Око безумца

**Следующий день. Полдень.** Второй день после... инцидента. Воздух в Хогвартсе казался густым, насыщенным невысказанными словами и украдкой брошенными взглядами. Слухи о моем публичном унижении тройки разнеслись по замку со скоростью чумы. Я наблюдал за последствиями издалека, с высоты своего положения. Утром, проходя по коридорам, я видел, как Забини и Малфой, обычно такие надменные, шли с опущенными головами, избегая встреч со мной взглядом. Их высокомерие было слегка помято, но не сломлено. Они обменивались тихими, злыми шепотами, бросая в спину Поттеру, который плелся в нескольких шагах впереди них, взгляды, полные презрения — не к нему, а к ситуации, в которую он их втянул. Они видели в нем причину своих неприятностей. И это было хорошо. Пусть грызутся между собой. Сам Поттер... он был призраком. Он двигался механически, глаза смотрели сквозь людей и стены, лицо было маской из мрамора. Но это была не та окаменелая покорность, что была вчера. В его походке, в том, как он иногда останавливался и смотрел куда-то в пространство, чувствовалась странная, тревожная... ясность. Как у человека, принявшего какое-то ужасное, но окончательное решение. Это беспокоило меня больше, чем его слезы или ярость. На занятии по Защите (которую теперь вел я) он был сосредоточен до болезненности. Он выполнял все упражнения безупречно, даже когда я нарочно давал ему самые сложные, самые изнурительные задания. Он парировал заклинания, справлялся с иллюзиями, демонстрировал контроль над магией, который заставил бы похвалить даже самого придирчивого инструктора. Но делал он это молча, без тени прежнего огня или азарта. Как автомат. Как солдат, выполняющий приказ перед лицом неминуемой гибели. Когда я поставил перед ним боггарта, он даже не дрогнул. Существо метнулось, приняв образ... Дурслей? Нет. Волан-де-Морта? Нет. Оно замерло, превратившись в меня. Не в того Снейпа, который кричит на него в классе. А в того, что был в старом кабинете зельеварения — с горящими глазами, с руками, готовыми причинить боль или... нежность. Поттер посмотрел на это воплощение, и на его лице не было страха. Только усталое понимание. Он спокойно поднял палочку и произнес «Ридикулус». Боггарт-Снейп вдруг обрядился в нелепое розовое кружевное платье и начал неуклюже танцевать менуэт. Класс взорвался смехом. Поттер не улыбнулся. Он просто опустил палочку и отошел, дав место на помосте следующему ученику. Его взгляд на миг встретился с моим. Это было... невыносимо. Его покорность была оружием. После занятий я вернулся в свой кабинет. Предстояла вечерняя «сессия» с ним. Но сегодня я не чувствовал той леденящей ярости, что двигала мной ранее. Была лишь тяжелая, гнетущая усталость и какое-то смутное, неприятное предчувствие. Я знал, что он придет. И знал, что мне придется снова что-то делать, говорить, унижать. Цикл, из которого, казалось, не было выхода. Я подошел к окну, смотря на темнеющие окрестности. И увидел его. Он один шел по лужайке к озеру. Не к Запретному лесу, не к городу, а просто шел, медленно, словно вымеряя шагами тяжесть своих мыслей. Он остановился у воды и долго стоял неподвижно, глядя на темную гладь. Его силуэт казался хрупким и бесконечно одиноким на фоне огромного, сумеречного пейзажа. И в этот момент, против моей воли, сквозь все слои гнева, обиды и желания контролировать, прорвалось что-то иное. Что-то острое и щемящее, от чего сжалось горло. Он был сломан. Не мной, не войной, не своими неверными выборами. Он был сломлен этой игрой, в которую мы играли. Играли оба. И я, со всей своей мудростью и цинизмом, не знал, как ее остановить, не уничтожив нас обоих окончательно. Я отвернулся от окна. На столе лежал список ингредиентов для сегодняшнего «проекта» — зелья от ментальных паразитов. Ирония была горькой, как полынь. Я взял перо, чтобы что-то добавить, но рука замерла. Вместо этого я открыл потайной ящик в столе и достал оттуда маленький, неприметный флакон. Не яд. Не усилитель боли. Просто сильнодействующее успокоительное и регенеративное зелье, которое я варю для себя в особенно бессонные ночи, когда призраки прошлого становятся слишком навязчивыми. Оно снимало мышечные зажимы, успокаивало нервную дрожь, давало несколько часов глубокого, без сновидений сна. Я поставил флакон рядом с другими ингредиентами. Не как часть рецепта. А как... молчаливое предложение. Он, конечно, поймет. Он уже начал понимать слишком много. Сегодня вечером все будет иначе. Я не знаю, как именно. Но я чувствую, что баланс сместился. Игра в кошки-мышки зашла в тупик, где уже невозможно отличить кошку от мыши, палача от жертвы. Он придет. И я буду ждать

***

**22:00. Кабинет зельеварения.