднял на него глаза: Пак прижал ладонь тыльной стороной к губам, пытаясь отдышаться. Альфа спросил: – Ты когда-нибудь удовлетворял себя сам? Покраснев до кончиков волос, Пак помотал головой: – Нет. Это же вроде как… неправильно. В темноте показалось, взгляд Чонгука поплыл от возбуждения не хуже его собственного. – Хочешь, чтобы я продолжил? Прикусив свой палец, Чимин с несвойственной робостью кивнул головой, выдавив: – Д-да. Повторять дважды не пришлось: пах тут же оказался сжатым влажным нутром его рта. К этому нельзя быть готовым. Тогда как Чимин извивался и изгибался от удовольствия настолько большого, что становилось немного больно, Чонгук не отрывал от него глаз. Он смотрел на него исподлобья, будто умирающий от жажды на родник с чистой водой. Смотрел, умело лаская его языком и губами. И Пак не мог отвернуться ни на секунду. Не прошло и минуты, как бёдра омеги дрожали, как осиновый лист на ветру и ходили ходуном туда-сюда. Чонгук впился руками в их мягкую кожу, поглотившую кончики его пальцев. Чимин чувствовал напряжение его языка слишком хорошо, альфа залюбливал его чересчур умело, заставляя выть и скулить от удовольствия на каждом движении, поджимать пальцы и выгибаться. Когда особенно чувствительная головка упиралась в его щёку, и когда губы раз за разом проходились по всей длине. – Чон… гук… – едва смог произнести омега сквозь прыгающие перед глазами звёздочки. – Ах, хва-атит… Теплота рта выпустила его нехотя, и, кажется, низ его живота уходил оттуда тоже нехотя – он болезненно пульсировал, твёрдый и налитый кровью. Чимину казалось, любое небрежное прикосновение заставит его кончить, хотя прошло от силы пару минут. – Почему хватит, малыш? – севшим голосом спрашивает Чонгук, прижимаясь щекой к его ноге. Тяжелое дыхание смешивается с едва заметным шорохом тканей. – Я ещё… Мы ещё… – пытается отдышаться Чимин, но фантазия сейчас отказывается воспроизводить что-либо, кроме рта Чонгука заевшей пластинкой. – Я хотел, чтобы мы занялись любовью, н-но меня не хватит надолго, если ты будешь целовать меня там… В полуприкрытых глазах альфы сейчас можно разглядеть демонов вожделения, окутавших радужку непроглядно чёрной дымкой – Пак едва мог узнать его взгляд. Голос знакомый, он бережливый и нежный, хотя в зрачках такой омут, будто Чон сейчас на него набросится и до утра не выпустит из спальни. Может, Чимин был бы не против этого. – Тело омег гораздо выносливее. Оно создано, чтобы принимать много удовольствия, так что… – его губы блестят слюной и смазкой. – Так что ты можешь кончить больше одного раза. Не переживай. Хочу видеть, как ты это делаешь… Ты близко? Чимин кивнул головой. Всё ныло от нетерпения, пока Чонгук дразнил его поглаживаниями по коже. – Тебе надо так мало. – облизнувшись, он склонился ниже, перевернув все внутри вспышкой неконтролируемого желания. – Хочу, чтобы ты был мной доволен. Я так сильно люблю тебя, Чимин. Напор языка не оставил пространства, чтобы ответить на признание. Пак шумно всхлипнул носом, а ноги против воли сжались вместе, будто запрещая его голове отстраняться, чего бы омега не попросил. Понадобилось всего лишь пару раз пройтись по напряженному члену губами, чтобы истома пронзила всё тело. Тот оргазм, что Чимин получил во время течки, в памяти смазался, как сон при температуре. Сейчас он крупно вздрогнул всем телом, обильно изливаясь прямо в рот альфы, не в силах сдерживать громких стонов. Дрожь долго не отпускала тело, низ живота реагировал на малейшее прикосновение, сводя с ума. Лёгкая ноющая боль не прошла даже с оргазмом. Тело расслабилось, будто изнутри Чимина набили весенними облаками, но всё равно настойчиво хотелось большего. Его нутро сейчас могло по влажности сравниться с разгаром течки. Он сам не заметил, как