Лирика

В квартире с высокими потолками прозвучал звонок в дверь. Было только восемь часов утра, и совершенно не ясно было, кого это занесло к хозяйке квартиры. Но было ощущение, что никого в квартире не было и быть не должно. Хотя бы потому что квартира была не убрана, и то в одной, то другой комнате были разложены большими стопками старые книги, газеты и одежда. На кухне по неясной причине пахло солёными овощами. В комнате, где стояла незаправленная кровать, повсюду лежали то всякого рода одежда, то гантели и прочий спортивный инвентарь, то старые книги, и тетради были хаотично расставлены по тумбам и столу. Одинокий носок, на котором изображён был чёрный кот, лежал под журнальным столом. Наконец, в квартире была абсолютная тишина – такая, которую ещё не видала ни одна жилая площадь, и поэтому звонок в дверь был совсем не к месту и не соблюдал местные законы безмолвия. Всё же неожиданный звонок заставил Хорей выйти из ванной. Она вывалилась от туда, сгорбившись и ударившись об дверной косяк. Она чистила зубы, и глаза её были сомкнуты в утренней слепоте. Сразу можно было догадаться, что Хорей совершенно не выспалась. Хорей постояла возле ванной, не совсем соображая в какой стороне находится входная дверь. Она слегка качнула верхней частью тела вперёд, как бы ещё больше горбатясь. Свободную руку она свесила, и та вольно болталась почти у колена. Когда девушка всё же опомнилась, то двинулась налево, где повалила и распинала всю обувь в прихожей. Так Хорей оказалась перед входной дверью, и теперь ей осталось узнать, кто же её хотел видеть. Она попыталась посмотреть в глазок, но тщетно – она долгое время клевала носом по двери и билась об неё лбом. Она вздыхала при каждой неудачной попытке найти дверной глазок. Но задача эта была не из лёгких, ведь Хорей делала это наощупь, так ещё и своей же щекой, за которой находилась зубная щётка. Она не выдержала искать глазок, злобно бросила руку к ключам, торчащих из замочной скважины, повернула их и открыла дверь. Впервые за тот день она открыла глаза, всё ещё щурясь и прозревая после сонной слепоты. Перед ней... никого не было. Перед глазами открылся вид руинного подъезда с разрисованными старыми стенами, лестничного пролёта. Свет из окон подъезда озарял всё пространство нежным утренним светом. Но не единой души перед Хорей не было. Она допустила небрежную мысль, что это школьники по пути на уроки развлекаются таким неоригинальным хулиганством. Впрочем, она уже догадалась, что хулиган где-нибудь на этаже выше или ниже и сидит, притаившись. Но её теперь это не заботило. Она пожала плечами и закрыла дверь, заперев её на ключ. Хорей отошла от прихожей. Конечно, раньше бы она подстерегла этих хулиганов и, выскочив из двери, как следует их проучила. Но не теперь. К тому же, ей было неловко открывать дверь, одетой при этом только в мужские трусы и голубую майку. Но тогда, открывая дверь звонящим хулиганам, она была настолько сонной, что даже не подумала приодеться. Впрочем, этот случай слегка взбодрил Хорей. Она доделала свой утренний туалет и двинулась на кухню, где во всю уже кипел чайник. На кухне Хорей создавала собой невероятный колорит. Несмотря на миниатюрное тело, девушка была мускулистой, широкоплечей. Рыжие волосы освещались приятным весенним светом, а внешний вид Хорей и кухни совпадали, обе были голубые, бледноватые. Циркачка наливала кипяток в кружку, но даже не подозревала, что являлась частью прекрасной композиции, и могла бы стать прекрасной моделью для художников и героиней какой-нибудь картины. Хорей села за стол с кружкой, на которой был изображён памятник затопленным кораблям и красивым шрифтом слово "Севастополь". Ела Хорей, несмотря на то, чем занимается, довольно-таки мало. В данный же момент она больше перекусывала, нежели полноценно завтракала. На тарелке подле её левой руки лежало блюдце с дольками яблока. Но Хорей в тот день и не требовалось слишком много сил, ибо репетиции намечено не было. Хорей впервые за очень долгое время взяла в руку телефон и принялась читать пропущенные от её друзей и не только сообщения. Она зашла в общую беседу друзей, и, как оказалось, ничего нового там не произошло. Дактиль скидывает мемы с котиками, Ямб их усердно комментирует, Амфибрахий злостно игнорирует, а Анапест, даже не обратив внимания на всё, что писали друзья, скинула совершенно случайный кружок, где видна лишь верхняя часть её лица и маленький плюшевый медвежонок, которым Анапест, зачем-то, бьёт по камере. Этим кружок и закончился. Но даже такая обыденная обстановка среди её друзей согревала Хорей. Особенно смешила Анапест своими милыми кружками. Да у неё всегда всё милое. Хорей даже обрадовалась, что беззаботные, совершенно невинные золотистые глазки Анапест не видели вчерашнего выступления её подруги циркачки, которое, на самом деле, могло бы обернуться самым плачевным исходом

