Лирика

В гримёрке стояла невыносимая духота. Местная флора и фауна в виде ромашки в горшке уже вымерла, но продолжала стоять на комоде возле двери. Сама же гримёрка представляла из себя обширную комнату с высокими деревянными потолками, скамейками и различными шкафами, расставленными вдоль стен, а также три больших зеркала с подсветкой, которые были расположены вдоль стены слева от входа. Но главной гордостью этой гримёрки был старый длинный кожаный диван с очень высокими боковыми стенками. Он был слегка порван в некоторых местах, но всё же было видно, что коллектив цирка очень любил его, раз бережно складывал на нём свои реквизиты для выступлений и одежду. С потолка скупо свисали две тусклые лампочки, которые горели несмотря на то, что в гримёрке никто не находился. Стоял запах ладана. Где-то сквозь стены и этажи то играла музыка, то кричали люди, то аплодисменты стояли туманом. Казалось бы, ничего не могло нарушить космической атмосферы этой гримёрки, пока старая деревянная дверь с грохотом не распахнулась, и одновременно где то сквозь этажи заликовало множество людей, и их возглас долгое время не утихал. В комнату ввалилась низкорослая девушка, которая тотчас подошла к дивану, немного потопталась на месте и упала на него, заставляя мебель скрипеть и чуть чуть подбрасывать её. Впрочем зрителю сразу стало бы ясно кто перед ним. На девушке был изящный фрак, вышитый под красные и чёрные вертикальные полоски, под которым, облегая грудь, плечи и шею, изящно сидела чёрная водолазка. А пуговички и рукава, которые были обрезаны у предплечия, искусно подшиты до точностей. На ногах, которые не закрывал её фрак, были обтягивающие чёрные легинсы, а также длинные, тоже чёрные колготки. Стопы и кисти были обмотаны в гимнастические ткани без пальцев, так что вся пыль цирка скапливалась в пальцах ног у девушки. Смотря на это, сторонний человек мог сразу догадаться, что перед ним самая настоящая цирковая акробатка. Лица её не было видно – волосы упали на то место, где оно должно быть. Девушка, барахтаясь, лежала на диване лицом к спинке. Она пыталась устроиться поудобнее, но все было тщетно, поэтому она перевернулась на спину. Тут открылось её белое, загримированное лицо, под глазами которого гримом были нанесены фиолетовые слезинки в виде треугольников. Эти слезинки очень подходили её большим карим глазам. Также на кончик её горбатого носа была нанесена красная точка, которая малость походила на элемент клоунского грима. Ну и классикой выступали её немного пухлые, окрашенные в чёрный губы. Девушка запрокинула правую руку под голову, а левой расстегнула пуговицы фрака. Эту девушку звали Хорей. Хорей не было суждено долго лежать на диване. В коридоре послышались возгласы, смех и и шумные разговоры. В гримёрку вошла целая группа наряженных артистов. Мужчины, женщины, толстые, худые, низкие, высокие. Всех этих людей объединяло то, что они совсем недавно выступили на манеже цирка. У некоторых были цветы, кто-то обнимал за плечи другого, а кто-то воодушевлённо обсуждал прошедшее выступление с рядом идущим коллегой. Но не только коллектив сплотил всех этих акробатов, клоунов, фокусников, укротителей. Всех этих людей объединяло общее восхищение, которое вызвал конкретный человек. И тем человеком, вызвавший у циркачей и у публики это чувство, была Хорей. Один из вошедших, толстый, гладко выбритый, облачённый в серебрянно-серые балахоны клоун, повернул голову в сторону кожаного дивана и воскликнул своим высоким и выразительным голосом: – А куда наша звёздочка сбежала?! Мы уже обыскались! Вся толпа, и без того оживлённая, обратилась к лежащей Хорей и воскликнула ещё гульче: – А вот она! Хорей! Акробатка наша! Хорей, тут же оживившись, шире распахнула свои большие глаза и мигом встала с дивана, несмотря на