оказался в объятиях Чонгука. Они оба почему-то все ещё были одеты, и омега стал дрожащими руками исправлять это недоразумение. – Такой молодец. – нежное хихиканье Чонгука шло вразрез с тем, какими нетерпеливыми были его движения, когда он помогал оставить себя без одежды. Чимин втайне мечтал, чтобы он отпустил себя, чтобы отдал ему всю свою неогранённую страсть до последней капли, можно буквально. – Ты так красиво выглядишь на пике удовольствия. Так стонешь, так дрожишь, так смотришь на меня. Можно я буду завтракать и ужинать тобой? – Как тебе в голову приходят такие пошлости! – не успевшее выровняться дыхание только добавляет фразе возмущения. Руки, напротив, кольцом цепляются за его шею. – Прости. Поцелуй меня, малыш. – их лбы и кончики носов ласково соприкасаются. Чимин вспоминает тот раз, когда совсем ещё не умел целоваться и ударил альфу своим лбом. – Пожалуйста, поцелуй. Я так сильно тебя люблю. Ты любишь меня? – Конечно. – стоит омеге легонько обхватить его губы своими, как Чон впивается в них почти грубо, а его ладонь скользит ниже, к пульсирующему входу. Чимин так наполнен страстью, что страху не остается места. Предотвращая промедления, он послушно подаётся навстречу, позволяя растянуть себя. – Это всё равно что спросить, зелёная ли трава. – Я уже мало помню, какого она там цвета… – выдыхает альфа между поцелуями. Пак, кажется, ощущает привкус смазки. Его чересчур пухлые и мягкие губы идеально сочетаются с тонкими и аккуратными губами Чонгука. Лишенное напряжения тело легко принимает пальцы. Из-за них Чимин чувствовал себя пустым внутри – ему хотелось, чтобы там был Чонгук. Чтобы он овладел им. – Всё в порядке? – интересуется альфа. Несмотря на то, как легко подавались стенки, он не спешил. – Вдруг станет неприятно – сразу скажи мне, только не молчи. Договорились? Перебиваемый мычаниями, против воли сбегающими с уст, Чимин медленно кивает головой. Чонгук владел собой. Он владел своим желанием, он и мысли не допускал пренебречь комфортом омеги. И Чимин внезапно понял… кое-что о сексе. Пак постоянно задавался вопросом, правильно ли то, что они делают. Он относил секс в одну линию со всеми смертными грехами – непонятно, воспитание ли это или просто отсутствие какого-либо опыта. Для Чимина это лежало там же, где все самое грязное и плохое. Где человек перестаёт владеть собой. Ведь обычно чрезмерные удовольствия ассоциируются с грехом. Но когда Чонгук говорил с ним ласково, когда целовал его, когда гладил по голове и щебетал о любви над ухом, Чимин вдруг понял, что их секс и был продолжением этого. Составная часть любви и заботы друг о друге. Даже теперь, выгибающегося от удовольствия, Чонгук прятал его от всего мира в своих объятиях, будто в страхе, что кто-то подглядит его нагую красоту, уязвимую и нежную, предназначенную одному ему. Чон был самым лучшим альфой на свете, и едва ли Чимину был нужен кто-то, кроме него. Поцелуями горят его щёки, кончик носа, лоб, подбородок… всё лицо, вся шея, все ключицы, вся душа. Вдоволь налюбовавшись лицом альфы, Пак закрывает глаза. – Сейчас, подожди… презерватив. – его пальцы оставляют после себя ещё большую пустоту. Чимин едва не замерзает насмерть в тоске по его коже, когда Чонгук отстраняется на какой-то десяток секунд. Когда под Чонгуком проваливается матрас, омега находит его ладонь и ловит кончики её пальцев своими, глядя на него, будто щенок на хозяина. Полностью обнаженный, Пак лежал на спине, подставив обтянутое тонкой кожей тело. Он никогда не был худощавым, если вдруг Чонгуку такое нравилось, но сейчас это волновало в последнюю очередь. – Я доверяю тебе больше всего на свете. – альфа ловит каждое его слово, почти что в рот заглядывает. – Я… Хочу тебя. Шумное дыхание опаляет плечо, когда Чонгук