***

Вчера Хорей принимала участие в самом опасном номере за всю её работу в цирке. Суть номера заключалась в том, что акробатка должна была пройтись по канату в двадцати метрах над манежем. Но и это ещё не всё. На манеж планировалось выпустить пятёрку голодных, свирепых медведей, которых нарочно морили голодом и били хлыстами для этого номера. Но и это не всё. Хорей должна была показательно снять с себя крепление, которое цеплялось ей за шиворот, и идти по канату без какой-либо страховки. Когда ей рассказали про предстоящий номер, сначала она подумала, что над ней, верно, пытаются таким образом пошутить. Но увидев тогда серьёзную мину директора цирка, которое особо-то никогда и не меняло своего выражения, Хорей поняла, что ей в самом деле придётся участвовать в таком опасном номере. Репетиции шли полтора месяца. За это время Хорей пришлось отточить дополнительно свои навыки ходьбы по канату. Ею было приложено настолько много усилий, что девушка начинала уже страдать, но не от физического утомления, а от душевного. Нет, она вовсе не боялась медведей, жаждущих её растерзать. Она боялась самого факта этого номера. Он забирал у неё силы, и из-за этого ей все эти недели приходилось добираться до дома в полной душевной усталости и даже апатии. Глупо это скрывать, но она боялась смерти. Особенно такой мучительной, которую ей предлагал тот опасный номер. Хорей было что терять, поэтому она боялась, что никогда не увидит своих друзей, коллег, бабушку с дедушкой... И много представляла, как всё же разбивается на манеже, и её тело потрошат когтистые лапы, которые не смогут остановить даже хлысты и электрошокеры. Она много раз представляла, как все её близкие реагировали бы на её смерть, и всякий раз её сердце сжималось, а к глазам подступали слёзы. Особенно было страшно за чувствительную Анапест и бабушку с дедушкой, которые воспитали её и благодаря которым она и оказалась в цирке. В конце концов, тот номер просто заставлял Хорей засомневаться в своих способностях. Долгое время у неё не получалось держать равновесие без крепления за шиворотом. Это крепление как бы морально поддерживало Хорей. И в течение долгого времени у неё получалось ходить по канату только с прикреплённым крюком, который мог бы в любой непредсказуемый случай удержать артистку в воздухе, пока её не вытащат. И вот настал день, когда ей было суждено выступить. Шпрехшталмейстер звонким и выразительным голосом объявлял номер за номером, пока Хорей ждала свой. Она много разминала тело, нервно поправляла костюм, проверяла свой грим. Она старалась до выступления избегать встреч с какими-либо людьми. И вот ей сказали приготовиться. Между манежем и зрительскими рядами опустились клетки. Шпрехшталмейстер с большим животом поведал зрителям о предстоящем завершающем номере, намеренно упустив подробность о том, что акробатка будет идти над манежем, полным медведями, и что идти она будет без поддержки, сама. Когда шпрехшталмейстер ушёл за кулисы, громко забили низкие томы барабанов и послышались удары хлыстов об пол. Невидимые от зрителей укротители выгнали медведей на манеж через другой вход. В то время Хорей уже стояла на высокой балке перед канатом и морально настраивалась на прогулку. Сердце билось, по ощущениям самой Хорей, громче барабанов. И тут её глаза на мгновение озарил свет. Адаптировавшись и поняв, что прожекторы осветили её, она начала представление. Первый шаг на канат Хорей всегда сравнивала с выходом на необитаемый остров или с высадкой на далёкую, неизученную планету. И этот раз не был для циркачки исключением. Она опробовала канат на шаткость. На удивление, он оказался не таким нестабильным по сравнению с предыдущими её номерами с ним. Тем не менее, ей всё ещё грозила опасность, независимо от шаткости каната. Как и было велено постановщиком, Хорей вышла на канат очень театральной походкой, будто она прогуливалась не по канату, а по бульвару, выгибаясь и убрав руки за спину. Именно это ей пришлось тренировать всё время – ходить по канату с определённой походкой и даже некоторой театральной игрой, не забывая при этом про равновесие. Она прошла два метра по канату и остановилась, выпрямившись, словно солдат в армии. Слегка пригнулась, выступила левой ногой вперёд и прыгнула, по-бальному, пролетев некоторое расстояние и приземлившись правой ногой на канат. Хорей снова встала по-солдатски, удерживая равновесие на шатающимся канате. Пока она прыгала, внизу, акцентируя каждое её движение, били барабаны и слышны были вздохи и испуги зрителей. Хорей не смотрела вниз – это запрещено техниками хождения по канату, чтобы лучше держать равновесие тела и не предавать рассудок страху. Тот почти бальный прыжок Хорей совершила ещё со