ноющие мышцы. Из всей толпы артистов вышел тонкий и подтянутый фокусник во фраке и со шляпой в руке. Все замолкли. Фокусник заговорил своим низким голосом: – Хорей, твоё последнее выступление... Я, если честно, чуть со страху не помер за кулисами! Точно сердце заболело за тебя... В общем, мы все, отмечаем твои старания и успехи на манеже, репетициях и повседневной работе цирка, поэтому решили, что ты заслуживаешь только самый лучший букет от всех нас! Фокусник бросил шляпу куда-то в сторону и, действительно магическим образом, достал из левого рукава своего фрака громадный букет рыжих, как и он сам, многочисленных тюльпанов, завёрнутых в белоснежную бумагу со сложнейшими вырезанными на ней узорами. Весь этот титанический букет обвивали голубые ленты, придавая букету благородный вид. Не успела Хорей опомниться, как фокусник бесшумно подкрался к ней и вручил ей в руки букет. Её ноздри порезал запах живых, настоящих цветов. Хорей ещё шире открыла свои глаза и радостно, поглядев на букет своих любимых цветов, ахнула: – Какая красота! – она взглянула на своих коллег и торжественно, своим звонким, певучим голосом сказала – Спасибо вам всем огромное! Дайте мне уже вас всех обнять! Все, кого Хорей видела, улыбались и чуть ли не любяще смотрели на неё. Фокусник, который ближе всех стоял к девушке, взял у неё букет и бережно положил на ближайший комод. После этого Хорей раскрыла руки и бросилась на толпу. Все засмеялись и чуть-чуть заговорили. Конечно же, Хорей не могла обнять каждого, но своим нравом и любовью она окутывала каждого, кто окружал её в тех же объятиях. Таким образом вокруг Хорей образовался купол обнимающих друг друга людей. И несмотря на то, что большинство обнимало не того, кого надо обнимать, всё равно эти объятия были адресованы именно ей. Через некоторое время объятия распустились и Хорей стала осматривать каждого, кто был в гримёрке. У каждого на лице сияла улыбка и взгляды были повёрнуты к ней – к той, кто и вызывала те улыбки и взгляды. Каждый думал, а кто-то и говорил о ней. И она думала о них. Хорей любила своих коллег, так что букет, подаренный таким необычным образом, точно стал для неё новым поводом почувствовать тепло в окружении всех этих людей. Хорей была настолько счастлива, что даже не заметила, как на её глазах проступили слёзы. Рядом с Хорей стоял тот самый клоун, который и заметил девушку, когда коллектив вошёл в гримёрку. Он зажестикулировал руками и загорланил как и в прошлый раз: – А вот у меня во время твоего номера и вправду сердце кольнуло! Я думал инсульт будет. Рядом с ним стояли две акробатки, которые были выше Хорей и одновременно перебили клоуна: – Да у нас у всех, Ефрем Палыч! Все за кулисами стояли смотрели, охали и ахали! Переживали уж.. Хорей опомнилась, взглянула на клоуна и почти пропела: – Я заметила, Ефрем Палыч, что вы свои таблетки не пьёте. Вот у вас сердце и болит. Загримированная гримаса клоуна искривилось в недоумении и тот опять зажестикулировал: – Ах, да если дело было только в этих таблетках! Ты чуть к голодным медведям не полетела! В последний момент удержалась... Мне на Бориса Саныча порой смотреть плохо, – тут клоун жестикулирующе указал на коренастого мужчину с ухоженными усами и густыми, хмурыми бровями. – А тут ты.. Ну боже мой, меня до сих пор трясёт. Тут коренастый акробат, которого клоун назвал Борисом Санычем, зашевелил своими усами и прохрипел, улыбаясь: – Да если бы я упал к тем медведя́м, я бы их сам там полопал! Толпа завозмущалась. Кто-то из женщин крикнул Борису Санычу: – Конечно! Посмотрите на себя, вы же ходячий шкаф. А тут Хорей, взгляните на неё! Борис Саныч, явно чувствуя вину за то, что он сказал, чуть слышно буркнул себе под усы: – Ну, это понятное дело... Хорей смотрела на всё происходящее вокруг и