My fallen angel

Нам Гю был идеален во всем, по крайней мере, так думал Су Бон. Он обожал его кожу, его руки, его характер. Нам Гю был безумно бледный, почти прозрачный; в отличие от других людей, тот питался не солнечным, а лунным светом. Через его ладони можно было разглядеть полумесяц, висевший в небе после захода солнца. Брюнет казался слишком чистым и невинным, неприкосновенным. Су Бону было жалко трогать его: казалось, что каждое прикосновение отпечатается на чужом холодном теле грязным расплывчатым пятном, а слишком резкое движение сможет переломать чужие кости. Рэпер боялся обнимать, боялся брать за руку, слишком грубо целовать — все это казалось приговором. Его boy был таким фарфоровым, таким неприкосновенным. Нам Гю часто плакал, особенно после и во время секса. Не успевал Су Бон пройтись даже языком, как на чужих глазах наворачивались слезы, а на бледных, почти голубых губах расцветала улыбка. А фиолетовый и сам расцветал, даже просто глядя на свою куколку. После близости тот долго любовался брюнетом, крутящим в тонких изящных пальцах тлеющую сигарету, а парень, в свою очередь, стыдливо отводил взгляд и натягивал одеяло еще выше, до таких острых, соблазнительных ключиц. Су Бон лишь тихо усмехался, глядя на это, после чего припадал ближе к парню, выхватывая сигарету из чужих рук и обвивая костлявую спину своими крепкими ладонями, боясь сломать чужой позвоночник, но при этом желая всем телом впечататься, переплести конечности, слиться с этой тушкой под боком. Нам Гю был истеричкой. Ни валерьянка, ни магний, ни антидепы не спасали его от вечно дрожащих рук и нервных выпадов из реальности. Су Бон часто шутил про то, что у брюнета просто пожизненный бэд-трип. Они смеялись, но рэперу давно было не до смеха. Нам Гю уже чуть ли не пинками гнали к психологам и психотерапевтам, но тот, сука такая, имел несвойственную для таких, как он, упертость. Нам Гю любил закатывать истерики, любил бросаться посудой, любил хвататься за острые предметы во время агрессии. А Су Бону нравилось, нравилось целовать чужую макушку, нравилось аккуратно складывать осколки в свои ладони, дабы этим не занималась его фарфоровая куколка, и прятать все режущие или хоть немного острые предметы в их доме. На Нам Гю хотелось смотреть, смотреть, смотреть, смотреть. Несколько лет назад Су Бон бы точно не поверил, что сейчас он может спокойно лежать с этим падшим ангелом в одной постели, делить с ним свою же одежду, трогать где угодно и когда угодно и не делиться ни с кем — ни с кем. Рэпер не знает, как его куколка жил без него все это время — такой из себя весь хрупкий, слабый, худющий, даже за себя не постоит. А может, и не хочет. К брюнету парни за сорок яйца в клубе катят, а тот и не против глазки им построить. В такие моменты срал Су Бон на чужую неприкосновенность. Пометить. Обозначить свое. Он кусал, оставлял багровые засосы, царапал спину и оставлял кровавые подтеки на губах. А Нам Гю и рад как будто: лежал, лыбу до ушей давил, а наутро стоял в ванной и разглядывал свое же тело как в первый раз. Су Бон хотел его трогать и трогать, прочувствовать каждую клеточку чужого тела. Хотел, чтобы Нам Гю полностью принадлежал ему: носил только его одежду на размеры больше, ел только приготовленную рэпером еду, пользовался его шампунем, да хоть зубы пусть чистит только его щеткой. Нам Гю всегда был под боком — не в плане удобным, наоборот, он же та еще упертая тварь, он был под боком буквально. Вечно ошивался рядом: ходил по клубам, цеплялся за руку, ложился всегда только впритык к рэперу, закидывая на того ногу, а может, и ложась полностью на чужое тело. А еще брюнет не верил в любовь. Почти не верил. Верил только в невзаимную. Сам-то он любить умел, но даже спустя годы не верил во взаимность. * Нам Гю открыл глаза от привычного шума с кухни. Ну и от непривычной пустоты рядом. Парень лежал пару минут, просто втыкая в потолок, не думая ни о чем. Ночные шторы были плотно закрыты и не давали даже малейшего шанса настырным, слишком наглым солнечным лучам, которые так и норовили прорваться через это черное марево и лечь на чужие оголенные плечи. Футболка Су Бона была больше раза в два точно, а поэтому ложилась на тело вторым одеялом, небрежно сползая с плеч. Вдруг по коже прошелся