** Время, казалось, сжалось, превратившись в липкую, тревожную паутину ожидания. Я не стал создавать сегодня того же инфернального антуража. Кабинет был освещен обычным, ровным светом. Стол чист, ингредиенты для зелья от ментальных паразитов разложены в строгом порядке. И среди них, как чужеродный элемент, как белый флаг на поле боя, стоял тот маленький флакон с успокоительным. Я не прятал его. Пусть видит. Пусть гадает. Но когда дверь открылась и он вошел, все мои приготовления, все мои сложные расчеты разбились вдребезь. Он не просто вошел. Он вплыл, как призрак. Его бледность была нездоровой, фарфоровой, сквозь кожу на висках проступали синие прожилки вен. Глаза, такие живые и яростные еще вчера, сегодня были двумя пустыми, темными колодцами, лишенными дна. Он смотрел сквозь меня, сквозь стены, в какую-то свою внутреннюю бездну. В его руке, опущенной вдоль тела, он сжимал не школьную сумку, а небольшую, но отчетливо узнаваемую вещь — серебряный, изящно гравированный нож для вскрытия писем. Малфойский, без сомнения. Драгоценная безделушка. Или идеальное орудие. Ледяная волна, острее любого страха, прокатилась по моему позвоночнику. Это была не поза. Не театр. Это было что-то окончательное. Что-то из той категории вещей, после которых пути назад уже не бывает. Он остановился посреди комнаты, не дойдя до стола. Его взгляд медленно, с трудом фокусируясь, перешел с моего лица на разложенные ингредиенты, на тот злосчастный флакон. На его губах, сухих и потрескавшихся, дрогнуло что-то вроде тени улыбки. Горькой, понимающей. – Ментальные паразиты, профессор? – его голос был тихим, хриплым, лишенным всякой интонации. Как будто говорил не он, а эхо в пустой пещере. – Опоздали. Кажется, они уже съели все, что можно. Он поднял руку с ножом, не как угрозу, а как демонстрацию. Лезвие блеснуло в свете ламп. – Принес... для подготовки ингредиентов. На случай, если нужно что-то тонко нарезать. Или вскрыть. Я замер. Каждая клетка моего тела, каждый инстинкт выживания, отточенный годами в стане врага, кричал об опасности. Но опасность исходила не от него. Она исходила от того, что я видел в его глазах – полную, абсолютную потерю себя. Он был на краю. И этот блестящий кусок металла в его руке был не оружием против меня. Он был ключом. К двери, за которой ничего не было. Все мои планы, вся моя жестокость, все эти сложные ритуалы унижения рассыпались в прах. Передо мной стоял не дерзкий ученик, не похотливый юноша, не противник в извращенной дуэли. Передо мной стоял мальчик, которого я, своими руками, загнал в тупик, из которого, как ему казалось, был только один выход. Я сделал шаг вперед. Медленный, осторожный, как к дикому, раненому зверю. – Поттер, – сказал я, и мой голос, к моему собственному ужасу, потерял всю привычную ледяную резкость. Он был просто голосом. Низким, напряженным. – Положи нож на стол. Он покачал головой, почти нежно. – Почему? Боитесь, что я вас порежу? – Он коротко, беззвучно усмехнулся. – Не бойтесь. Я не для вас. Он для... более тонкой работы. – Гарри. – Его имя сорвалось с моих губ само по себе, против моей воли, как мольба. Я никогда не называл его по имени. Никогда. Это было нарушением всех правил, всей дистанции. Но в этот миг дистанция была смертельно опасной роскошью. – Положи. Нож. На стол. Сейчас же. Он смотрел на меня, и в его пустых глазах что-то шевельнулось – непонимание, может быть, удивление от того, что я назвал его так. Его пальцы разжались на долю секунды, но потом снова сомкнулись на рукояти крепче. – Вы хотели сломать меня, – прошептал он. – Поздравляю. У вас получилось. Осталось только убрать мусор. Это были не слова. Это был приговор. Себе. И мне. Дальше все произошло за какие-то доли секунды, но в моей памяти это растянулось на вечность. Он повернул нож, направив острие не на меня, а к своему собственному запястью. Движение было нерезким, почти обдуманным. Он не собирался драматично вспарывать вены. Он просто... собирался сделать надрез. Первый. Из многих. Я не думал. Я действовал. Мое тело бросился вперед с такой скоростью, на какую был способен. Я не пытался выбить нож заклинанием – я боялся, что любая магия, любое резкое движение спровоцирует его нажать