страховкой. Её девушка должна была снять ближе к середине номера, дабы растянуть эффект опасности у зрителей, а позже, когда они успокоятся и свыкнутся со столь ужасающими обстоятельствами выступления, она демонстративно сбросит крюк со своего шиворота. После того, как барабаны пробили недолгое время, Хорей зашагала дальше. Каждый шаг её сопровождался возгласами и выкриками ахающих зрителей. Но особенно зрители усиливали свои голоса, когда Хорей стала приседать на одной ноге, перед тем, как сделать шаг. Ещё один прыжок. Снова бой барабанов и выкрики зрителей. Далее, немного походив то взад, то вперёд, к удивлению для всех зрителей Хорей стала внезапно раздвигать ноги вдоль каната и опускаться вниз. Хорей села на шпагат и развела руки в стороны. Барабаны забили мотив, слегка походящий на китайский, а зрители под впечатлением от такой пластичности стали аплодировать. Хорей сидела на шпагате несколько секунд, затем аккуратно встала и вновь выпрямилась по-солдатски. Настал момент, когда вопрос жизни Хорей стал зависеть от неё самой. Она подняла левую ногу, как бы свесив её с каната, развела руки в стороны, так она застыла на пару мгновений. А позже её правая рука потянулась за шиворот, и пальцы нащупали крюк. А далее зрители могли наблюдать, как стоящая на одной ноге акробатка держит в правой руке крюк, а после отпускает, отправляя его в свободный полёт. После этого действия Хорей зрители закричали и заохали ещё громче и ещё чаще, а барабаны продолжали ещё громче бить китайский мотив. С тех пор Хорей будто бы ощущала себя на канате более уверенно, чем было до снятия крепления. Она будто бы перестала покачиваться, а её стопы перестали дрожать, пытаясь найти равновесие в теле. Хорей развернулась и пошла всё той же театральной походкой по канату. Она слышала множество голосов людей. Но люди уже натурально кричали, когда Хорей совершила сразу три бальных прыжка подряд, а после нагнулась на девяносто градусов, сделав вид, что будто бы падает. Но после она разогнулась и маленькими, покачивающими шажками пошла спиной вперёд, вновь ближе к середине каната. Хорей в то время чувствовала полёт души. Ей показалось, что канат проиграл ей, что она покорила его. Она ощутила своё превосходство перед ним и даже некоторую власть над публикой, которая в момент её номера была зависима от неё эмоционально. Хоть она и не была властительницей по натуре, но, тем не менее, каждое её движение вызывало волны эмоций и ощущений у зрителей. Особенно она чувствовала, что всё-таки медведи, которые бродят по манежу, будут накормлены после выступления свежим мясом, а не её маленьким телом. Она не смела смотреть вниз, но представила, как люди искажают свои лица в удивлении, волнении и страхе. Она представила, как матери готовились закрывать детям глаза. Но её превосходство над всем сущим в цирке остановилось и даже рухнуло, когда Хорей вспомнила о своих друзьях. Она вспомнила, как за несколько дней до выступления, Дактиль своим обаятельным голосом и манерой общения пообещал ей прийти и аплодировать, выкрикивать её имя громче всех. Хорей засомневалась. А что если среди зрителей сидел не только Дактиль? Вдруг там ещё Ямб? Пусть маловероятно, но вдруг кто-нибудь силой притащил ещё и Амфибрахия на выступление Хорей? А если Анапест выпросила у Дактиля ещё один билет? Хорей задумалась о том, что переживают её друзья и не заметила как её ноги переплелись и тело оказалось в свободном полёте. Хорей перестала что-либо понимать, лишь крутящееся мессиво всего подряд крутилось у неё перед глазами. Но месиво прекратилось, когда суставы рук вдруг растянулись, а кисть руки напряглась до боли. Хорей чуть ли не инстинктивно крепче сжала канат. Она перевела внимание на звуки вокруг неё и поняла, что весь цирк шёл ходуном. Крики людей залили всё пространство вокруг, а барабанщики, от неожиданности перестали бить в свои инструменты. Наверняка они, как и все, смотрели на свисающую с каната акробатку. Судя по всему, тело Хорей вспомнило опыт пройденных репетиций и почти само зацепилось за канат, пока его хозяйка даже ничего не успела понять. Убедившись, что она держится достаточно крепко, чтобы суметь залезть обратно на канат, она запрокинула голову назад и зацепилась второй рукой. Хорей подтянулась и уже сидела на ненавистном ей канате, а после она приложила свои усилия, чтобы встать на ноги. Барабаны вновь забили. Хорей ещё недолго продолжала шокировать публику своими акробатическими навыками. Она сошла вниз под оглушительные рукоплескания. Когда медведей увели с манежа, все артисты вышли на поклон. Хорей взял к себе на плечо громадный лысый атлет, пока сама девушка размахивала руками и улыбалась на всю публику, переживая один из лучших моментов в её жизни. Но Хорей даже сделалось дурно от этой ошеломительной победы