Око безумца

Утро. Мои личные покои. Солнце, наглое и равнодушное, пробивалось сквозь высокие, узкие окна, разрезая полумрак комнаты пыльными лучами. Оно освещало парящие в воздухе пылинки, суровую простоту обстановки и его. Он лежал на моей кровати, все еще погруженный в глубокий, неестественный сон, который обеспечивало зелье. Одежда на нем была помята, черные волосы растрепаны и прилипли ко лбу. Он выглядел моложе. Беззащитнее. Как тот самый мальчишка, который впервые переступил порог Хогвартса, не ведая, какие демоны его здесь ждут. Я не спал. Просидел всю ночь в кресле у камина, который так и не разжег, наблюдая за ним. Каждый его вздох, каждое легкое движение под пледом отзывались во мне глухим эхом. Прошлой ночью не было места гневу или желанию. Был только леденящий, всепоглощающий страх и гора вины, под которой я был погребен заживо. Я видел это снова и снова: блеск лезвия, пустоту в его глазах, свое собственное отражение в них – не спасителя, а тюремщика, доведшего узника до последней черты. Теперь, в холодном свете дня, страх сменился другим чувством – тяжелой, неотвратимой ответственностью. Игра, какой бы извращенной она ни была, закончилась. То, что началось сейчас, было чем-то другим. И я понятия не имел, как в этом действовать. Он зашевелился. Сначала едва заметно, потом глубже вздохнул, и его веки задергались. Я замер, чувствуя, как все внутри сжимается в тугой комок. Вот он. Пробуждение. Его глаза открылись. Не сразу, медленно. Он смотрел в потолок несколько секунд, словно не понимая, где находится. Затем его взгляд медленно пополз по комнате, пока не остановился на мне. И в них не было ни пустоты, ни ярости, ни даже страха. Была лишь усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. Он не сказал ни слова. Просто смотрел. – Ты… – я начал и тут же запнулся. Мой голос, обычно такой уверенный и острый, прозвучал хрипло, неуверенно. – Ты выпил сильнодействующее седативное зелье. Его эффект еще некоторое время будет ощущаться. Головокружение, слабость. Он медленно кивнул, как будто это было единственное, что он был способен сделать. Потом попытался приподняться на локте, но рука дрогнула, и он снова рухнул на подушку. – Не двигайся, – сказал я резче, чем планировал, и поднялся с кресла. Я подошел к небольшому столику, где стоял кувшин с водой и простой глиняный стакан. Налил воды. Руки не дрожали. Это было маленькой, жалкой победой. – Пей. Медленно. Я поднес стакан к его губам, поддерживая его голову другой рукой. Он сделал несколько мелких глотков, потом отстранился. Его взгляд упал на мою руку, все еще обхватывающую его затылок. Я тут же убрал ее, как будто обжегшись. – Забини и Малфой, – произнес я, возвращаясь к своему креслу, но не садясь, а стоя перед ним, как обвиняемый перед судом, – отправлены в Запретный лес. Их наказание уже началось. Что касается тебя… – я сделал паузу, подбирая слова, которых у меня не было. – Официально ты был занят особой, секретной работой по моему поручению. Никто не задаст вопросов. Твои… занятия… в моем кабинете отменяются. Он смотрел на меня, и в его усталых глазах что-то мелькнуло. Не облегчение. Скорее, недоумение. – Почему? – прошептал он. Его голос был тихим, разбитым. – Вчера… я… – Вчера ничего не было, – перебил я его, и в голосе снова зазвучали стальные нотки, но на этот раз они были направлены не на него, а на саму реальность, которую нужно было переписать. – Ты упал в обморок от переутомления. Я оказал медицинскую помощь. Все. Он отвернулся к стене, но не стал спорить. Возможно, у него не было на это сил. Возможно, он понимал, что эта ложь – единственный мост, по которому можно вернуться обратно. – Я не могу… – он начал и снова замолчал, сжав кулаки под одеялом. – Я не могу так продолжать. Ни с тобой. Ни с ними. Ни с этим всем. В его словах не было истерики. Была констатация факта. Как диагноз смертельной болезни. Я подошел к кровати и сел на край, не касаясь его, но так близко, что чувствовал исходящее от него тепло. – Слушай меня, – сказал я, глядя не на него, а на свои собственные руки, сцепленные на коленях так, что костяшки побелели. – То, что