боком прижимает его к себе, обнимая поперёк груди. Чувствительная кожа спины выделяет каждую неровность его тела, напряжение его живота, позволяет считать вдохи тяжело вздымающейся груди. Руки Чонгука, прижимающие Чимина к себе, он гладит ладонями, хватается за них. Обернувшись, глазами Пак находит его мутные глаза, и оба замирают на несколько секунд. Пока не говорят в один голос: – Ты очень красивый, Чимин. – Ты очень красивый. Чон мягко усмехается, укладывая голову так близко, что их щёки соприкасаются. – Ой, да брось. – одна рука остается обнимать его плечо, а другая жадно сжимает бедро, двигая поближе к себе. Чимин уже давно был снова твёрдым – почти так же, как Чонгук. – Расслабься для меня, милый. Пак ни разу не напрягался за сегодняшний вечер – казалось, мышцы потеряли такую функцию. Все внутри сгорало от любви, когда он ощутил Чонгука возле своего входа. Хотелось стонать лишь от того, как властно альфа придерживал его бёдра, приобнимал рукой, подталкивая навстречу себе. Пока Чон осторожно заполнял его изнутри, Чимин крепко сжал его ладонь, переплетя их пальцы. Незнакомое ощущение наполненности оказалось безумно приятным. Пак сжимался, мысленно очерчивая каждую неровность, наслаждаясь слабой пульсацией внутри и пьянящим осознанием, что Чонгук вошёл в него полностью, до упора. Их тела омеги и альфы были сотканы природой, чтобы любить друг друга. И в этом никогда не было ничего зазорного. Нос Чонгука утыкается в его шею сзади. Сладкие ощущения вырываются у омеги тихим выдохом, хотя он ещё даже не начал двигаться – просто позволял Чимину подстроиться под его размер. – Ты такой узкий внутри. – шепчет альфа прямо на ухо. Пак тяжело сглатывает вязкую слюну, когда Чонгук припадает к изгибу шеи с влажными поцелуями. Не ослабляя хватки, он выходит почти наполовину и бережно, даже чересчур бережно, толкается внутрь. Чимин собирался отчитать альфу за такие грязные фразы, но слова застряли где-то в горле и растворились вместе с протяжным выдохом, когда тело все изогнулось и сжалось от удовольствия. Точными движениями Чонгук постоянно задевал чувствительный комочек нервов внутри, так приятно скользил вдоль влажных стенок, что Чимин до красных отметин впивался в его руку, скуля на каждый толчок бёдер. У Чонгука было много опыта, и он отчаянно желал продемонстрировать это любимому омеге. Альфа позволял ему извиваться, крепко обнимал, контролируя процесс. Позволял ему быть неопытным. Возможно, через какое-то время Чимин оперится и сам станет стараться ради их общего удовольствия, но сейчас, в свой настоящий первый раз, он был лишь лужицей из чувств, неспособной держать форму – все силы уходили на то, чтобы принимать удовольствие, которое Чон приносил ему на блюдечке. Время размылось. Чимин совсем не заметил, как уже едва не кричал на ускорившийся темп – ему на это понадобилось каких-то пару минут. Зажмурившийся, он не видел, как жадно Чонгук разглядывал его лицо – даже не моргал, чтобы не упустить ни доли секунды, таких драгоценных сейчас. Не отрывался, когда вылизывал его шею, когда кусал плечи, оставлял засосы на спине, когда дышал его запахом словно в попытке отравиться его сладостью и умереть. Внизу живота поселилась настойчивая пульсация. Она требовала так много, что Чимин словно пытался извильнуться от очередного движения, но альфа не позволял ему это. По щекам потекли слёзы удовольствия, и Пак впился рукой в подушку, пытаясь справиться с ощущением подступающего оргазма. – Я сейчас кончу… – проскулил Пак, поджимая пальцы ног. То, как тяжело и часто дышал альфа, звоном раздавалось в ушах. Кажется, Чимин мог взорваться от одного этого звука. Он мечтал, чтобы желание к нему сжигало Чонгука изнутри, и… и, возможно, так и было. Особенно рваные толчки