над этим номером, и потому, как только закончился поклон зрителям, она первая рванула в гримёрку, чтобы прийти в себя и хоть как-то снять с себя возбуждение, что ей долгое время не получалось сделать. *** Хорей шла по В-кой улице вдоль узкой дороги, застроенной сталинскими пятиэтажными зданиями. Стало совсем светло, а время уже подходило к десяти часам. Ей оставалось идти совсем немного до цирка, надо было лишь свернуть во дворы, и сквозь них пройти на соседнюю улицу. Девушка так и поступила. Она прошла через величественную арку и оказалась во дворе, кипящим жизнью. Там во всю цвели берёзы, которые своими ветвями иногда упирались в окна домов. Также в клумбах уже копались местные тёти, которые, по-видимому, очень любили делать дела по утрам. Но на что Хорей обратила более пристальное внимание, так это на двух котов – одного взрослого и одного совсем маленького котёночка. Они нависли над миской с едой, которую видимо пожертвовали щедрые жители двора, и стояли друг против друга. Они долго глядели в эту миску, пока взрослый кот мохнатой грязной лапой не ударил котёнка, отпугнув его от миски с едой. Взрослый кот принялся есть, пока его младший сородич отполз в сторону, скорчив грустную мордашку. Увидав бедствующее положение котёнка, Хорей одновременно умилилась, но при этом ей стало катастрофически его жалко. Она не могла смотреть, как кто-то голодает. Особенно когда голодает именно животное. Хорей подскочила к миске и присела на корточки. Взрослый кот немного смутился и посмотрел на ноги девушки, но быстро потерял интерес и вернулся к трапезе. Хорей, посмотрев на котёнка, протянула руку к нему, в попытке познакомиться. Но котёнка это ещё больше смутило – глаза стали более жалостными, и он попятился от руки девушки. Котёнок явно боялся её. Заметив это, Хорей подвинула миску с едой к котёнку. Тот снова собирался попятится назад, но когда девушка убрала руку, котёнок вытаращил на неё свои трусоватые голубые глазки, будто бы спрашивая, всерьёз ли она помогает ему. Набравшись уверенности, он склонил морду к еде и стал есть. Взрослый же кот, почти не обратив на это происшествие внимание, продолжал трапезничать, а под влиянием человеческого присутствия он позабыл о том, что делит пищу с братом его меньшим. Лицо Хорей мгновенно украсилось искренней улыбкой и счастливыми глазами. Она сидела на корточках перед котами и наблюдала как они едят. Ей искренне было интересно смотреть как животные, совершенно неважно какие, проводят своё время за охотой, едой, игрой друг с другом. С самого детства для неё это было не просто развлечением, а способом созидания и путем понимания природы, которую она любила и ценила. Ей тотчас же вспомнилась история о Робин Гуде – разбойнике-добряке, который отбирал деньги у богатых и отдавал бедным. Наверное, те бедняки смотрели на Робин Гуда также, как и котёнок на Хорей, с неверием в происходящее и просветлением, что в жизни ещё можно дождаться помощи от более сильных. Смотря на двух животных, Хорей в голову врезалась мысль. Она уже позабыла, чем она должна была заниматься в тот день. В тот день она должна была прийти в цирк в роли кормильщика животных. Припомнив себе это, девушка обрадовалась, ведь она до безумия любила животных в её цирке и даже знала поимённо каждого. Но так как она должна была заменять главного кормильщика, это значит, что она будет не только кормить животных. А это уже значит, что день ей предстоит тягостный. Хорей отвела глаза от котов, которые почти опустошили миску, встала с корточек и пошла вновь быстрым шагом вдоль трёхэтажных домов.

***

Хорей душой и телом любила цирк. Эту любовь она носила в себе с самого детства. После окончания школы в пятнадцать лет, она сразу же рванула поступать в училище цирковой эстрады на акробатику. Её успехи стали аномальными. Несмотря на то, что числилась Хорей на акробатическом отделении, она научилась всему – профессиональному жонглированию, актёрскому мастерству, езде на лошади и даже немного погрузилась в искусство фокусников. Для цирка, в который она попала и работала до сих пор, она служила универсальной артисткой. Хорей то была ассистентом фокусников, то участвовала в номерах с клоунами, то принимала участие в сложных акробатических выступлениях, а иногда даже работала бок о бок с укротителями. Своей артистичностью и харизмой Хорей мгновенно захватывала зрителей и переводила их внимание на себя. Поначалу Хорей редко выступала в цирке, и то только в самых простых номерах. Но позже, когда её таланты в полной мере расцвели, ей стали доверять всё более сложные задачи. Таким образом она попала во внимание директора цирка, и когда Хорей уже оканчивала училище, он взял её работать. Разумеется, как оно обычно бывает, стала она разнорабочей. То помогала гримёрам, то продавала билеты, то