было между нами… Это была ошибка. Моя ошибка. Я использовал твою боль, твою… одержимость, чтобы… – я заставил себя выговорить это, – чтобы играть в игры, в которые у меня не было права играть. Я видел в тебе не человека. А отражение своих собственных демонов, вызов, игрушку. И за это… – мой голос прервался. Я сглотнул ком в горле. – За это нет прощения. В комнате повисла тишина, такая густая, что в ушах звенело. – Я тоже… – тихо начал он, все еще глядя в стену. – Я тоже не… не знал, что делаю. Мне просто… было больно. И я думал, что если будет еще больнее, то первая боль забудется. – Это не работает, – коротко бросил я. – Я мог бы тебе это сказать, но предпочел показать. Как дурак. Наконец он повернул ко мне лицо. Глаза все еще были усталыми, но теперь в них читалось мучительное, неотступное любопытство. – А что… что работает? Я посмотрел на него. Настоящего. Не Поттера-героя, не Поттера-жертву, не Поттера-желаемый объект. А на Гарри. Запутавшегося, искалеченного войной мальчишку, который, как и я, не знал, куда деть свою боль. – Не знаю, – честно ответил я. И это, наверное, была самая честная фраза, которую я произнес за последние двадцать лет. – Но начинать, наверное, стоит с того, чтобы перестать причинять друг другу боль. Даже если кажется, что это единственный язык, на котором мы умеем разговаривать. Он молчал. Потом медленно кивнул. – А что будет… с нами? Вот он. Главный вопрос. Тот, на который у меня не было ответа. «Нами» не существовало. Были лишь обломки и раны. – Я не знаю, – повторил я. – Но сегодня… сегодня ты останешься здесь. Отдохнешь. Никаких зелий, кроме тех, что вылечат твою руку и твой сон. Никаких… требований. А завтра… завтра мы решим, что делать с завтра.

***

**Следующие несколько часов.** Тишина в комнате была иной. Не враждебной, не напряженной. Она была уставшей. Тяжелой, как влажная шерсть, обволакивающей и приглушающей все резкие углы реальности. Он снова погрузился в сон, но уже не тот, глубокий и искусственный, а поверхностный, тревожный. Временами он вздрагивал, бормотал что-то несвязное, его пальцы судорожно сжимали край одеяла. Я не уходил. Сидел в том же кресле, превратившись в статую из плоти и костей, на которую медленно, неумолимо давил груз произошедшего. Солнечные лучи поползли по полу, достигли кровати, коснулись его руки, лежащей поверх пледа. На бледной коже четко выделялась та самая точечная царапина – крошечная, почти невидимая, но для меня она была ярче любого шрама. Напоминание. И обвинение. Что мы делаем? Куда идем? Вопросы бились в черепной коробке, как летучие мыши в замкнутом пространстве, не находя выхода. Все, что я умел – отталкивать, причинять боль, контролировать через страх и унижение. Я был мастером в разрушении. Но как строить? Как залечивать раны, которые нанес сам? У меня не было инструментов. Не было карты для этой территории. Он пошевелился, и его глаза снова открылись. На этот раз в них было больше осознанности. Больше… присутствия. Он медленно сел, опираясь на подушку, и огляделся. Его взгляд задержался на мне, но в нем уже не было прежней пустоты или вызова. Было какое-то осторожное, исследующее недоумение. – Сколько времени? – спросил он хрипло. – Около полудня, – ответил я. Мой голос все еще звучал непривычно тихо в этой комнате. Он кивнул, потом посмотрел на свою руку, на царапину. Провел по ней подушечкой большого пальца. Я замер, следя за его реакцией. – Я… не помню, как лег, – сказал он наконец. – И не помню… всего. – Это действие зелья, – пояснил я механически. – И… шок. Он снова кивнул, но, казалось, не столько понял, сколько принял к сведению. Потом его взгляд упал на разбитые склянки у стола, которые я так и не убрал. На пустое место там, где вчера лежал нож. – Ты его сжег? – спросил он просто. – Да. Наступила пауза. – Хорошо, – прошептал он. И в этом «хорошо» было больше облегчения, чем во всех возможных словах. Мы снова погрузились в молчание, но теперь оно было другим. Не пустым, а… заполненным невысказанным. Признанием того, что произошло. И того, что произойти не успело. – Я не хочу умирать, – внезапно, очень четко