радовалась. Радовалась тому, что её окружают такие прекрасные и светлые люди. По крайней мере, она их искренне считала таковыми, а значит безропотно уважала и любила. Впрочем люди вокруг Хорей действительно были искренними с ней. Кто-то доверял ей свои секреты, а кто-то делился с ней самыми страшными и до ужаса личными откровениями. Ну а кто-то искал в ней поддержку в трудную минуту, и Хорей её оказывала. Конечно не только своим коллегам Хорей помогала душевно, ведь она была очень доброй и до последнего верила в людей, и в то, что каждому человеку можно и нужно помочь. Артисты принимались смывать грим, снимать одежды, складывать реквизиты в костюмерные. Лишь Хорей сидела на диване и разнюхивала запах любимых цветов. И к слову, цвет тюльпанов был похож не только на волосы того фокусника, который вручил Хорей этот букет, но и на цвет волос самой девушки. Только у Хорей волосы были тёмно-рыжие, а тюльпаны были более светлыми. Рядом с Хорей сидела ещё одна девушка, жонглёрка. Это была близкая знакомая Хорей – Наташа. – Я тебе с одной стороны завидую, — на ровном месте вдруг заговорила Наташа. – Улыбки, море аплодисментов... А с другой, куда мне столько цветов... Вот куда ты их денешь? Наташа всегда говорила невпопад и не по делу, но это не волновало Хорей, и она всегда отвечала на её резкие вопросы, заданные без повода. – Хочу друзьям раздать по чуть-чуть. Кстати, один должен был прийти вроде... – Ты про того высокого красавчика? –перебила резко Наташа – Как же его там... – Дактиль-то? Ну да. Вот я и хотела сказать, что его сегодня не было. – А как же ты это поняла? Вон сколько людей было. Хорей улыбнулась и с усмешкой сказала: – Дактиль выбежал бы с букетом и потащился сюда, в гримёрку, – тут улыбка сошла с лица Хорей, и оно снова сделалось обычным. – А его сегодня не было. Вдруг большая женщина в возрасте, сидевшая перед зеркалом и смывавшая грим, не оборачиваясь к юным девушкам сзади неё, протараторила так же, как обычно говорят в Причерноморье и на Дону. - Наташа, шо к Хорей пристала? Не видишь, устала девчонка! Вон, у неё ещё грим до сих пор на лице, а ты тут тралялякаешь с ней! И действительно, Хорей настолько засмотрелась на букет, что забыла про свой грим. Она быстренько отложила букет в сторону и встала с дивана, направившись к одному из комодов. Там она покопалась в одной из сумок и достала стеклянный коричневый пузырёк, и, не обращая внимания на спор большой женщины и Наташи по поводу поведения последней, Хорей направилась к выходу из гримёрки. К удивлению для самой Хорей, в коридоре было темным-темно, но это не мешало многочисленным людям стоять там и, сбившись в маленькие группы, беседовать между собой. Стоял глухой, но очень слышный гул от разговоров и шагов людей. Девушка шла посреди чёрных фигур, которые все до единого были выше неё. Вблизи у фигур проявлялись черты лиц, и кого-то Хорей даже могла узнать. Кого-то из людей она видела в гримёрке или за кулисами манежа, а кого-то видела впервые. Но все эти люди так или иначе видели её финальный номер. Во всяком случае, все эти люди были причастны к сегодняшнему выступлению. Просто кто-то из них был в зрительном зале, а кто-то был непосредственно на манеже. После душной, пропахшей потом гримёрки в коридоре Хорей было прохладнее, и её нос ловил приятный запах дерева. Вся эта таинственность обстоятельств, в которой оказалась Хорей, навевала девушке чувство чего-то необычного. Ей казалось, будто она находится в космосе среди инопланетян, которые не обращают внимания на неё. И несмотря на весь этот космос и инопланетян Хорей шла по своим маленьким, по сравнению с её недавним номером, делам. Какая-то свобода ударила в мозг девушки. Но мечтаниям её настал конец, когда она столкнулась с тёмной фигурой, которая слегка отшатнулась. Хорей