вовсе развешивала листовки с объявлениями цирка по городу. Но за почти два года она никогда не бывала кормильщиком животных. Поэтому, когда Хорей вспомнила об этом, она смутилась. Смущалась, впрочем, она не того, что она могла бы сделать нечто не то с животными, а того, что директор именно таким образом днём ранее поставил её перед фактом, даже не подумав о том, что девушка лишь теоретически знает как ухаживать за цирковыми животными. Эта директорская халатность порой поражала Хорей. За уход за животными был ответственен низенький мужичок, которого все в цирке звали Савельичем. Ему было уже под шестьдесят лет, но всё ещё был шустрый, словно подросток. Он, как и Хорей, обожал животных, ибо вырос в деревне, где он ежедневно присматривал за стадами свиней, овец и стаями птиц. Он устроился работать в цирк, когда ему было сорок, и именно тогда впервые своими глазами увидел обезьян или, скажем, того же слона. Но Савельича все эти причудливые животные не испугали, а даже наоборот ободрили. Пока дрессировщики приводили животных в неудобства, то Савельич относился к ним как к братьям и сёстрам. Его-то животные больше всех и любили. Особенно Савельич любил развлекаться со слоном по кличке Сиам. Он очень любил наблюдать, как слон своей тяжёлой ногой раздавливает твёрдые фрукты, а затем хоботом кладёт кусочки себе в рот. Савельич и Хорей были по сути друзьями. Они оба нескончаемо любили природу. А Савельич, конечно же втайне от начальства, разрешал Хорей кормить, а иногда и гладить некоторых зверей. Случалось даже так, что они вместе мыли Сиама, и слон выражал обоим свою благодарность мудрым взглядом. Акробатка не могла припомнить дня, когда Савельич бы отсутствовал на работе. Напротив, он всегда был на своём рабочем месте, когда от него это требовалось. А ещё Хорей не могла вспомнить, чтобы Савельич болел, ибо здоровьем тот был чрезвычайно крепок. Потому ему удавалось работать не пропуская рабочего дня. И Хорей посчитала странным то, что Савельич заболел. Звучало как неудачная попытка обмануть её. Открывшая двери чёрного хода цирка Хорей увидела следующую картину: низкий мужичок с картузом на голове, бородой, хаотично разросшейся во все стороны, размахивая руками в разные стороны, пытался что-то повышенным тоном объяснить заместителю директора. – А как же животинка то??!! Её кормить-то некому... Кхе-кхе... – Игнат Савельич, вы болеете, – с жалостным лицом пытался сказать заместитель, – вы можете заразить животных и... – Никто ещё не хворал от меня! А ну, пустите! – Савельич пытался прорваться через широкое тело заместителя, но тот наотрез загородил ему путь. Хорей, увидев это, не сдержалась и бросилась к Савельичу: – Игнат Савельич!.. – начала Хорей чуть слышно. Не успела девушка что-либо сказать, как Савельич обернулся и посмотрел на свою юную подругу и смягчил тон: – А ты чего же тут? – Меня вместо вас поставили. Глаза Савельича широко раскрылись, изумлённо поглядев на Хорей, и он вновь вернулся к заместителю: – Так вы ребёнка вместо меня поставили! Она ж ничего толком-то не знает! Ых! – Савельич скорчил злобное выражение лица, что показывало всё его недовольство по отношению к начальству. – Игнат Савельич! – вдруг крикнула Хорей, чтобы тот услышал её и обратил внимание. – Я знаю, как надо. Вы ведь болеете. Подумайте о себе, прошу. Лицо Хорей приняло черты очень благородные, словно ангельские. Под его влиянием Савельич словно прозрел. Кормильщик слегка потупился и решил спросить: – Ты... Точно всё знаешь? – Не переживайте, – сказала Хорей, слегка улыбнувшись. Савельича это будто растрогало. Он успокоился и сел на скамейку возле двери чёрного хода и положил ладони на колени. – Ну смотри... Заместителя директора в тот момент Хорей и Савельич уже и позабыли. Он для них, по сути, ни с того ни с сего пропал. Они настолько его не замечали, что он сам решил напомнить им о своём существовании: – Савельич! Иди домой. А Хорей – быстрее! И так опаздываешь! Хорей взглянула на заместителя, затем на Савельича, и кивнула ему на прощание. Заместитель директора занимался всей технической частью цирка, пока директор был в ответе за творческую часть. И это не было официальное деление обязанностей. На самом деле директор намеренно сдвигал свои обязанности и задачи касательно того, на чём цирк и основывался. То ли он от скуки не мог этим заниматься, то ли чёрт знает почему ещё. И вот через несколько минут Хорей оказалась в подсобке, где уже лежала свежая еда для животных. Её было много, всё так и пестрило разнообразием. Что-то для плотоядных, а что-то для травоядных. Прежде чем она взяла пластиковую тару, битком заваленную мясом, она сняла с себя кофту и повязала рукава на пояс. Когда из подсобки она пришла к клеткам с медведями, которую вчера её чуть не распотрошили, она стала