сильнее. Моя рука стремительно метнулась и сжала его запястье как раз в тот миг, когда кончик лезвия коснулся кожи. Я почувствовал под пальцами напряжение его сухожилий, готовых провести лезвием по плоти. – Отпусти! – вырвался у него крик, полный нечеловеческой боли и ярости. Он попытался вырваться, но моя хватка была стальной. Другой рукой я обхватил его за плечо, притягивая к себе, пытаясь вывести из равновесия, оторвать от этого страшного, сосредоточенного намерения. – Нет! – рычал я ему прямо в лицо, и мое дыхание смешалось с его. Мы стояли так, сцепившись в немой, отчаянной борьбе не за победу, а за его жизнь. – Ты не сделаешь этого. Ты не посмеешь. Я не позволю. – Ты не можешь мне приказывать! – закричал он, и в его глазах брызнули слезы – первые за все эти дни. Слезы настоящего, первобытного отчаяния. – Ты уже все отнял! Что тебе еще нужно? Моей смерти? Так возьми ее! Добей! – Заткнись! – огрызнулся я, и мои пальцы все сильнее впивались в его запястье, пока не почувствовали, как нож наконец выскальзывает из его ослабевших пальцев и с глухим стуком падает на каменный пол. Звук был невероятно громким. Он обмяк в моих руках, как тряпичная кукла. Вся борьба, все напряжение ушли из его тела, оставив после себя лишь дрожащую, безвольную массу. Он не рыдал. Он просто стоял, прислонившись ко мне, его лицо было зарыто в складки моей мантии у моего плеча, а тело сотрясали беззвучные, судорожные спазмы. Он был разбит. Окончательно. Безнадежно. И я... я держал его. Просто держал. Одна рука все еще сжимала его запястье, на котором теперь был лишь белый след от давления и крошечная, точечная царапина от кончика лезвия. Другая обхватывала его за спину, прижимая ко мне. Я чувствовал, какой он горячий, как дрожит, как его сердце бьется бешено, как у загнанного зверя. Я зажмурился. Внутри была пустота. Пустота и оглушительный рев собственной вины. Я довел его до этого. Своей жестокостью, своими играми, своей неспособностью признать то, что скрывалось под маской ненависти и желания. Я чуть не стал соучастником его гибели. Мы стояли так, казалось, целую вечность. Наконец, когда его дрожь немного утихла, я осторожно, очень осторожно разжал пальцы на его запястье и отстранился, но не отпустил до конца, держа за плечи на расстоянии вытянутой руки. Он не сопротивлялся. Его глаза были опущены в пол. – Послушай меня, – сказал я тихо, и мой голос звучал чужим, сломанным. – То, что произошло здесь... этого не было. Ты меня понял? Ты ничего не делал. Нож упал. Ты понял? Он молча кивнул, все еще не глядя на меня. – Хорошо, – я сделал глубокий, дрожащий вдох. – Теперь... сейчас ты выпьешь то, что стоит на столе. Маленький флакон. Все до капли. Это не просьба. Это приказ. Он наконец поднял на меня взгляд. В его опустошенных глазах не было понимания, но была покорность. Он снова кивнул. Я подвел его к столу, взял флакон, вскрыл его и поднес к его губам. Он выпил, сморщившись от горького вкуса. Зелье подействовало почти мгновенно – его взгляд стал мутным, веки тяжелыми, тело еще больше обмякло. – Теперь, – продолжил я, все еще держа его, – ты пойдешь со мной. Не в общежитие. Не туда, где тебя будут спрашивать. У меня есть... комната. Ты останешься там. И проспишь. Проспишь до тех пор, пока не сможешь открыть глаза, не думая о том, как их закрыть навсегда. Понял? Он снова кивнул, уже почти не контролируя себя. Я подхватил его под руку, почти понеся, и повел к потайной двери в задней стене кабинета, ведущей в небольшие спальные покои, которые я использовал в редкие ночи, когда не мог вернуться в свои апартаменты. Я уложил его на узкую кровать, снял с него ботинки, накрыл тяжелым, шерстяным пледом. Он уже почти спал, его дыхание выравнивалось, становилось глубоким. Я стоял над ним, смотря на его бледное, беззащитное лицо, на котором наконец исчезли следы боли и напряжения. Затем я вернулся в кабинет. Поднял с пола изящный, зловещий нож. Сжал его в кулаке так, что гравировка врезалась в ладонь. Я подошел к камину и швырнул его в огонь. Пламя на миг вспыхнуло ярче, поглощая серебро и злой умысел. Я подошел к столу и смахнул на пол все приготовления для зелья от паразитов. Склянки разбились, порошки рассыпались. Потом я взял тот единственный флакон – тот, что был приготовлен для него – и поставил его в самое безопасное, самое видное место на полке. Завтра все будет по-другому. Должно было быть. Игра закончилась. Осталось только понять, что делать с уцелевшим.