Мисс Грейнджер?

Выяснилось, что опасность таилась вовсе не в учебной практике, а в самом «образцовом» сотруднике Министерства. Индивидуальные беседы со студентами всегда считались неотъемлемой частью школьной жизни — формальностью, призванной наставлять и направлять. Но не тогда, когда после этих бесед на коже остаются воспалённые, болезненные шрамы — фразы, что студенты выводили на пергаменте зачарованным пером. — Сильно болит? — спросил Гарри, когда они отошли от тяжелой двери кабинета. В его голосе звучала сдержанность, которая едва отделяла его от злости. — Она совсем больная. — Нет. — соврала Грейнджер, пытаясь проглотить ком в горле. Рука горела так, будто под кожей всё ещё скользило перо, вновь и вновь вырезая одни и те же буквы. Единственным утешением было то, что рука не была рабочей. Но это не делало слова на коже менее реальными. Цель этих встреч заключалась не столько в причинении боли, сколько в методичном, почти изощрённом моральном давлении. В том, чтобы вытравить из человека сопротивление, взрастить внутри вязкое чувство беспомощности, заставить повиноваться — молча, покорно, с опущенным взглядом. И сука в розовом с холодной убежденностью считает, что вырезанные слова способны направить на тот самый «истинный» путь. В Большом зале Гермиона и Гарри появились уже к концу ужина, пряча руки под мантией. Они договорились наведаться к мадам Помфри после, но, уже сидя за столом и глядя в тарелку, Грейнджер понимала, что могла идти сразу в медицинское крыло: кусок в горло не лез. Пока она бледнела и казалась непривычно подавленной, Поттер, напротив, не скрывал своей ярости. Она читалась в каждом его движении — в сжатых кулаках, в резком повороте головы, в упрямо стиснутой линии губ. Оба не хотели рассказывать о произошедшем под тяжестью собственных чувств. Именно по этой причине они и пришли к тому моменту, когда за гриффиндорским столом уже не осталось друзей. — Знаешь, я, наверное, пойду. — Гермиона чуть наклонилась к Гарри. Дождавшись короткого кивка, она поднялась и пошла на выход.

***

На ужине от взгляда Теодора не ускользнуло подавленное состояние его любимой и единственной отличницы. Он помнил о том, что они должны были посетить кабинет, который отвели специально для Амбридж. И от одной этой мысли внутри поднималось глухое раздражение. Но, глядя на Гермиону, он ощущал не только злость, куда сильнее было другое чувство. Ему не нравилось видеть её такой. Не нравилось осознавать, что он не может просто взять и оградить её от происходящего. И это задевало сильнее, чем он был готов признать даже самому себе. — Я доведу эту суку до сумасшествия. — сквозь зубы процедил Нотт, бросив косой взгляд на Амбридж, которая с приторно «милым» выражением лица неторопливо поедала клубничный десерт. В его голосе была не только холодная, сдержанная ярость. Он смотрел на неё так, будто уже просчитывал ходы наперед, терпеливо, методично. И где-то на краю сознания мелькнула мрачная мысль: однажды он обязательно убедится, действительно ли ее кровь так же розова, как все то безвкусное, чем она себя окружила. — Что-то произошло? — спросил Билл. — Уверен, что да. — бросил Тео, поднимаясь с места с намерением выяснить, что именно. Если ему, конечно, удастся нагнать Грейнджер. — Ммм? — Билл проследил взглядом за Теодором, но останавливать не стал. Только покосился на Долорес, размышляя над тем, что ещё та могла натворить. На занятие по уходу за магическими существами она тоже явилась, правда, куда больше интересовалась отсутствием Хагрида, нежели его временной заменой. Стоило Теодору покинуть Большой зал, след Гермионы уже затерялся среди студентов. Ему пришлось останавливать их и спрашивать, не видели ли они мисс Грейнджер — девушку с пышной копной кудрявых волос, которую