вспоминать, что делал Савельич. Где-то в клетках должны быть небольшие дверцы для еды. Найдя одну такую в первой клетке, она попыталась её отворить, но та оказалась закрыта. Вспомнив, что заместитель в суматохе вручил ей ключи, она полезла рукой в карман, достала ключи и дверца была открыта. Медведь, услышав звяканье ключей. инстинктивно подошёл к дверце. Хорей помнила, как кормила медведей, поэтому не стала сильно глубоко просовывать свою руку в клетку, и медведь ювелирно схватил зубами громадный ломоть свинины и отошёл прочь вглубь клетки. Хорей закрыла дверцу и заперла на ключ, как вдруг она услышала позади себя: – А ты чё тут делаешь? Хорей по рычащему, как кошачьему голосу узнала Оксюморона. Её настроение тотчас же испортилось. Она попыталась сделать вид, будто бы не слышит его и продолжала заниматься своими делами, подойдя уже ко второй клетке с медведем. – Ало-о! Мать, я тебе! Хорей уже отворяла вторую дверцу, продолжая молчать, стоя к Оксюморону затылком. Но то, что сделал Оксюморон далее, заставило Хорей всё же заговорить с ним. Оксюморон, дабы точно обратить внимание Хорей на себя, вдруг издал протяжный вопль, словно обезьяний. Хорей моментально обернулась и крикнула ему: – Да тише, блять! Животных распугаешь! На лице Оксюморона появилась лёгкая ухмылка с примесью издёвки. – Ой, ну извините, извините! Хорей посмотрела на клетки с животными. Большие звери, кроме медведя, которого по счёту она должна была кормить четвёртым, никак не отреагировали на выкрик Оксюморона. А вот в большой клетке с обезьянами творилось черт-те что. Приматы будто бы пытались повторить этот выкрик Оксюморона, бегая из угла в угол и бросая в воздух что попало под мохнатые руки. Хорей в отчаянии смотрела на испугавшихся животных, пока сзади снова не донеслось рычание: – Чёт я не припомню, чтобы ты материлась... Когда начала? Хорей с недоумением взглянула на Оксюморона. Она выпрямилась и твёрдым шагом направилась к нему. Оксюморон нахмурил тонкие брови, явно не до конца осознавая, что хочет делать Хорей. Когда девушка приблизилась к нему, она замахнулась и со всей акробатической точностью и силой зарядила рукой прямо по лицу уборщика. Оксюморон впал в ступор. – Мне ещё никогда не давали пощёчину... Хорей решила не отставать от очередных глупых слов Оксюморона и совершила ещё одну пощёчину, но уже левой рукой. Парень немного потёр левую щёку. – Сколько раз я тебе уже говорила?! – с пылкостью начала Хорей, но умеренно тихо, дабы ещё раз не распугнуть животных и не привлечь внимания других людей. – Что говорила? – тут Оксюморон поднял брови. – Да, действительно! Разве не тебе я говорила, чтобы ты больше перестал страдать хуйнёй рядом со мной! – Спокойно, тётя! – вновь зарычал голос Оксюморона. – Я тебя спросить хотел, что ты тут делаешь, а ты пощёчины раздаёшь. Вообще, по идее, я тебя должен прогнать, так как поставлен сюда мыть полы, а ты — посторонняя, – тон оксюморона сделался в тот момент повелительно-властным, будто бы у него есть полномочия выгонять кого-либо. – Я заменяю Савельича. – Так сразу бы и сказала! – Оксюморон вновь нахмурил брови, отчего вид его сделался злобным. Хорей немного выдержала паузу. – Для чего ты орал так? Да ты хоть знаешь... Тут Оксюморон сделал надменное выражение лица и промурлыкал, перебив Хорей: – Узбагойся ты. Всё я знаю, – Оксюморон пытался развернуться и уйти, но напоследок Хорей ему решила сказать: – Больше не разговаривай со мной. Оксюморон обернулся и посмотрел прямо в глаза Хорей. Его чёрные узкие глаза, будто бы азиатские, с презрением посмотрели на девушку. – Это ещё почему? – Потому что ты... пидорас... Уже меня заебал, – с неуверенностью ответила ему Хорей. Глаза Оксюморона ещё больше сузились в презрении и усмешке. – Ты такая милая, когда материшься. Оксюморон резко отступил назад и, держа ведро с водой и швабру в руках, уже проскочил к выходу из помещения для животных. Хорей настолько была преисполнена обидой и растерянностью из-за ответа Оксюморона, что не заметила, как тот уже ушёл, сказав ей на прощание: "Потом здесь уберу". Она даже не осмелилась что-нибудь сказать вдогонку последним омерзительным словам Оксюморона. И ведь действительно, маты ей были чужды. Она не умела материться так, чтобы её слова возымели больший вес, чем они есть на самом деле, ведь каждый раз, когда происшествие доходило до использования брани, Хорей чувствовала себя неуверенней. Но в случае с Оксюмороном ей даже было страшно отвечать ему, по неизвестной ей причине. Всякий раз когда она пыталась матом говорить при Оксюмороне, её сердце начинало биться сильнее. Она настолько привыкла быть в образе некоего ангела, что не знала, как защитить саму себя от нападок должным образом. Внезапно Хорей услышала, как сзади хлопнула дверь коморки. Через чёрный ход в помещение