— «Навсегда».

А если бы случилось то страшное, к чему они изначально стремились? Если бы приказ был отдан? Что тогда? Белоснежный снег укрывал толстым одеялом Сенатскую площадь, хрустел под дружным шагом солдат. Сверкали на солнце штыки, и раскатами грома звучали голоса. И глаза эти — такие голубые, видевшие ужасы Отечественной войны, — сверкали детским восторгом. В его руках была власть над этими солдатами. Диктатор восстания. Ах, как гордо это звучало! Он был уверен в их победе, уверен, что своим словом решит судьбу целой страны. Был уверен, что его будут слушать. А теперь, когда глас довольных солдат, победные залпы и чьи-то громкие рыдания слились воедино... Он не ликовал и не восторгался. Он ошибся. — Князь, что же Вы тут стоите? — Сергей повернулся на знакомый голос. К нему приблизился счастливый, сияющий от счастья этого Рылеев и, остановившись подле диктатора, вдруг переменился в лице: — Отчего Вы так бледны? Вам плохо? — Нет, спасибо, Кондратий Фёдорович, — Трубецкой постарался натурально улыбнуться. Вышло так криво, что на лице литератора отразилось какое-то сожаление. А князь и не знал причины своей бледности. Вернее, знал, но признаваться не хотел, и оттого бледнел ещё больше. — А кто стрелял в Императора? — Каховский! — Кондратий вновь расцвёл. — Представьте себе! Раздумал сперва, а тут вдруг! Но ведь начало громогласно положено, и можем мы всецело в жизнь наш замысел претворить! А Вы что же... Николая Павловича жалеете? — невольно взгляд Сергея метнулся в сторону. Там, под стеною Зимнего дворца, бледной фигурой, чуть не сливаясь со снегом, лежал теперь молодой Император, даже не успевший им побыть. Он был окружён заметно поредевшими рядами тех, кто оставался ему верен даже в праздной радости мятежников. Поднимать со снега Николая не решались, страшась сделать больнее и хуже. Он беззвучно шевелил посиневшими на морозе губами, а рука, остававшаяся на собственной груди, заметно подрагивала. Он будто хотел что-то сказать, но выходили лишь сдавленные стоны. Белая перчатка на руке оказалась испачкана в молодой крови, под ним алел мягкий снег. Кажется, даже лучистое солнце спряталось за мрачными тучами. А может, это Романов уже ничего не видел и еле слышал? — Нет, что Вы, — отвечает Сергей Петрович поэту, но почти тут же уходит в ту сторону, оставляя Рылеева в замешательстве. Предал. Оставил. Не скомандовал вовремя. И чем ближе он подходил туда, тем сильнее билось его сердце, тем больнее его кололо. Он чувствовал этот мандраж. Отчего так тяжело? Отчего так страшно? Трубецкой не понимал, но двигался и, в конце концов, остановился подле Него. Медленно повернулась голова Николая, и было видно, что столь простое действие стоило ему колоссальных усилий. Говорить он уже не мог. Лишь смотрел. Князя будто ударили плетью по лицу. Прекрасные зимние глаза Императора теперь почти потухли, дышал он с трудом, истекая кровью, замерзая в этом снежном пуховике, что один сейчас приласкал умирающего. Как же это? Ещё недавно Трубецкой, прячась с Романовым в тенях петербургских улиц и театров, чувствовал вкус этих губ, а теперь они даже слова произнести не могли; ещё, казалось, вчера он сам ласкался и ласкал Николая, а теперь видел слабое тело, отчаянно сопротивляющееся своей физической смерти. Тогда было тихо, коварно, сладко, с наслаждением. А теперь — холодно, горько, почти убийственно для живого Сергея. Романов еле дышал. Как же возможно... Что-то заставило князя опуститься на колени. Он чувствовал холод снега, но не мог понять чувств Николая. А тот чувствует, смотря на него сейчас молча? Это он сам молчал, тогда как глаза будто вопрошали: «За что же, Серёжа? За что же?..» Послышался залп со стороны солдат, и Трубецкой невольно сжался, дёрнулся и, уже не раздумывая об окружающих разговорах и взглядах, коснулся дрожащей руки несостоявшегося Царя на пробитой самодельной пулей Каховского груди. Сергей бессвязно, будто в припадке, что-то шептал, не совсем понимая, осознаёт ли Николай Павлович его слова, а после громче требовал лекаря, а после снова шептал, гладя руку Романова. Так и умер Государь, толком короны не примерив, не сказав Трубецкому ни слова. Почти на руках диктатора восстания умер, оставляя того с чувством жгучей, почти убийственной вины. Не успел сказать, отдать приказ. Упустил. Опоздал, глядя в эти красивые и до последнего проницательные глаза. Опоздал. Навсегда.