трудно было спутать с кем-либо другим. К счастью, в этот вечер ему везло: ответы звучали уверенно и указывали в одном направлении. Но этим направлением оказалось больничное крыло. Нотт чувствовал, как по венам растекалась густая, вязкая злость. То, что после встречи с Амбридж гриффиндорке требовалось посещение больничного крыла, казалось ему крайне странным совпадением. И чем отчётливее складывалась эта картина, тем холоднее становился его взгляд. Он шел так быстро, что нагнал Гермиону раньше, чем она успела дойти до нужной двери. Гриффиндорка обернулась, видимо, услышав быстрые шаги. Она смотрела так, будто это он сам недавно привёл её в кабинет Амбридж, будто именно его рука толкнула её к этой двери. В её медовых глазах, обычно тёплых и живых, теперь застыла болезненная отстранённость. Они казались стеклянными, словно слёзы, которым не позволили пролиться, застыли где-то под веками, превращая взгляд в две неподвижные бусины. — Мистер Нотт. — она поджала губы, и он понял, что она совсем не была готова встретиться с ним сейчас. — Вы что-то хотели? Казалось, скажи он пару слов, и эмоциональный барьер, выстроенный по кирпичикам, рухнет. — Что она сделала? — спросил Нотт, опуская фамильярности. Он смотрел на Грейнджер пристально, почти не моргая, будто пытался прочитать ответ прежде, чем она его произнесёт. В его взгляде не было ни упрёка, ни раздражения, лишь напряжённая, болезненная требовательность. Ему нужен был ответ. Не из любопытства — из необходимости. — Скажи правду. Но вместо ответа она лишь опустила голову, прячась от внимательного взгляда. Возможно, ее напугал его голос — Тео и сам заметил, что тот звучал иначе, чем обычно. Он нечасто демонстрировал ей свою злость, но сейчас она застилала собой все остальное. Нотт еще не знал, что произошло, но не испытывал и тени сомнения в том, что вина лежала на той, кто звал себя инспектором. Грейнджер стояла без движения, и в этой застывшей тишине начинала напоминать статую. Словно на неё наложили заклятие, превращая в хрупкую фарфоровую куклу, обречённую провести месяцы в больничном крыле под равнодушным светом ламп. Она сделала шаг вперед, следом — ещё несколько, останавливаясь в полуметре от молодого преподавателя. Медленно, почти механически, она вытащила из складок мантии левую руку и протянула вперед. Рука дрожала. Внутри неприятно кольнуло от этого наблюдения. На внешней стороне ладони её же почерком были вырезаны буквы, снова и снова соединяясь в одинаковые предложения. Они уходили дальше, выше к локтю, и лишь расстегнув рукава рубашки можно было увидеть, что они доходили почти до середины предплечья. Я не должна лгать. Гермиона шумно набрала воздух в лёгкие, пытаясь совладать с собой. Взгляд её был прикован к порезам — к свежим, воспалённым линиям, будто выжженным на коже. Его губы чуть приоткрылись, словно он собирался ей что-то сказать. По правде говоря, сказал, но лишь мысленно. Дал обещание, что эту тварь в розовом убьет лично, когда представится возможность. Как Пожиратель, если потребуется, как преподаватель, защищающий учеников. Или как мужчина, не способный спокойно смотреть на боль той, что стала для него опасно небезразличной. В каком бы качестве ни пришлось — он сделает это. И эта женщина говорила о том, что практические занятия были небезопасны? Та, что собственноручно применяла магию, которую едва ли одобрило бы даже её столь восхваляемое Министерство. Лицемерие в его самой чистой, почти изящной форме. Нотт был готов поклясться, что на руке Поттера было что-то подобное тому, что он видел сейчас. — Старая, заносчивая лицемерная сука. — с трудом вырвалось у Нотта. Зубы были стиснуты так сильно, что напряжение проступало в каждом мускуле лица. Он сделал небольшой шаг вперед, не заботясь о том, что их могут увидеть. Просто преподаватель жалеет свою студентку, верно? Теодор осторожно обнял Гермиону, погладив сначала по спине, а потом по голове, приминая пышные волосы к макушке и затылку. — Она об это пожалеет, я обещаю.