услышала, как кто-то рядом что-то обсуждает и смеётся. Фигура повернулась и согнулась к Хорей, и прозвучал низкий, глубокий голос: – А! Это ты, Хорей. Очень хорошо! Хорей хорошо знала этот голос и поняла, кто перед ней стоит. Это был директор цирка, он же организатор всех выступлений и номеров. – Извините, тут просто темно, вот и не увидела... – поспешила оправдаться Хорей. – О, не беда. Здесь что-то электрика барахлит. Ну ладно. Я как раз искал тебя, чтобы кое-что обсудить... Но перед этим, я хотел бы тебя поздравить со столь удачным выступлением. Очень серьёзный шаг вперёд, хочу тебе сказать! Хорей отпустила тревогу, ведь она боялась директора, и на всякий случай была с ним насторожена. Но после комплимента ей стало легче. – Спасибо вам огромное! Снисходительно-деловой голос директора продолжал, чуть не перебив Хорей: – Да ничего, ничего. Но я к тебе также по делу. Заболел кормилец животных, и ты как наш разнорабочий нам будешь очень нужна завтра. Приходи завтра к десяти. После этих слов в душе Хорей пропала таинственность и ощущение чего-то необычного, ведь ей напомнили про работу и повседневность. – Ну... Ладно. – Ну вот и хорошо! – продиктовал деловой голос – Да, кстати. Меня тут попросили передать. Держи. В плечо Хорей, видимо, случайно, врезался большой кулак директора. Также лицо что-то защекотало, и циркачка всё моментально поняла даже через грим, который почти ничего не давал почувствовать. – Спасибо, мне очень приятно! – До свидания! – сухо сказал директор. Фигура директора отвернулась к другим чёрным фигурам и между ними вновь завязался разговор. Хорей пошла дальше к туалету. Наконец в туалете Хорей положила букет в раковину, а сама встала перед соседней. Сначала девушка стала умывать лицо водой, затем применять средство из пузырька. Так постепенно грим слезал с лица Хорей. Немного времени спустя лицо девушки было полностью очищено от него. На самом деле лицо Хорей имеет такое свойство, что без грима оно выглядит милее, чем с ним. Её белый грим совсем немного изменял оттенок её бледно-розовой кожи, на которой было множество веснушек, пока губы делались красноватыми. Однако не изменились только слезинки под её глазами. Так вышло, что фиолетовая краска, которую использовали гримёры цирка, очень жирная и концентрированная, и потому въедалась в кожу. И так уже два года Хорей живёт с фиолетово-розоватыми треугольниками под глазами. В туалете было абсолютно тихо. Хорей ещё раз сполоснула лицо водой и посмотрела в зеркало. Вроде ничего нового с её лицом не произошло, только зрачки отчего-то были узкими. И тут она взглянула на букет и заметила, что на нем была записка. Хорей стало интересно. Она взяла букет и взглянула на записку. "Дактиль заболел, поэтому послал меня (Амфибрахия). Сказал купить цветов. Только я не знаю какие тебе нравятся, поэтому пусть будут тюльпаны." "Пишу это после выступления. Было здорово. Интересно было бы взглянуть как бы ты упала к медведям. Мне понравилось." Ниже почерк сильно меняется на кривой и еле разборчивый. "P.S. А букет тебе собирала я!!! Я этому еблану говорила брать маки, а он никак. С любовью, твоя Анапест! Хорошо тебе выступить!" Далее следовали нарисованные сердечки. Лицо Хорей сразу же смягчилось и даже разнежилось. Она взглянула на букет и увидела, что там действительно были тюльпаны. – О, ребята... – пронеслось в голове у Хорей, обняла букет, словно человека, и окунула свою голову прямо в цветы, вдыхая их запах. Хорей ощутила в своей груди и животе нежную лёгкость. Такое случается когда человек влюбляется, но у Хорей это чувство возникало всякий раз, когда ей приходилось получать такую милость от своих друзей. И даже от Амфибрахия, который был совершенно скуп на такие чувства как любовь и эмпатия. Словом, Хорей ощущала дикую любовь даже