для животных тихонько, на цыпочках вошёл Савельич. Хорей тут же взглянула на него. Мужичок шустро прошёл в помещение и сел на табуретку, стоявшую рядом с дверью. Хорей сразу же поняла, что Савельич слышал её разговор с Оксюмороном, и её веснушчатое лицо покрылось розовой краской стыда перед старшим человеком, которому пришлось услышать мат из её уст. Но на лице Савельича не было ничего похожего на презрение к Хорей, наоборот: он смотрел на неё любопытными глазками и с лёгкой улыбкой, показывающей, что он понимает её и не собирается за что-то ругать. Более того, на лице Савельича было такое, что говорило за него, нечто вроде "У меня нет права тебя осуждать, не отец же я тебе". Эта мягкость бородатого лица Савельича заставила Хорей немного успокоиться. – Ну и как ты тут? – с небольшой хрипотой и спокойствием спросил Савельич. – Всё хорошо, – ответила Хорей с дрожащим, почти плачущим голосом. Савельич достал из широкого кармана своих брюк термос. Он открыл крышку, и в неё стал литься чёрный чай, от которого исходил пар, как от кипящего котла. – Ну, а отчего же уборщик не идёт? – Да бесит он меня... – Ясно. – Савельич сделал глоток. – Со мной-то он тих, да покладист. А я говорил им, чтоб девчонку-то не ставили вместо меня... И тут Хорей взорвалась. – Да всё хорошо, Игнат Савельич!!! Не видите что ли? Работаю! – и Хорей с прослезившимися глазами открыла дверцу клетки и бросила на пол кусок мяса, а после резко закрыла. Медведь, который сидел в клетке, зло посмотрел на девушку. После грома Хорей обезьяны вновь стали кричать и беситься. Тут Савельич на них посмотрел, встал и прыгающими шагами вплотную подбежал к их клетке. Он приложил палец к губам и чшикнул. Обезьяны магией Савельича резко успокоились и расселись по своим местам. Савельич улыбнулся, поправил картуз и вновь сел на табуретку. Хорей смотрела на Савельича. Слёзы понемногу отступали, но краснота в глазах осталась. Всё же по её щекам, где были въевшиеся в кожу фиолетовые слезинки-треугольники, текли настоящие слёзы. – Будешь чаю? – вдруг вырвалось у Савельича. Его простота очень подкупала Хорей. Но в тот момент она особенно подействовала на девушку. Её грусть стихла. Он посмотрела на своего бородатого коллегу и кивнула. Савельич достал из второго кармана вторую крышку, уже от другого термоса, и в нее тоже быстро был налит чай. Мужчина встал с табурета, и, чуть-чуть пригнувшись, одной рукой, словно официант, подал Хорей крышку с чаем. Тот был горячим, но это только хорошо действовало на неё. Она продолжала стоя пить чай около двух минут. Вернула крышку Савельичу, буркнув ему тихое "спасибо". А Савельич ей ничего не говорил. Он понимал, что Хорей сейчас не до разговоров, а уж тем более до разговоров об Оксюмороне. Наконец, все животные были накормлены, а слон Сиам вымыт. Всё это время Хорей не разговаривала с Савельичем. Тот лишь изредка покашливал, ибо всё ещё болел. Так как Оксюморон так и не пришёл убирать к зверям, Хорей чистила помещение сама. В итоге, ещё раз покормив, перетащив пищу для животных в хранение и тому прочее, Хорей не заметила, как уже стемнело, а это значило, что она могла идти домой. Все действия она делала под присмотром Савельича, который ничего так и не говорил ей за весь тот день. Закончив свои последние дела, Хорей пошла в подсобку, где сидел Савельич. Ему стало дурно, и дабы не заразить Хорей или животных он переместился в подсобку. Когда Хорей туда вошла, Савельич дремал на стуле. Она притронулась к его плечу рукой и тот моментально дёрнулся, открыв глаза. – Я всё закончила. Я ухожу. – А! Да-да, я тоже выхожу. – Савельич вздыхая встал. Он протяжно зевнул и обратился к Хорей. – С Сиамом никаких трудностей не возникло? – Нет, он как всегда. Чистюля он! – лицо её осветилось искренней улыбкой. Она вспомнила смешную историю мытья Сиама и усмехнулась. Но Савельич прервал эту улыбку острой иглой для Хорей: – Оксюморон не заходил? Некогда улыбающееся лицо Хорей отрицательно закивало, зашевелив рыжие волосы. – Ты меня послушай, – сделав жест, произнёс Савельич. – Ты с ним не стесняйся. С ним глаз да глаз нужен! Хорей посмотрела на него и ответила, но уже более спокойно, нежели в прошлый раз: – Я не могу с ним иначе, всё без толку. Савельич, словно мудрец почесал бороду. – Тогда не говори с ним, или говори мало. А как до дела дойдёт, так он как миленький за дело, да не будет язвить. Деревенская простота Савельича даже умиляла Хорей. Она знала, что его совет не поможет ей в непростых натянутых отношениях с Оксюмороном, но искренность Савельича всё же воодушевляла акробатку, и вместо того, чтобы просто поблагодарить старика за совет, она обняла его. Савельич ответил тем же, и пусть эти объятия были без особого повода, его борода стала шире, что являлось признаком его широчайшей улыбки.