холодок. Через приоткрытое окно свистнул зимний, морозный сквозняк, выигравший в догонялки с солнцем. Брюнет полностью укутался в плотное, еще теплое одеяло, оставив только нос. Обычно он утыкался носом в чужую грудь, забирая плюсовую температуру тела, либо же натягивал рукава баек на ладони, но сейчас ни первого, ни второго у него не было. Поэтому пришлось с трудом подняться с постели, еще раз пересчитывая пробежавших мурашек, дабы найти свой источник тепла и вернуть на законное место. Конечно, намного ближе было идти до шкафа с плотной одеждой, но кому это надо, когда буквально в соседней комнате копошится грелка поприятнее. Холодные ступни мягко коснулись линолеума, и брюнет направился в сторону кухни. Шаги были невесомые, беззвучные, почти как у мертвеца, лишь сквозняк и кипение чайника заполняли гробовую тишину дома. Парень, зайдя на кухню, обнаружил там Су Бона. Тот стоял, перемешивая сахар в чае, ложка нервно отбивала токкату о стенки чашки. «Не мое», — пронеслось в мыслях у Нам Гю. Сам-то он пил только крепкий кофе без молока и сахара, от которого рэпера вечно воротило, но он продолжал заботливо заваривать эту пакетированную смерть каждое утро для своего возлюбленного, морща нос от едкого аромата. Нам Гю подкрался незаметно, тихо, плавно обхватив чужую талию сзади, пытаясь не напугать второго. Однако вышло плохо: парень дернулся, застыв на пару мгновений. Ложка осталась тяжелым якорем лежать в чае, а у Су Бона, казалось, сбилось дыхание. Нам Гю, заметив чужую реакцию, стыдливо уткнулся носом в широкую спину, прикрывая глаза. — Доброе утро, — прошептал парень куда-то в ткань, от которой ярко пахло лимонными электронками. В ответ старший тихо хмыкнул, осторожно разворачиваясь спиной к кухонному столу и опираясь о него поясницей. — Ага, с добрым, — наконец-то ответил тот, кладя одну руку на чужую талию, а второй приподнимая голову брюнета за щеку, заставляя смотреть себе в глаза. Улыбался Су Бон ярко, по-мальчишески, так, как будто возмещал свет тех лучей, что так и не смогли пробраться в комнату этим утром. Нам Гю часто думал о том, что парень возмещает весь солнечный свет в его жизни своим теплейшим взглядом, объятиями и улыбкой. Еще и заразной. На лице брюнета тоже легко засияла полуулыбка, лишь кончики губ поползли вверх, так и не оголяя белоснежные, ровные зубы. Вторая рука Су Бона переползла с талии на другую щеку, нежно притягивая к себе и целуя в губы так, как умеет только он, так, как хочет сам Нам Гю. А Нам Гю много и не надо. Он слабо прикусывает чужую нижнюю губу, не оставляя там следов, но чувствуя на языке кисловато-приторный вкус лимона — то ли из чая, то ли от той же электронки. Первым отстранился Су Бон, не сильно далеко, все еще дыша прямо в губы напротив, но не смотря в глаза. — Люблю тебя, — прошептал тот на одном выдохе. Нам Гю почувствовал прежнее тепло по всему телу, оно пришло вместе с чужими словами, въедаясь в свои же губы с кислым послевкусием, и на этот раз улыбка тоже разлилась по лицу, но не такая, как у Су Бона, — более спокойная, слегка отстраненная, но такая искренняя. По-другому Нам Гю и не умел, это его максимум. А рэперу всегда казалось, что в такие моменты из-за чужой спины виднеются крылья. Слегка опавшие, с белым порошком на кончиках перьев, потрепанные шрамами на запястьях и следами на предплечьях, но все те же, пыльные, казалось, уже не рабочие крылья. Брюнет лишь уткнулся в чужую грудь, сильнее скрещивая тонкие запястья и прижимаясь ближе к парню. — Не верю, — прошептал слишком тихо, так, что, казалось, собственная тень не могла услышать, отдавая тепло в ткань. Су Бон переместил руки со щек на мягкую, чернявую макушку, перебирая пряди волос одну за другой, играясь, изредка наматывая их себе на палец. Брюнет приподнял голову, упираясь острой бородой куда-то в грудь старшему, заглядывая прямо в небесные глаза, которые почему-то так любили тонуть в чужих, напротив — таких темных и бездонных, сеющих панику и отчаяние. Казалось, Су Бон либо игнорировал этот факт, либо давно смирился с этим и был готов отдать самого себя в это отчаяние, лишь бы снова, хоть раз, увидеть там свое отражение. — Я тебя тоже, — все так же шепнул Нам Гю, но уже принципиально громче, чтобы услышать мог не только он, но и крылья за спиной.