я умираю для тебя

Коул всегда считал себя скалой. Не просто метафорой силы, а настоящим, непоколебимым фундаментом, на котором держалась вся их разношерстная и порой чересчур шумная команда. Если Ллойд был душой и надеждой, направляющей их свет, а Зейн – безупречным разумом, вычисляющим вероятности победы, то Коул был тем самым стальным стержнем, который не давал этой конструкции рухнуть под весом ответственности. Он был тем, к кому шли, когда земля уходила из-под ног. Тем, кто подставлял плечо, когда остальные выдыхались. Но у скал есть одна пугающая особенность, о которой редко пишут в учебниках по геологии: если внутри монолита начинает расти трещина, она делает это в абсолютной тишине. Глубоко под поверхностью, скрытая от солнечных лучей и любопытных глаз, она медленно разрывает камень изнутри. Она растет незаметно, миллиметр за миллиметром, питаясь давлением и временем, пока в один трагический день всё не рухнет с оглушительным, сокрушительным грохотом, превращая величие в пыль. Его личной трещиной был Кай. Кай был всем тем, чем Коул никогда не мог стать, и, возможно, именно поэтому он так безнадежно в нем утонул. Мастер Огня был импульсивным, колючим, невыносимо ярким и совершенно, ослепительно живым. Он был стихией, которую невозможно обуздать или запереть в рамки приличий. Каждый раз, когда Кай входил в комнату, пространство вокруг него словно деформировалось. Температура в помещении, по ощущениям Коула, мгновенно подскакивала на несколько градусов, заставляя воздух становиться густым и труднопроходимым для легких. Для всех остальных это был просто Кай – их верный брат, вечно поправляющий прическу, спорящий по пустякам и готовый броситься в пекло ради семьи. Но для Коула каждое его появление превращалось в изощренную, ежедневную пытку, которой он добровольно подвергал себя снова и снова.

***

– Эй, Коул! – Голос Кая ворвался в его мысли, как вспышка магния. Диван жалобно скрипнул, когда Кай бесцеремонно плюхнулся рядом. Он сел слишком близко – так, что их плечи соприкоснулись, и через плотную ткань кимоно Коул почувствовал этот невыносимый жар. Это не был жар стихии, это было тепло живого человека, которое обжигало сильнее любого лавового потока. –Ты видел, как я уложил тех тренировочных роботов сегодня? – Кай так активно жестикулировал, что едва не задел нос Коула. Его глаза азартно блестели. – Зейн сказал, что я побил свой собственный рекорд на целых три секунды! Три секунды, чувак! В нашем деле это целая вечность. Я двигался так быстро, что сам себя едва видел. Коул не отрывал взгляда от книги. Он даже не помнил, как называлась эта глава, потому что буквы на странице уже давно превратились в хаотичное месиво черных пятен. Всё его существование в этот момент сосредоточилось на одной-единственной точке – там, где его левое плечо прижималось к правому плечу Кая. От Кая пахло так, как пахнет только он: терпким дымом костра, дорогим гелем для волос, острой смесью адреналина и чем-то неуловимо «солнечным», будто он весь день впитывал в себя ультрафиолет. Этот запах пробирался Коулу под кожу, растекался по венам, заставляя сердце биться в предательски неритмичном, болезненном темпе. Каждый удар отдавал в ушах глухим молотом. Спокойно. Дыши. Ты – камень. Ты не должен чувствовать. –Видел, Кай. Молодец. – коротко, почти сухо ответил Коул. Он старался, чтобы его голос звучал так же ровно и беспристрастно, как скалы, которые он призывал на поле боя. Никакой дрожи. Никакой слабины. –«Молодец»? И это всё, что ты мне скажешь? – Кай возмущенно выдохнул и шутливо толкнул его локтем в бок. Для Кая это был привычный жест дружеской фамильярности. Для Коула – удар под дых. – Раньше ты бы обязательно подколол меня, сказал бы, что роботы были в режиме энергосбережения, или предложил бы пари на завтрашний спарринг. Ты какой-то странный в последнее время, – Кай прищурился, заглядывая Коулу в лицо, пытаясь поймать его взгляд. – Угрюмый даже по своим меркам. Мы уже неделю не выбирались в город за пиццей. Эй, Мастер Земли, ты там не превращаешься в ископаемое? Может, тебе нужно больше торта? Или, наоборот, меньше тренировок? Ты совсем себя загонял. Коул наконец нашел в себе силы закрыть книгу. Громкий хлопок страниц прозвучал в тишине монастыря как финальный аккорд. Он медленно повернул голову и посмотрел на Кая. Тот улыбался – той самой дерзкой, самоуверенной и чертовски обаятельной улыбкой, от которой у Коула каждый раз перехватывало дыхание и слабели колени. В уголках глаз Кая собрались мелкие, едва заметные морщинки, свидетельствующие о его привычке постоянно щуриться от яркого света или собственного смеха. На переносице белел крошечный, почти незаметный шрам – память об их первой миссии, когда Кай был слишком самонадеян. Коул знал каждое пятнышко на этом лице. Каждую неровность, каждый изгиб его губ. Он изучил его внешность так, как опытный картограф изучает неизведанные, опасные земли, о которых мечтает каждую ночь, надеясь однажды назвать их своими. Но эти земли были заповедными. Они принадлежали всем – команде, Ниндзя-Сити, Скайлор, – и одновременно никому. Только не ему. – Я просто устал, Кай. Иди приставай к Джею, он наверняка оценит твои три секунды, – Коул попытался встать, но рука Кая, внезапно легшая на его колено, удержала его на месте. –Да брось, Джей занят по уши. Он пытается впечатлить Нию каким-то новым навороченным изобретением для её байка. Зная Джея, эта штука либо заставит мотоцикл летать, либо взорвется через пять минут, окрасив всё вокруг в ярко-синий цвет. Ему сейчас не до моих рекордов, – Кай закинул руки за голову, окончательно занимая всё пространство на диване и вынуждая Коула оставаться в этой опасной близости. – А мне скучно. И ты – мой лучший друг, Коул. Кому еще мне хвастаться, если не тебе? Ты всегда говоришь правду, даже если она мне не нравится. Лучший друг. Эти два коротких слова, произнесенные с такой легкой и искренней теплотой, ударили Коула сильнее, чем молот любого врага, с которым они когда-либо сталкивались. Они были его охранной грамотой, позволяющей находиться рядом, делить завтраки и прикрывать спину в бою. И они же были его смертным приговором, чертой, которую он не имел права переступать. Кай смотрел на него с таким доверием и простотой, что Коулу на секунду захотелось закричать. Выплеснуть всё то, что копилось годами под этой невозмутимой маской. Рассказать, как он ненавидит это слово – «друг». Как он задыхается в его присутствии. Как он мечтает, чтобы Кай смотрел на него не как на «надежную опору», а как на человека, без которого невозможно дышать. Но Коул только сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Он был скалой. А скалы не кричат. Они только медленно, в полной тишине, рассыпаются в прах. –Рад за тебя, Кай, – выдавил он из себя, чувствуя, как внутри всё выгорает дотла. – Правда. Он всё-таки поднялся и быстро вышел из комнаты, не оглядываясь. Он знал, что если обернется и увидит недоуменный, слегка обиженный взгляд Кая, то его «фундамент» окончательно рухнет прямо здесь, на ковре гостиной.