произнес он, глядя не на меня, а в окно. – Вчера… это был не крик о помощи. И не шантаж. Это было… как будто я увидел дверь. И все во мне рванулось к ней. Потому что за ней была тишина. Мое сердце сжалось. Я знал эту тишину. Я жил с ней бок о бок долгие годы. – Это не тишина, – сказал я, и слова давались с трудом. – Это вакуум. И в нем ты задохнешься, даже не успев понять, что умер. Он посмотрел на меня. По-настоящему посмотрел. Как будто впервые. – А то, что было до этого? Между нами? Это что было? Не вакуум? Прямота вопроса ударила, как пощечина. Честный, без прикрас. – Это был пожар, – ответил я после паузы. – Который пожирал все на своем пути, включая нас самих. И тушили мы его бензином. Он усмехнулся. Коротко, беззвучно. Почти по-доброму. – Похоже на то. Я поднялся с кресла, не в силах больше сидеть. Подошел к окну, спиной к нему. Говорить было легче, не встречаясь взглядом. – Я не прошу прощения, – начал я. – Потому что то, что я сделал, не имеет прощения. Но я признаю свою… вину. Во всем. Я перешел все границы. Как преподаватель. Как… человек, который должен был быть старше и мудрее. – А я? – его голос донесся сзади. – Я что, невинная жертва? Я лез сам. Я провоцировал. Я использовал тебя так же, как ты меня. Чтобы забыться. Чтобы почувствовать что-то, кроме этого… онемения. Я обернулся. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел на меня без обвинения, но и без оправданий. Просто констатируя факт. В этом была какая-то новая, пугающая зрелость. – Значит, мы оба были и палачами, и жертвами, – резюмировал я. – Удобная формула для самооправдания. Но она не меняет сути. Я был тем, у кого была власть. И я ею злоупотребил. Самый черный позор для того, кто когда-то поклялся защищать невинных. Он покачал головой. – Я никогда не был невинным, Снейп. Даже до тебя. В его словах не было жалости к себе. Была та же усталая, беспощадная честность. – Что теперь? – спросил он снова, возвращаясь к главному вопросу. – Я не могу просто… вернуться. Как ни в чем не бывало. После всего. – И я не могу просто отпустить тебя, – вырвалось у меня. – Не после вчерашнего. – Я сделал паузу, собираясь с мыслями. – Официально – твои дополнительные занятия отменены. Ты будешь приходить сюда… как пациент. Для наблюдения. Никаких зелий, кроме лечебных. Никаких… контактов. Только проверки состояния. Так будет легче объяснить твое присутствие, если кто-то спросит. – А неофициально? – не унимался он. – Неофициально… – я вздохнул. – Неофициально, пока ты не научишься спать, не просыпаясь от кошмаров, и не перестанешь видеть в каждом блестящем предмете… выход, ты будешь под присмотром. Моим или… кого-то, кому я могу доверять. Мадам Помфри уже в курсе… части ситуации. Только медицинской части. Он широко раскрыл глаза. – Ты рассказал Помфри? – Нет деталей, – поспешно сказал я. – Только то, что ты в состоянии глубокого стресса, возможны… суицидальные мысли, и тебе требуется наблюдение. Она согласилась помочь. Она… хороший медик. И она умеет хранить тайны. Он откинулся на подушку, переваривая информацию. Видимо, мысль о том, что мадам Помфри в курсе его состояния, была для него почти так же шокирующей, как все остальное. – А ты? – спросил он снова. – Что будешь делать ты? Я посмотрел на него. На его изможденное лицо, на тень в глазах, на ту хрупкую, едва зародившуюся решимость жить, которая, возможно, была единственным, что у него сейчас оставалось. – Я буду здесь, – сказал я просто. – Потому что это я должен. И потому что… – я заставил себя договорить, – потому что я тоже не хочу, чтобы ты… ушел через ту дверь. Больше мы ничего не сказали. Но в тишине, которая снова воцарилась в комнате, уже не было отчаяния. И понимание, что впереди – долгий, трудный путь. Но, возможно, впервые за долгое время – путь куда-то, а не в никуда. Он снова закрыл глаза, на этот раз, кажется, просто чтобы отдохнуть от всей этой непосильной честности. А я остался стоять у окна и думал о том, что самое страшное, возможно, еще впереди. Потому что теперь нам предстояло научиться жить не войной, а перемирием. А перемирие, как известно, часто бывает тяжелее войны.