— прошептал он, приложив все усилия, чтобы его голос прозвучало мягче. Успокаивающе. Но его приближение оказалось последней каплей. Стоило Грейнджер уткнуться лицом в его грудь, ее плечи задрожали, выдавая тихий плач. Здоровой рукой она обняла его, сжимая ткань пиджака на спине. Этого следовало ожидать: момента, когда она не выдержит. Даже сам Нотт не так давно предупреждал — произойдет что-то, что станет последней каплей. Потому что сейчас ее слезы казались не столько испугом от того, что с ней произошло, сколько усталостью от того, что она брала на себя слишком много. Быть во всем первой, при этом умудряясь отстаивать себя и поддерживать друзей. Если бы она не согласилась со мнением Гарри, ей бы наверняка удалось избежать этого жестокого наказания. Но Теодор знал, что она бы не поступила иначе, даже если бы представилась возможность. Она всегда переводила серьезные разговоры в шутки, говоря о том, что она — Золотая девочка — справляется. — Я ошиблась… — почти шепотом пробормотала Грейнджер. — Все хорошо. — тихо произнес Нотт, крепко прижимая ее к себе. Он хотел, чтобы рядом с ним она чувствовала себя в безопасности, словно за надежной каменной стеной. И он знал, что будет этой стеной для нее, любой ценой. Теодор уже начинал выстраивать в голове план. Прежде чем убить эту старую жабу, он устроит ей публичную порку — настоящий Ад на земле. Он заставит её сидеть на стуле в центре судебного зала Визенгамота, под пристальными взглядами коллег, и не как судью, а как обвиняемую. Он продумает все до мелочей: так, чтобы каждый присутствующий оказался на стороне обвинителя, чтобы ничто не могло ее защитить, и чтобы унижение было абсолютным, неизбежным и запомнилось надолго. — Я разберусь с ней. Обещаю. Она пожалеет о каждом, кого посмела тронуть. — Иногда мне кажется, что у тебя нет чувства самосохранения. — уголки губ Гермионы на секунду дернулись в подобие улыбки, но последовавшая за тем усмешка прозвучала скорее как всхлип. — Ты права. Когда дело доходит до того, чтобы защитить своих близких и любимых мне людей, — стоило уточнить, таких людей в его жизни осталось совсем не много. — я могу стать совершенно ужасным человеком. Люди должны получать по заслугам за свои поступки. Особенно такие, как Амбридж. Она думает, что останется безнаказанной и будет пить свой розовый чай, мерзко хихикая... но она крупно ошибается. Она будет трястись от страха, когда будет слышать его имя. — Как думаешь, мадам Помфри в настроении? — Грейнджер убрала руку со спины Нотта, чтобы размазать слезы по лицу. — Идем. — он увлек Грейнджер за собой, открывая дверь в больничное крыло. Мадам Помфри ожидаемо ахнула, когда увидела то, что осталось у Гермионы на руке. Правда, прежде чем дать обработать рану, Нотт попросил запечатлеть надпись в том виде, в котором она находилась до лекарств. Благо, в больничном крыле имелась колдо-камера для того, чтобы вносить все травмирующие случаи в личные дела студентов для отслеживания результатов и заполнения больничного дела. Обработка ран оказалась не из приятных: малейшее прикосновение заставляло Грейнджер хмурить брови. В особенно болезненные моменты она мычала и жмурилась. К тому моменту, когда мадам Помфри начала накладывать повязку, в больничное крыло заявился Поттер. Кроме застывшего раздражения, на его лице промелькнуло удивление, стоило ему обнаружить присутствие Нотта. — Как ощущения? — поинтересовался Поттер, остановившись неподалеку от преподавателя. Но то, что он смотрел на подругу, делало очевидным, что говорил он именно