заставляют излиться с протяжным стоном во второй раз – перед глазами всё плывёт, когда Чон поворачивает его к себе за подбородок и влажно целует. Чимин тщетно пытается ответить, но может лишь стонать в истоме – альфе это не мешает ласкать его губы, его язык. Лишь дав момент отойти, Чонгук уже толкается в чувствительное нутро быстрее и сильнее, а Чимин безвольно сходит с ума, потерянный в ощущениях. Кажется, альфа меньше сдерживал себя, и от этого все сжималось в тугой напряженный узел внизу живота. Пак и представить себе не мог, что может впитать, как губка, настолько много любви. Обычно высокий голос Чонгука, нежный, как колокольчик, сейчас звучит низко, рокочет на стонах прямо из глубины груди. Он скулит от фантазии о том, как Чон кончит внутри него. Это всё, что Чимину сейчас только было нужно. Так восхитительно забыть обо всем, забыть собственное имя. Грубый поцелуй остаётся на изгибе шее в районе железы. Альфа слегка прикусывает нежную кожу – недостаточно, чтобы оставить метку, но омега все равно покрывается восхищёнными мурашками. Он сбивчиво просит: – Метка… – Чонгук входит в него полностью и останавливается, прислушиваясь. – Чонгук-а, поставь метку. – Ты уверен? – удивительно ясным голосом спрашивает альфа. – Это… это очень большой шаг. Его самообладанию можно было только позавидовать. У него даже работал мозг и был способен на какие-то там размышления о том, что важно, а что нет. – У тебя ведь есть моя. Я тоже хочу. – Но, малыш, одно дело если она на мне… – несмотря на сомнение в голосе, тёплые пальцы касаются того места и бережливо разминают его, подготавливая. – Ты же знаешь, что она останется? – Знаю конечно. Почему ты меня отговариваешь? Не хочешь, чтобы все знали, что я твой? – капризничает Чимин. Альфа не отвечает. Он лижет кожу вокруг железы, прежде чем сомкнуть на ней зубы. Короткая вспышка боли быстро проходит, когда Чон зализывает рану. Пак думал, что передышка продлится, но, продолжая успокаивать рану, Чонгук без предупреждения сжимает его особенно крепко, вдавливая в матрас, и с силой толкается внутрь. Ещё, ещё, и ещё. Словно чтобы Чимин принадлежал ему даже без метки, чтобы даже без метки пах исключительно им. Пак, кажется, сорвал горло от удовольствия на этот быстрый животный темп. Волна оргазма наконец захлестнула их обоих почти одновременно – прижатые друг к другу, они поделили крупную дрожь, поделили безумную чувствительность. Только для Чонгука это был первый раз, а для Чимина – уже третий. Измученный пах излился прозрачной жидкостью на простыни, оставив своего хозяина без сил. Руки Чонгука, прежде обжигающие желанием, теперь убаюкивали. Подождав немного, прежде чем покинуть выжатое тело, они осторожно поглаживали Чимина в правильных местах – именно в тех, где кожа не была болезненно чувствительной. Их окутала тишина. Медленно, по мере того, как успокаивался шум в ушах, рождались привычные рычания моторов, разговоры редких прохожих на улице. Пак распластался на спине. Чонгук пришел в себя практически сразу, а омеге нужна была передышка – кажется, чтобы полностью отойти от такого, понадобится несколько часов. Неужели Чон может дарить ему такое… часто? А то и каждый день? Неужели Чимин тоже научиться так хорошо его ублажать? – Чиминни? Ты как, не спишь? – Не знаю… – протянул он. – Может, левое полушарие спит, как у дельфинов… Его нежный смешок стал живительной мелодией. – Иди в душ, а я приберусь. – Пак протестующе замычал. – Давай, малыш. Посмотри, какой беспорядок ты устроил. – Хочешь сказать, это моя вина? – вздёрнул бровь омега, раскрыв глаза. – Ну что, на ручках тебя отнести? – Чонгук поцеловал его в щёку, мягко погладив свежую метку подушечками пальцев. – Да иду я, иду… Они оба приняли душ. Физическое смылось, но в