к своим друзьям, вопреки тому, что они лишь друзья. Ведь это любовь была не той, с которой мог спутать читатель. Хорей даже никогда не влюблялась, и не знает каково это – влюбиться. Но несмотря на это девушка научилась ощущать и проявлять любовь к друзьям, знакомым и коллегам. Но к её лучшим друзьям любовь была особенная. Хорей могла бы ещё долго стоять и обнимать букет, ощущая несоизмеримый поток чувств, если бы не внезапный смыв унитаза в кабинке. Девушка, испугавшись, сразу же отцепилась от букета, будто тот её ужалил, и обернулась в сторону кабинок. Её глаза открылись шире, и их зрачки суетливо начали рыскать и рассматривать помещение. Вдруг дверца кабинки с грохотом распахнулась, и глазам Хорей открылся парень совсем немного выше неё, в обтягивающей белой рубашке, чёрных шароварах и со светло-русыми волосами, похожими на гнездо. Парень этот был на вид одного возраста с Хорей. Это был цирковой уборщик по имени Оксюморон. Парень встал, раставив ноги, слегка ссутулившись и сунув руки в карман, а его голубоглазое, курносое лицо, которое было похоже на морду дикого кота, искривилось в некотором презрении. Хорей испугалась ещё больше. Первая её мысль была, не зашла ли она случайно в мужской туалет. Но отодвинула в сторону эти мысли и сосредоточилась полностью на Оксюмороне. Оксюморон, немного рычащим и звонким голосом заговорил: – Ты чего тут? Не видишь, убираюсь! Хорей опомнилась и быстро сформулировала свои слова: – Так это же женский туалет! – Чего? – протянул рычащий Оксюморон. – Это мужской, мне можно! Я тебе кто, чтобы к бабам в туалет ходить? – Я дура по-твоему? – возмутилась, скривив выразительные брови, Хорей. – Иди сам посмотри! Оксюморон нахмурил свои тонкие брови и по-пингвиньи зашагал к двери. Там он постоял и снова зарычал: – Хооо! Реально женский. Ну ладно, бывает, – он вернулся к Хорей и протянул свою костлявую руку к ней. – Ты красава! Бомбанула зал! Я там ходил потом обосранные скамейки протирал! Ваще люто зажгла! Последние слова смутили Хорей, но несмотря на очень странные отношения между ней и Оксюмороном, ей всё равно было приятно слышать, даже такие комплименты. Она пожала руку Оксюморона и тот быстро ею в шутку затряс. Мышцы и суставы Хорей сильно болели. Ещё и Оксюморон это делал неприятно и резко. И всё это в женском туалете с букетом в руках. Хорей вздохнула: – Отпусти пожалуйста... – Да ладно тебе, я поздравить с выступлением хотел! – прорычал Оксюморон, отпуская руку Хорей. Он натянул на голову наушники, которые до этого были на его шее, буркнул. – Бывай! – и удалился из туалета. Хорей, утомлённая теперь морально встречей с Оксюмороном, положила в карман стеклянный пузырёк и двинулась вон из туалета. Девушка шла по коридору, где уже по какой-то причине людей было гораздо меньше. Как будто Оксюморон взял швабру и всех расчистил. И ощущения некой сказки в коридоре уже не было, ведь директор цирка и Оксюморон спустили акробатку с небес на землю и душевно утомили её. А ведь всё было так хорошо и волшебно... В гримёрке Хорей уже не была такой милой и жизнерадостной в общении. Она сухо отвечала кому-нибудь, если те её спрашивали. Запах пота и осознание, что повседневность никуда не девалась, уже настолько въелись ей в мозг, что ей стало плохо, и дальше девушка действовала машинально, ничего не видя перед собой. Хорей сняла с себя свой костюм, отнесла его в костюмерную, взяла свои вещи и двинулась к выходу из цирка. Она машинально прощалась со своими коллегами, обнималась с ними, принимала оставшиеся комплименты, но без всякого удовольствия. Так Хорей провела последние минуты в сознании. До дома она шла абсолютно ничего не понимая, не видя и не чувствуя. Последнее, что она увидела перед тем, как впасть в забытье – это странный, надетый на кого-то жёлтый пиджак.