***

Пока Хорей собиралась, Савельич уже ускакал к себе домой, сказав, что он всё же будет лежать и выздоравливать, потому приходить какое-то время не будет. Хотя на его решение повлияла сама Хорей, потому что она вновь долго уговаривала его не приходить на работу и выздоравливать, превозмогая рвение увидеться со зверьми. Хорей вернула ключи заместителю и вышла на крыльцо цирка. Холодный воздух ударил ей в нос. Пускай кофта была и тёплой, но нужно было поторапливаться и идти быстрее, дабы не замёрзнуть. Хорей поправила сумку на плече, сунула руки в карманы и двинулась домой. Но в аллее цирка она увидела странный чёрный силуэт, сидящий на скамейке под елью. Она даже не придала этому значения и собиралась просто пройти мимо, но чёрный силуэт встал со скамейки и быстро подошёл к девушке, которая, испугавшись, остановила шаг. – Привет, – прорычал голос. Хорей закатив глаза и с вновь испорченной интонацией, спросила: – Что на этот раз? – устало спросила она у силуэта. – Я хотел бы извиниться, – сказал Оксюморон. Хорей вспомнился совет Савельича, но решила вновь действовать по-своему. – Мне не нужны твои извинения, — сделав акцент на слове "твои" Оксюморон, которого теперь Хорей, привыкшая к темноте, могла увидеть, вдруг ни с того ни с сего протянул ей к лицу руку с ромашками. Этот знак внимания от Оксюморона был непонятен, так как она вовсе не собиралась его прощать. При том, что даже такой жест возможной доброты в исполнении Оксюморона превращался из простой вежливости в нелепость. Ибо ромашки эти наверное были грубо сорваны с какой-нибудь клумбы, что Хорей крайне не одобряла. Она взяла самодеятельный букет ромашек и, заметив, что ромашек было чётное количество, устало промолвила: – Но мне всё равно не нужны твои извинения. – Почему же? Хорей не понимала, то ли Оксюморон снова шутит, то ли он и вправду не понимает. – Потому что даже я тебя прощу, ты всё равно потом будешь... – Хорей хотела сматериться, но, вспомнив слова Оксюморона в животном помещении, решила не делать этого. – Действовать на нервы. – Не буду! – Будешь, – голос Хорей стал злее, однако она всё равно старалась сохранять спокойствие в лице. – А вот я тебе пообещаю, поспорим? Хорей любила спорить, конечно же в пределах приличия, но в обществе Оксюморона её охота к спорам и играм не просыпалась. Она ощутила слабость у себя в груди и, вздохнув, пошла дальше по аллее, обогнув Оксюморона. Тот молча лишь последовал вместе с Хорей. Она ощутила душевную тошноту от присутствия этого человека и ускорила шаг. Однако Оксюморон не отставал. – Отстань от меня, пожалуйста, мне неприятно находиться рядом с тобой. Оксюморон цокнул. – Ты же вроде такая добрая на вид, а ведёшь себя как... Хорей уже ничего не говорила, она ожидала от него что угодно и была готова выслушать любые глупости циркового уборщика, лишь бы не говорить с ним. Его заносчивость приводила Хорей в ещё большую душевную подавленность. – А ладно, забей, вроде ведёшь себя как обычно. "И на том спасибо" – пронеслось в мыслях Хорей. Они шли молча. Иногда Оксюморон выдавал нелепые фразочки, на которые Хорей уже не обращала внимания. Они перешли дорогу и оказались перед торговым центром, который стоял на углу большого перекрёстка. Хорей чувствовала злобу и неприязнь к Оксюморону, который продолжал идти с ней. Она очень хотела повторить утреннюю пощёчину, но не решалась это делать на глазах нецирковой публики. Она молила пустоту в своих мыслях, чтобы кто-нибудь ей пришёл на помощь и этот кто-нибудь помог ей отцепить Оксюморона от себя. И чудо сбылось. Из парадного входа торгового центра чуть ли не выпала девушка. Она чуть пошатнулась и почти не упала на лестницу. На ней была кожаная куртка, по-видимому, мужская, облегающие джинсы и сапожки. Её причёска напоминала то ли маллет, то ли просто взъерошенные патлы. Девушка выровнялась. Её губы держали сигарету. В руках у неё были ключи и зажигалка. Она приняла очень странную развязанную позу и посмотрела с лестницы на прохожих, словно царь, смотрящий на своих поданных с высокого трона. Тут девушка взглянула на Хорей и глаза её раскрылись шире, а рот чуть приоткрылся, но продолжая держать сигарету. – Хорей! – крикнула девушка, и рванула с лестницы, споткнувшись и влетевши в Хорей. Несмотря на то, что девушка была выше Хорей, акробатка смогла устоять на ногах и даже поймать странную барышню. Лицо девушки поднялось, а тело выпрямилось. Обе посмотрели друг на друга, а рты их расширились в улыбках. Девушки сцепились в объятиях, а черновласая девушка даже немного умиляюще провыла.