с ней. — Будто кожу заживо сдирают. — ответила Грейнджер, бросив быстрый взгляд на парней. — Но лучше, чем в кабинете Амбридж. — Мадам Помфри, нужно сделать фото и раны Поттера. — твердо произнес Нотт. Он стоял, скрестив руки на груди и не принимал ответ «нет», ни от одного из присутствующих. Тео был нацелен на результат и отступать не планировал ни при каких обстоятельствах. Гарри непонимающе посмотрел на преподавателя, а затем вернул взгляд к Гермионе. — Зачем фото? Для личного портфолио. — раздраженно подумал Теодор. — Чтобы поставить кое-кого на нужное место. Нотт вскинул бровь, заметив, что Поттер одарил его долгим взглядом, в котором читалось что-то, чего не было раньше. Это было похоже на уважение. Мадам Помфри отпустила ученицу с аккуратной повязкой на руке и велела явиться следующим вечером, чтобы повторить процедуру, если Гермиона, конечно, не желала, чтобы шрамы остались с ней на всю жизнь. Гарри занял место подруги, когда та отошла, на ходу застегивая рукав рубашки. — Иди, наверное. Я сам вернусь. Ты выглядишь уставшей. — сказал он, видимо, решив не произносить вслух, что заметил, как ее лицо опухло от слез. Одарил Нотта быстрым взглядом и задержался на Грейнджер. Это выглядело, как непрозрачное одобрение, в котором Тео не нуждался. Как согласие на то, чтобы молодой преподаватель проводил студентку. — Мисс Грейнджер, подождите меня буквально несколько минут. Дождавшись, пока мадам Помфри сделает фотографии, он забрал у нее необходимую пленку. — Спасибо. Выйдя из больничного крыла, он посмотрел на Гермиону задумчивым взглядом. — Он знает? — мягко спросил Теодор, когда они двинулись дальше по коридору. — Да. Он и Джинни. — Гермиона на пару секунд поджала губы, подняв на него взгляд. — Поймали меня с поличным сегодня утром. Гарри заметил мое необычное местоположение на карте. Прости. — И за что ты извиняешься? — Теодор бросил в ее сторону недовольный взгляд, когда они свернули в коридор, который, к счастью, оказался таким же безлюдным, как и больничное крыло. — Я просто спросил, а не обвинил тебя в… в чем-то. Он тяжело вздохнул и покачал головой. Нотт не знал ее друзей, но надеялся, что они достаточно благоразумны. По крайней мере, пока что он делал свои ставки на Поттера. — Не думайте о плохом, мисс Грейнджер. Ваша задача — хорошо отдохнуть. — произнес Тео, когда мимо прошло несколько студентов с младших курсов. — Мне проще не думать о плохом, когда Вы рядом. — совсем тихо призналась Гермиона, когда студенты отошли достаточно далеко. — Мисс Грейнджер, Вы всегда знаете, где меня найти. В любое время суток. — Теодор кротко улыбнулся, скрестив руки в замок за спиной. Гермиона всегда могла прийти к нему, в любом настроении, в котором только возможно. Злая, грустная, подавленная или веселая. Он бросит все свои дела ради нее одной. Когда они подошли пролету, который отделял их от башни Гриффиндора, Нотт остановился и опустил взгляд на лицо Гермионы. — Вы все запомнили, мисс Грейнджер? Отдыхать и ничего не делать. Гермиона слабо улыбнулась, но ему было достаточно и того, с каким теплом на него смотрели медовые глаза. — Я не могу себе позволить ничего не делать, мистер Нотт. — Грейнджер потерла переносицу и глубоко вздохнула. Она устала. Просто невозможно. Он видел это невооруженным взглядом. — Амбридж требует от старостата табели успеваемости за все курсы. — Никаких дел. — еще раз повторил Нотт, а затем спустился на пару ступенек ниже. Оборачиваясь он произнес одними губами, почти без звуков: Ты знаешь, что я все равно узнаю. Увидит в ее уставшем взгляде и напряженной спине, в медленных ответах и слабой реакции на его атаки на индивидуальном занятии. Он и ведь и сам не так давно был таким же студентом, и хорошо помнил, что такое усталость от учебных дел.