Чимине что-то осталось внутри после этой ночи. Метка не только на теле. Нежный укус на его сердце, мягкая отметина в форме зубов Чонгука… Как люди могли считать это низменным, если это так возвышенно? Должно быть, все от того, как сильно они друг друга любили. От того, что сами в это вкладывали. Когда Чимин вернулся в комнату и стал дожидаться Чонгука, у него было ощущение, что он сидит на цветочной поляне под светом луны – постельное свежо пахло кондиционером, а из-под шторки в комнату заглядывал перламутровый свет. Серп в ясном небе сейчас выглядел в точности как на заставке Дримворкс, которую Чимин видел, смотря Шрека – не хватало только мальчика с удочкой. Хотя тело было истощено, спать отнюдь не хотелось. Как альфа вернулся, Пак пригрелся в его объятиях. Позволил себе быть маленьким и нежным. Рядом с Чонгуком это легко – казалось, именно этого альфа так долго добивался. Однако сам Чон едва не засыпал, даже полусидя на подушках и придерживая Чимина, удобно устроившегося боком. – Ты чувствуешь это? – тихо спросил Пак. – М? – сонно переспросил Чонгук. – Мой запах. Я постоянно обращал внимание на то, как ты стал пахнуть после моей метки. Это… наши запахи вместе. – Да. – мягко ответил он, не сдерживая улыбки. – Только в твоём все равно больше нежности. Ты ведь омега. Не глядя, Пак наощупь нашёл его волосы и зарылся в них рукой. Слегка влажные после душа, пушистые. Это натолкнуло его на мысль: – Ты знал, что наши волосы, точнее, их видимая часть – это давно мертвые клетки? – Не знал. – он прильнул к его ладони. – Но мне нравится, когда ты гладишь мои мертвые клетки. Чимин и сам улыбнулся. Когда-то губы разучились это делать, а теперь это было так же естественно, как моргать или дышать. Похоже, любовь к Чонгуку разобрала его на атомы и собрала обратно. Если… Если эта любовь пройдет, наверное, он необратимо распадется вновь, как кристаллы соли в воде. Эта мысль ужаснула. Чимин решил, что об этом лучше не думать: это все равно что размышлять о неизбежности смерти. Тревожным мыслям не под силу это предотвратить. Осторожно сжав в руке ткань его футболки на груди, Пак боязливо спросил: – Чонгук, как ты думаешь, ты будешь любить меня долго или?… Альфа откликнулся моментально – это даже заставило его сбросить сонливость. Он воскликнул, будто Чимин сказал самую возмутительную вещь на свете: – Малыш, ну что ты говоришь такое! – вместе с тем его голос прозвучал печально. Слова омеги почти что довели его до слёз. Чонгук прижал его к себе крепко-крепко, уткнулся носом в плечо, оставив Чимина недоумевать такой резкой перемене настроения. – Я люблю тебя больше всего на свете, слышишь? Не говори больше таких глупостей. Чонгук обнимал его, ласково целовал и укачивал, как в колыбельке. Хотя Чимин так и не услышал ответа на свой вопрос, он отпал сам по себе, как кленовый листик осенью. Через года эти года и станут ответом. Когда, как бы не менялся мир, покрываясь то снегом, то вышедшей за берега водой, то листопадом, они всё равно были вместе. И в далёком будущем, кроме кольца на безымянном пальце, фирменным знаком принадлежности были контейнеры в сумке. Куксу, как говорил Чимин, и кукси, как говорил Чонгук. Или кто там как называл это изначально? Контейнеры с едой они пронесли через бакалавриат. Потом Чонгук понёс его на работу. На одну, на вторую – ему понадобилось много времени, чтобы найти себя. А Чимин носил порцию куксу в магистратуру, потом – в докторантуру. И, наконец, в ту престижную лабораторию, где его никогда бы не посчитали странным. Порой и при взгляде на обручальное кольцо Чонгук не вспоминал столько, сколько глядя на заботливо приготовленную утром порцию кукси со стикером «любимому альфе». «Альфа» не было зачеркнуто и не было исправлено на «другу!!!».